Послевкусие на кончике языка

Life, what a strange time to be alive

Всем Паразитам, ночующим в Кишке, снятся вымершие нелетающие птицы. На стервятников они совсем не похожи: в красно-золотом оперении, юркие, вертлявые, прячутся в густой траве коридора и что-то клюют всей стаей. Почему-то совсем не хочется смотреть, что именно, и получается убедить себя, что они расклёвывают большую кофейную чашку. По ней бегут трещины. Пахнет кофе. Утром каждый просыпается или с тошнотой, или с брезгливостью. Хотя кому-то всё равно: Поганка равнодушно выныривает из своих балдахинов, дефилируя полуного в умывальник. Киви кривит рот в выражении невысказанной злости. На раннее утро, на непрошенные сны, на Шило, которая всем это кино организовала. — Ты отрава, Шило, — шипит хозяйка, пиная стул перед столом переговорки и падая на него. Ей тут же наливают свежий кофе из кофеварки. — Брось, минус на минус даёт плюс. Тебе для тонуса полезно, — мастерицу нисколько не мучает совесть. Она не спала вовсе, скурила добрую пачку дешёвых никотиновых палочек, которыми снабжают в промышленном масштабе. Такое количество самокруток не накрутишь, чтобы из-за какой-то бессонницы всосать разом. На запах кофе в переговорку подтягиваются все остальные. Сонные, с одним носком, с закрытыми глазами и всклокоченными волосами. Говорун не ночевал в Кишке — он говорит, что в стайной спят лишь те, кому больше некуда пойти. Шило думает, что он спит за диваном Перекрёстка и однажды это его укокошит. Летчик считает по головам и расставляет на столе маленькие чашки, ложки и сахарницу. Шило льёт всем по дозе. — Для какого тонуса? — в тоне Киви читается непроговорённое злое «дрянь». Она плюется этим шёпотом, принимает сунутую в зубы сигарету и затягивается ещё злее, чем говорит. Дым выдыхает в Шило. Щенок, любезно спустивший голову со своей верхотуры, зевает полной пастью. Громко, достаточно, чтобы сигарету Киви пустили по кругу проснувшимся и курящим, а сама она клюнула чашку и залпом опрокинула в себя подостывший кофе. Манул всегда было не интересно встревать в чужие распри, хоть она слушала очень внимательно. Для неё в ведро закинули кипятильник — будет чай. Будет ароматно пахнуть, перебивая перегар и оскаленные, сексуально напряжённые утренние перекидывания фразочками. Лучик в своей ночнушке-маечке забирается рядом с Манулом, подтягивает коленки к подбородку и утыкается в них носом. Шумно дышит. Ей нравятся странные вымершие птицы, нравится запах кофе, ей мало чего в этой жизни не нравится. Кроме того, что жизнь эта скоро закончится. И как-то так громко ей об этом думается, что маленький магнитофон на подоконнике перестаёт ловить волну, замолкает фоновая трескотня дикторов, и все за столом тоже притихают. — Оставьте мне кофе! И никого не прибейте! — словно почувствовав, кричит из умывальника Поганка, и Летчик отмирает, вращает антенну, выходя на новую частоту. «... said they call it stormy Monday, But I said Tuesday's just as bad. I said they call it stormy Monday…» Радиоприёмник хрипит заунывный блюз, Шило думает — чертов знак на день грядущий; Киви, ловя эти суеверия, плюётся кофейной слюной в пустую чашку; Лучик, подумав, что ей лучше ни о чём не думать, зачёрпывает чашками кипяток себе и Манулу. Манул — тёмная лошадка, закутанная в платки, — нечитаема, как глухая стена. Может, она думает о том, что микроапокалипсис уже опустился на Дом и дальше будет только хуже, а кончится это взрывом. Может, и не думает. Ближе к завтраку все помылись (под ругань Поганки о воняющих пастях и грязных руках с микробами за столом), оделись (под рычащие аргументы о том, что эксгибиционистам добавят полоску в дело, хотят они того или нет) и вышли. Кишка вздохнула облегчённо. Вернувшийся Говорун остался там, охранять и ждать бутербродов в бумажных пакетиках. Вереница таких разных Паразитов протянулась по коридорам похоронным маршем. Киви понеслась первой, на своих-то роликах; за ней под руку с Манулом хромала Поганка; следом вприпрыжку скакала Лучик; Летчик и Щенок, тихо пересчитывая свои дела по пальцам, после. Звук нашлась на входе в Правый и вцепилась в локоть Лучика. Шило шкрябала последней, гадая, из какого угла выползут Пух и Пыльник. Тогда душа встанет на место, зная, что каждый из своих эту ночь пережил. Ну, знаете, у Паразитов всякое бывает. Никто давным-давно не удивляется спектру всевозможного пиздеца. У двери в столовую Киви встала на ручник. Подхватила пяткой открытую Поганкой дверь и осталась держать её, пока на запах яичницы не слетится каждый Паразит. Только Шило остановится рядом, запустив руки в карманы широких шорт. — Я пойду за плеером. Забыла. Киви щурится подозрительно. Продолжает держать дверь, типа, заходи и не выёбывайся. — Прям в бассейне забыла. Боюсь, промокнет. Киви поджимает губы. Смотрит на Шило всё так же — в упор. — И сломается. Техника с водой не дружит, прям как я. Пойду, приятного аппетита. Скоро буду. Туда и назад. Киви не поверила ни единому слову. Но поехала за стол, просто на Шило забив. Она же, в свою очередь, развернулась на пятках угг и широким шагом пошла назад, на Перекрёсток. В её голове одна мысль перекрывала другую: актовый зал, пока не набежали рептилии, кино, автоматы. Быстренько гляну, приключение на пять минут, чисто для спокойствия душевной, блять, организации. Поспешила. Если бы не спешила, то узнала бы, что Пух и Пыльник добрались до стола Паразитов первыми. Киви зарулила на свой угол под привычную ругань Курочек о том, что на роликах хорошие детки по столовой не катаются. Киви не была хорошей деткой, а вот вой тучных, внушающих страх женщин любила. Они ей очень нравились, эти строгие Курочки. — Доброе утро, — меланхолично обозначил Пух, закидывая в рот помидорку. — Спорное заявление, — выразила мысль Киви, тратя весь словарный запас на это утро. Столовая жила и шумела. Младшие делились на группы, варьировались размерами. Были совсем младшие, даже по меркам младших, а были те, кто знал: в конце этого лета они сами станут старшими. Старшие, хоть и не все, их не любили. Так, как может увядающий цветок не любить молодой росток, который только начал свою жизнь, в то время как твоя собственная подходит к концу. У них, будущих старших, что-то происходит — так бывает всегда. Свои собственные интриги и скандалы, своя магия, свои игры и своя иерархия, о которой им — старшим, богам, сидящим далеко-далеко от столов будущих старших, — известно только косвенно. Только то, что они сами способны разглядеть, если дадут себе труд присмотреться. Три стаи будущих старших, две стаи лупоглазых мальков. Первые ощетинились с полгода назад, обросли обвесами и расточками, шипами на плечах курток и белилами на щеках. Состряпали собственный мир, потому что разбились об острые углы и всё поняли. Хотя это значит лишь то, что не поняли ничего. А малышня прижимает к животам мягкие игрушки, ставит на стол старенькие машинки, клюют яичницу лениво, ещё не до конца проснувшись. Они не понимают, почему у их старших, которые до сих пор младшие, синяки тут и там, почему они бросают на соседние столы злобные взгляды. Почему иногда, ловя момент, когда курочки отвлечены, бросаются с остервенением капустой и пельменями в соседние лица. Старшие тех, кто старшие для совсем младших, понимают. И от этого становится кислее. — Чудной мне приснился сон, — решает поделиться Летчик, которому до этих кислых мыслей дела нет, — Как будто… Временами всем вокруг казалось, будто Летчик прилетел с настолько далёкой планеты, что понять его выйдет, разве что, у марсиан. Он — тот случай, когда не гадаешь вовсе, что вросло первым: ты в кличку или кличка в тебя? Летчик упал, разбился, подтянул свои детские коленки и вздохнул. Понял он, что упал и разбился, далеко не в тот день, когда это произошло, а ближе ко времени, когда их выпуск сам становился старшими — до того ходил, как будто оглушённый кастрюлей по голове, и смотрел на мир прищуренными глазами. Летчик — это диагноз. И он не лечится. Щенок зацепил пальцами помидорку и вставил её Летчику в рот, как поросёнку — яблоко. — Забудь уже, велика беда — приснилось. Всем нам что-то снится. — Щенок же с самого детства не мог понять, почему это происходит именно так. Почему иногда всем им снятся одни и те же сны, хотя никто не говорит об этом, просто кожей чувствуешь, когда открываешь глаза, ведь ты проходил это не один раз; почему неясная, полубредовая побрякушка, сделанная определёнными руками, внезапно работает как и должна. Он знал, из-за кого. Их в стае было по пальцам сосчитать, если не брать в расчёт то, что каждый из Паразитов на многое горазд. Но он не знал почему. Сначала задавал вопросы или упрямо вынюхивал самостоятельно, но не так уж и много потребовалось острых углов, чтобы понять скромную и злую истину. Не на все вопросы есть ответы. А те, что интересуют его, ему дали давным-давно — и он их не понял. Перебрал и препарировал всё, что не смог осознать вовремя, мысленно тысячу раз. Пробовал записывать. Пробовал шептать. Но нить, серебряный кончик мышиного хвоста, никогда не была близко. Кроме как когда его берут за руку и ведут, точно слепого, новорождённого щенка. Это обиднее всего. Это он запретил и сбежал, поджав хвост, года назад. Поганка филигранно откусила хлеб, на который намазала масло. — Какие планы на сегодня, мои милые жутики? — Киви, упавшая в тарелку лицом для поедания завтрака, мрачно подумала: не сдохнуть и никого не убить. Звук от этих чужих мыслей подавилась, похлопала себя по груди и нахмурила брови сразу на всех. Потому что никогда не знаешь, кто тебя подвёл именно сейчас. — Лично у меня в планах блаженное нихуя, — сказала Звук и провела вилкой по дну тарелки, устраивая маленькую пытку Звуком. Чтоб неповадно было тому, из-за кого она подавилась. — Мы с Пыльничком… Дома ради, дорогая, ты хочешь, чтобы началась буча? — Пух собирался ответить, но сморщился, как сухофрукт, под этот утренний блэк-метал. Ему всегда больше нравился джаз. А буча могла бы начаться. Потому как в радиусе слышимости хватает невротиков, для которых такие шумы — красная тряпка. Но Курочки научены, они знают, когда нужно показаться в поле зрения. Соседний стол — оплот невменяемости по меркам Паразитов, что говорит само за себя. Гвоздички, мнящие себя царями зверей, а по сути просто мелкие сошки, которых лучше не трогать, чтобы не воняло. Они разом глянули на стол Паразитов, попытались возникнуть, кидая какие-то невнятные полу-дерзкие, полу-ироничные фразочки. Сначала смотрят плохие фильмы, а потом пытаются подражать не в меру крутым главным героям. Получается плохо. Неразумные с Гвоздичкового стола зашлись рыданиями: их стали лелеять, нежить и вызывать рвотный рефлекс у любого, кто стал бы наблюдать за ними слишком пристально. Паразиты, пусть и маньяки, но не мазохисты — никто из них так над собой издеваться не стал. — Так, успокоились, — Поганка подняла тощие руки над головой и похлопала, меняя точку концентрации. Ведь терять равновесие с самого утра — плохая затея. — Вношу предложение: всем вместе пойти на Костровую к темноте. Манул булькает в какао согласно. Лучик, решив, что и та подавилась, хлопает её быстро по спине. На самом деле, не случилось ничего страшного. Всего-лишь какао брызжет в разные стороны, пачкает и Манула, и Лучика, и сидящую рядом Звук, долетает одной лишь каплей до щеки Поганки, вовсе не задевает Киви и мальчиков, но остаток разливается по скатерти, а вот это уже не хорошо. Все, кто близко к огневой территории, отскакивают со сложными лицами. Киви медленно жует, состряпав нечитаемую мину. Ничего не произошло, и свет не погас, не померкла светлая столовая, вкусно пахнущая утренней выпечкой. Не перестали сверкать в лучах летнего солнца натёртые серебряные вилки. Всего-лишь замолчали галдящие наперебой мальки, прекратилось у окон; одни лишь занавески, танцующие на тёплом ветру, продолжили делать это. Но с ними больше не заигрывала рука малька-одиночки, шёпотом рассказывающего сказки Неразумному из числа Гвоздичков. Это можно было не заметить вовсе. Воспитатель, успевший на ещё горячую порцию омлета с овощами, заметил. Дуб проработал в Доме слишком долго, чтобы это не заметить, но он не удивился. Подумал, что понял, почему на суету Паразитов так реагируют даже те, кто не мог застать, как они росли. Дуб повёл плечом, прогоняя наваждение, и продолжил свой завтрак. Ему хотелось бы переварить эти яйца и этот какао, а не оставить в раковине на третьем этаже из-за того, что параноидальные мыслишки укусили за оголённый проводок нервов ещё до десяти утра. — Батюшки родные, свинтусы вы! Такие большие и такие неряхи! — Курочки закудахтали, взяли стол и Паразитов в кольцо, в четыре руки закружили торнадо, и всё снова стало чисто. Так, что никто и не понял, как это произошло. Только тёмные пятна на одежде напоминали о небольшом конфузе. Несмотря на это, решение было принято. Вечером будет костер. Шило слетела по ступенькам, на ходу закидывая в рот мятную карамельку. Фантик, как водится, затолкала в перила. Она скурила слишком много, залила это кофе на пустой желудок, и теперь у неё знатно кружится голова, а ноги подкашиваются, как у грешницы в церкви. Карамелька немного заземляет. Делает вещи проще. Дальше — фойе первого этажа, где мастерица задерживается только для того, чтобы достать из-под придверного горшка напёрсток, полный земли. Его она пакует в пакетик, прячет в рюкзак за спиной, шагает дальше. Дом — это мир в мире, с другим миром, спрятанным на обратной стороне камня. Лестницы — дороги, сообщающие районы города; этажи — проспекты; закоулки — укромные места. Первый этаж — район торговый; второй — спальный; третий — зона отчуждения, где живут и властвуют лишь высокопоставленные чины, которых в лицо не знает ни один житель трущоб. Смелые могут влезть на крышу, прошмыгнув мимо вездесущих взрослых: там, на потолке планеты, звёзды и страшные рыбы из папье-маше, сделанные ею в детстве. Всеми Паразитами красили три дня и три ночи. Читали друг другу сказки. Подвал — кладбище. А ещё бар, сердце, лёгкие. Там просто так не ходят. На каждом этаже хватает мест, скрытых от чужих глаз. Они появляются, если кому-то нужны. Саморез, забитый молотком, держится крепче, чем гвоздь, закрученный шуруповёртом. Последнее время Шило проваливается безвольно и часто, точно тонет в зыбкой земле. Она поворачивается к коридору, её слегка ведёт в сторону, и перед глазами рассыпается рябь. На том берегу шуршит мышь. Шуршит, и трогает усами воду, и тычется, как будто потеряла своё отражение. На прогалинах за ночь распустились синие пролески. Если их тронуть, они зазвенят и рассыплются, потому что их цветы — изо льда. Ледяной лепесток вонзится в кожу, ты будешь его носить и удивляться, почему на солнце мёрзнут руки. Наша сказка никогда не была доброй. …А на том берегу галдёж и лай. Пестро, странно, искры летят в ночь. Одинокий пёс бежит трусцой вдоль ручья. Стоит сделать пару шагов в сторону, как пробивает понимание: в правом коридоре первого этажа слышно музыку. Это заземляет лучше мятной карамели и пачки сигарет, мультики перед глазами рассасываются сами собой, только Шило не знает: это потому, что она не хочет, или потому, что спугнули? «I'm bound to find somebody home, Lookin' for some hot stuff baby this evenin'», — надрывается Донна, «I need some hot stuff baby tonight, I want some hot stuff baby this evenin'». Пахнет из арочки, ведущей к интересным ей дверям, цветочными духами и совсем немного лаком для ногтей, лаком для волос. Шило подняла брови, закатила глаза, оскалила зубы и потрясла головой, но всё-таки пошла. Потому что деваться ей некуда. Ни на одной стороне Дома ты не останешься один. Это злит и вселяет надежду. В светлой линии коридора запах усиливается в несколько раз. Так пахнут Девушки. Всего их было шестеро, сбившихся в одну спальню и организовавших свою собственную, девичью, стаю. После того как ушли старшие прошлого выпуска, в Доме родились они, все в один день, и сразу же нашли общий язык, хоть по сей день и пытаются делать вид, будто страшно друг друга достали. Шило знает: им нравится устраивать склоки с царапинами от наманикюренных ногтей, вопить друг на дружку из-за порванных колготок. Так они чувствуют себя частью системы. Говорят: «мы в игре», обзывая сложившуюся у Паразитов жизнь игрой. Ну, пусть так. Никто не был против. Или дальновидно молчал. Ногти у Девушек острые, будто ими можно резать хлеб, а нервы ни к черту. Резную дверную табличку с лаконичным «кино» пометили. Младшие не так давно откопали в хоз-ах стремянку, залезли и нарисовали на ней рожицы. Рожицы скалились, плакали, улыбались и злились. Наверное, они перепутали искусство кино с театром, но юность всё прощает. Шило вздохнула полной грудью, вдохнула побольше и потянула дверь на себя. В полумраке кинотеатра, силами фонариков, прикрученных к спинкам кресел, стало светлее. На проходе вперёд, к пыльным рядам зрительного зала, трое Девушек устроили свой переносной, кочующий ларек и сегодня предлагали в прокат пластиковые коробки с киноплёнкой. Много же сил было потрачено для того, чтобы осветить всю эту суету, ради которой оккупировали киношку. Цапля, Косая и Лохматая непредсказуемы, как снег посреди спальни в августе. Сегодня их ларек с киноплёнкой в кинотеатре, но к утру он пропадёт, а когда появится снова, то будет уже совершенно другим ларьком, в другом месте и с чем-то новым, но нужным именно сейчас. У них получалось быть изобретательными, но они никогда не обменивали товары — они давали их на прокат. Под расписку, с указанием дат пользования и возвращения, и брали за это услуги. Или деньги. У кого что водится. — Безвремения вам и сладострастного осознания бренности бытия, соколицы ясные, — Шило вошла, скаля в улыбке зубы, и прикрыла дверь. Не осталось никакого света, кроме трёх фонариков, сосредоточенных на столешнице прилавка, но мастерица кожей почувствовала, как у трёх Девушек одновременно закатились глаза. Цапля лопнула шарик жвачки со вкусом бабл-гам, и галдёж, негласно поставленный на паузу, продолжился. Цапля подумала, что неугомонная Шило опять за своё. Подумала, неужели это обязательно? Заходить вот так со своими мутными фразочками и ломать всякое удовольствие от жизни, потому как его теперь получать-то, когда по спине бежит холодок от брошенных фраз? Цапля изначально была бледноватой и кособокой. И Цаплей стала из-за привычки стоять, поджимая одну ногу. Что она только не пыталась с этим сделать: носила туфли на высокой платформе, юбки в пол, брюки клёш сама сшила из старых джинс да обрезков ткани. Ноги ситуации было не скрыть никакой мишурой — одна нога Цапли значительно короче другой, хотя некоторые выдвигают предположение, что одна нога, как раз, нужного размера. Просто вторая сильно длиннее. Были попытки задеть её дразнилкой «Франкенштейн», якобы другая нога была пришита от неизвестного человека, но она не прижилась. Слишком уж пафосно. — Товар дня — «Убийство китайского букмекера», «Конвой», «Козерог Один», «Человек Омега». «Изгоняющий дьявола», если хотите поржать. Такое местные монашки не включат даже в самую счастливую субботу. — Цапля взлетает задницей на край собственного прилавка и затирает о плёнке без обиняков с приветствиями. Деловые отношения — вот её девиз. Голубые тени плешивят в рассеянном свете холодных лампочек фонарей, а клетчатая юбка задирается, оголяя ягодицу. Никаких панталонов — тело должно дышать. Шило с этим согласна, но у Цапли, скорее всего, стринги-ниточки, режущие все самые мягкие места до неприятных мозолей. Косая легко замечает этот финт и однозначный взгляд мастерицы, тянется розовыми ногтями к чужой юбке, поправляет её край. Ей это ничего не стоит: один глаз налево, второй направо, так и глядит на мир точно голубь, видя одновременно собственный нос и копчик. Ей выдали корректирующие очки ещё тогда, когда она впервые попала в цепкие руки Пауков, но где-то с того времени сетчатые бедолаги и прозябают свою вечность в темноте прикроватной тумбочки. Или не там, но Шило легко представить их именно там, под завалами журналов и пустых баночек с лаком, которые жалко выбросить. Пиджак с чужого плеча жарковат для лета, а ещё Косая давно его не стирала, пытаясь маскировать запах пота дезодорантами вместе с духами, так что от этого циркулирования по киношному пятачку у Шило заложило нос. Косая насупилась. По ней никогда нельзя точно сказать, это действительно недовольство — или так только кажется? Но в одном было неоспоримое преимущество перед всеми теми, кто обсасывает стены и бьётся челом об пороги, в попытках что-то понять. Косая всегда видела больше. Как раз потому, что глаза её захватывали всё и сразу. Она глядит туманно, сама того не понимая, думая, будто все видят то, что и она. Видят, что у Цапли тонкие ножки-палочки; что Лохматая щетинится пёсьей шкурой по рукам и ногам; видит, что Шило — сморщенный изюм, которому в понедельник стукнула сотня лет — не меньше; что в зеркало на неё саму смотрят глаза утопленника. Казалось бы без причины громыхнули коробки, в которых остались какие-то тонкости передвижного бизнеса. Лохматая дёрнулась, с головой выдавая свою неуклюжесть и роняя остатки мрачного флёра. Шило осмотрела прилавок: теперь-то уж точно Девушки перестанут строить из себя невесть что, и с ними можно будет пойти на контакт. Большую часть Серодомных впечатляет их стая и эффект, производимый этим единым организмом, но разлом в них не смог бы спрятать ни один тональник. Проблема в том, что каждая из них, в глубине своей души, думает, что они — только подражатели. Они «играют в игру» и теряются, оставаясь один на один с теми, кто свою жизнь игрой не называет даже при температуре в сорок градусов Цельсия. Копия не станет оригиналом. Но эти ярлыки навесили лишь они сами. — Я возьму «Дай мне кров» и «Пустоши» для мальчиков, пускай порадуются боевикам. — Шило хмыкает, спуская на пол с плеч свой монструозный рюкзак размером с маленькую неё саму. — Две недели — срок возврата. Ты знаешь правила. Чем заплатишь? Лохматая вытянула жирафью шею, с излишним любопытством пытаясь через плечо углядеть, что оттуда вытащат чужие руки. Лохматая никогда не пожалуется на волос, который каким-то образом попал к ней в невообразимые места. Потому что волос у неё нет вовсе. Она носит банданы и платки, по-байкерски завязывая их на затылке в узел, носит широкие штаны и огромные футболки, пряча в этих безразмерных шмотках чувство собственной ничтожности. Она научилась облачать слабость в доспехи, но сколько бы не притворялась, будто давно сошла с наковальни, незаживающая рана продолжала болеть. Мятная карамелька кончилась — Шило почувствовала, что её тошнит. Нужно закрываться, не за чем жрать чужие тревоги как витаминки, потому что от них ничего, кроме мигрени, не бывает. По-другому не получается. Выходит само собой. — Давайте сделаем вам предсказание на день грядущий, веселенькие мои, — Шило держит равновесие и не валится на пол только потому, что мигом ранее собрала ноги под себя и села, вынув из рюкзака еловые лапки. Тут же становится ароматно, ароматнее, чем до этого, и маленькое радио у руки Лохматой меняет трек, как слизывает эту слабость широким языком. «I know a place. It's somewhere I go when I need to remember your face». Лохматая чуть прикручивает звук, потому что они, оставшиеся без завтрака, с радостью выслушают персональные предсказания, чем поедят. Это называется приоритеты. Три Девушки рассаживаются, образуя круг, и ждут. «It's the same damn thing that made my heart surrender. And I miss you on a train, I miss you in the morning». Музыка не перестала петь. Шило эта лирика внезапно пошла на руку, она схватила за рукав, не позволяя взмыть воздушным шариком к потолку. Цапля закурила. Лохматая вынула свои сигареты, которые воняют как безнадёжные Лежащие в Могильнике. Косая придвинулась ближе, напоминая, как пахнет пот, смешанный с духами. И так её закружил этот водоворот вещественности, телесности окружающих, что захотелось надеть большие чёрные очки. Спрятаться за ними, вставить в нос вату. Но так сейчас нужно. Иначе получится нехорошо. Лето — страшное время перемен, чтобы ни говорили о весне. Чтобы о ней не говорили — лето страшнее, когда жить тебе осталось под месяц, а земля под ногами не земля вовсе — цветущее озеро. — Так-так-так, — знающие грубые руки рвут хвойные иголки одну за другой. Она трясёт их на манер игральных костей и бросает в центр, тут же тыча пальцем в Цаплю — вожака Девушек. Бросает и тычет, но не видит ничего, кроме мусора на полу. Потому что нельзя отгородиться от зыбких путей, приколотить себя к полу запахами и мыслями, а потом думать, что вилка сделает исключение для гадания в уплату за киноплёнку. Через глухую стену не проходят сквозняки. Остаётся импровизировать. — Цапля — не ешь рыбу на этой неделе, рискуешь схлопотать кость прямо посередь горла и приказать долго жить. Косая — смени свой фирменный цвет на синий, потому что тот малый, как его там? Из Гвоздичков. На которого ты запала. Так вот, он тащится по синему. Лохматая, не играй сегодня в карты или ничего не ставь на кон. Проиграешь. — Нестерпимо хочется курить, запивая горечь дрянного табака минералкой. Ни первого, ни второго у Шило нет, и приходится страдать, потупив взгляд, от жажды и неутолённой тяги к никотину. — И, типа… Если я надену синее, ему вкатит? — Косая, как получается, оглядывает себя вплоть до неизменной клетки на брюках. У Девушек клетка — общепризнанный знак вкуса. Каждая из них носит её так или иначе. Клетчатая юбка, брюки, бандана, ободок, резинка на запястье. Она видит, что иголки на полу упали в причудливую форму, напоминающую лезвие ножа, но гадательнице точно виднее, что это значит. — Типа. Потому что ты и так ему симпатична, но вот появишься в синем — сделает первый шаг. — Черт, — сквозь зубы выдыхает Лохматая и откидывается назад, на выпрямленные руки, — Сегодня покер. Тупица Шу будет ржать до китайской пасхи, помяните моё слово. — Пусть лучше ржёт, чем обдерёт тебя до нитки, — Шило жмёт плечами и собирает иголки. Они теперь только на чай годны, если обдать кипятком трижды. — Побеспокоились бы о здоровье дорогой вожачки: она, вон, вообще кони двинет, если откусит от рыбной котлеты. Цапля побелела, сглотнула, потянулась потрогать себя за шею. Ей кажется, что она уже чувствует, как тонкая, белая убийца царапает трахеи и маленькое сердце этой пичужки прекращает биться. Девушки подхватывают волну нарастающей паники, течение усиливается, Шило ловит этот момент и утекает прочь, в коридор, как раз когда парни из неизвестной ей группы допевают последнюю строчку своей псевдоромантики. — Она тебя надурила, дыши, боже, — Лохматая злится на себя за то, что позволила злословить в присутствии мнительной Цапли. Она суетится, достаёт из-под полы бутылку колы, которая пахнет чем-то дрожжевым, и суёт её под нос вожачке. Потом силой вливает в её напомаженный рот. Ничего, блеска для губ у них в достатке. — Интересно, лезвие ножа — это про Курочек, разделывающих рыбу? Или про то, что в подвале Пауки разделывают безвременно почивших… Лохматая взвывает, кожей чувствуя, что Цапля сейчас разревётся в голос от контрольного в голову. Всё самое мрачное Косая так и говорит, с ликом святой невинности и детским голосом, на который невозможно злиться. Но и у бесконечности есть предел. В коридоре вновь дышится. Тут нет пота, лака и сладкого дезодоранта. Зато тянет другим, тоже резким запахом, от которого свербит в носу: так пахнет жжёная бумага. Как всё-таки серодомных притягивает огонь. Не мотыльки же они, в конце концов. А может, им мерещится северное сияние? Разом. Ещё один нервнопаралитический шаг на согнутых ногах вглубь коридора, и прошибает чутка иначе. «Кисс» надрываются в своём репертуаре. «We walked into the night, And the stars were shining bright» — и всё тип-топ, «I saw your face in every light, And I knew that I was right», — затяжечка богомерзких вишнёвых сигарет, и утро уже задалось. Шило не пришлось гадать, откуда тянется этот разгром, ей не пришлось даже думать над тем, стоит ли к ним соваться. Она трамвай — идёт по своему маршруту, и ты сам дурак, если под него попал. Коридор — канатная дорога. На другой стороне больше не воют шакалы, зато вторая справа дверь — игровые автоматы. Уж там точно свои завсегдатаи. Шу закинула ноги на кофейный столик, стоящий посреди Автоматов. Они с Пеплом и Накаркалой вошли в кураж ещё до рассвета и теперь откисают, поджигая неудачные стихи в плошке на этом же столике. Раньше плошка была миской для супа. Однажды она расколется из-за жара огня, а может быть, даже взорвётся — такой спецэффект понравится каждой из них в разы больше. Но пока Шу курит, закрыв глаза, и качает толстыми ногами в такт своей любимой группе. Проигрыватель пластинок — роскошь местного калибра — достался с боем, о котором положено составить балладу. Если хоть одна из музыкального трио соберётся с силами и выдаст складное четверостишье. Шу не парится. Она курит бамбук по природе своей и ждёт, когда то, что должно, найдёт её. — Слух, Пеп, мотни пластинку назад — я не полностью насладилась припевом, — то, что скопилось на кончике зажжённой сигареты, Шу стряхивает в микрокостер, наслаждаясь этим в полной мере. Её маленькие, раскосые китайские глазки отказываются глядеть на мир до тех пор, пока эта сигарета не истлеет до конца, пока Шу не доест свой пончик, заныканный со вчерашнего ужина. — В самом деле? Девочка, мы слушаем твоих «кисс» уже битый час, давай сменим пластинку нахер, а? Либо я за себя не ручаюсь и никто не в безопасности! — Пепел возбухает оправданно, по собственному мнению. Ей эти «кисс» никогда не нравились. Огонь — нравится, он горит, и он горячий, он может тут всё подорвать к чертям собачьим, а «кисс» только воют и ноют. Субъективно. Однажды Пепел шарахнула с расписной зиппо любимый кактус Шу, когда она вымыла свои ботинки душистым мылом Пепла. Он красиво горел, но потом от него остался только прах, а у Пепла появилась кличка. — Предположим, — Накаркала, до этого момента флегматично греющая уши на пуфе с другой стороны от Шу, решила подать голос, но не оторваться от своего занятия. Она-то старалась что-то из себя вымучить на тетрадных листах, но рифмы получались топорные и летели на корм огню, — Что мы сменим «кисс» на… На что, Пеп? The Doors? — Да хоть бы и на них. Почему нет? Давно ли вы стали такими снобками, а? — Чем отличается её часовой «кисс» от твоих часовых «дверей»? — Накаркала говорит медленно, параллельно царапая строки карандашом по клеткам листа. Выходит скверно, но она пока что это не признаёт. Шу докуривает и смаргивает. Песня кончилась, а припев так и не повторился — началась следующая, с совсем другими словами, музыкой, словом — другая песня. Шу приняла это как знак того, что пора двигаться дальше. Она сама поднялась, тяжело пошла к стопкам и стопкам винила, который они втроём копили годами. Самыми разными методами. Не исключая шантаж и вымогательство. — «Двери» так «двери», было бы из-за чего вопить, — пышка Шу вытерла с обложки группы пыль краем своей клетчатой футболки. Пепел почесала ступню в клетчатом носке, а Накаркала высморкалась в клетчатый платок. Простыть летом, потому что сделала что-то очень тупое, обидно. «Riders on the storm, Into this house, we're born…» — запевают парни, которых никогда не существовало. Шу виляет мощными бёдрами в мрачный такт. Дверь в Автоматы скрипит тогда, когда Пеплу надоедает сидеть без дела и она пристраивается у «пакмена», запуская автомат фальшивой монетой. Она не оборачивается на звук, потому что проиграть первый же уровень позорнее, чем заболеть летом. — Утречко вашему дому, — хрипит Шило, неаккуратно глотнув дыма прокуренной комнаты. Девушки не отодвигают занавески. Но огонь светит лучше любого солнца. — Утро?! — Накаркала спохватывается, подрывается к шторам, чтобы аккуратно выглянуть во двор. И разбиться об яркий белый свет. — Блять! Тетрадка остаётся забыта. Девушка хватает сумку-почтальонку, вечную свою компаньонку, и циркулирует торнадо по Автоматам, собирая разбросанную тут и там мелочёвку. — Ну, в общем, я дико извиняюсь… — Шило становится неловко. Она любит нарушать чужое неведение, но не всегда. — Вот так вот. Ни единой рифмы, всё предано огню, а там уже утро наступило. Ирония жизни! Шу глумится, валится на собственный пуфик бомбой и глядит на Шило лисьи, ведь её глаза в вечном прищуре. — Мон ами? Ты за пластинками? Или кассетами? Пепел трясётся, переходя на новый уровень. Её концентрации сейчас нет равных. Шило плывёт, прикрывает глаза, кашляет тихо в кулак. Накаркала никак не найдёт свою тушь. — Не в этот раз, сладкая. Тут нашенских мальчиков не было? Любых на твой вкус. — Нет, бахир, не было. Мы тут со вчерашнего, никто не заходил. — Ну и славно, что не делается — то к лучшему. Каркуша, вон там, на колонке, зеркальце и тушь. Накаркала возвела руки к небу, взвыла, схватила найденное. Она могла бы поклясться, что этого не было тут секунду назад. — Отчалю дальше на поиски. На завтрак омлет с овощами, какао и пряник. — Пуха и пера, бахир, — почему-то немного горестно тянет Шу, перекатываясь на спину, теряя из виду дверь. — К черту, но мне бы Пуха и Пыльника, — мастерица прыскает через плечо тихо-тихо, на грани слышимости. Уже в коридоре Накаркала проносится вперёд, в фойе, на сверхзвуковых скоростях. За ней тянется шлейф дыма, дешёвого табака и ночи, полной нот. Шило не помнит, когда ноги привели её в Бильярд, сквозь приглушённые песни с двух разных сторон коридора. Она не помнит, как дёрнула ручку двери, почему-то осторожно, точно боясь или предчувствуя, но помнит, как в пустой, чёрной комнате её окончательно добило. Головой приложило основательно. Ночью и приоткрытой завесой. Кто-то утыкается лбом в чью-то худую лапу и слушает. Шило видит это так, точно оно здесь и сейчас. Там звенят, там похрапывают, где-то томно вздыхают над стаканом. Единственный голос сливается в гул, может только для одних ушей, и пахнет мёдом. Отчего-то приторно и жутко. А она стоит и смотрит в потолочные перекрытия. И чувствует… Да ничего не чувствует, кроме смутного беспокойства, по-паучьи притаившегося там в темноте. У неё в руке палка. Толстая и грязная, которой следует мешать дрова и угольки в костре. У неё в глазах — ненависть. Это ненормально. Ничего, кроме батальонов «поебать» и армий «похуй», давно нет в этих рыбьих, уставших глазах. Двое ждут. Чего именно — непонятно. Что у неё вдруг вырастут крылья, как у летучей мыши, и она вылетит в звездчатое окно, а потом плюхнется в ближайший куст? Она оборачивается и видит пустоту. Ни двух провожатых, ни откинутой крышки люка. Только деревянные балки, вереницей уходящие в черноту. И серебристые клочья паутины. Шило глядит на свои руки и видит, что с них сыплются красные маки. А под ногами — море гвоздей, которые она топчет и плачет. Видение проходит со звоном битого стекла: так Шило стекает по стенке, хватаясь за пульсирующий висок. Вот что бывает, когда ставишь несокрушимые стены, не имея на это право. Опять по-дурацки вышло. Столько времени идти сюда — а найти… Сидя на полу, она вертит между пальцев стеклянный осколок, отлетевший из-под ботинка Щенка в прошлую их тут встречу. Раньше она его не замечала, а теперь нашла. Для подвески сгодится… Прячет в карман. За окном — бледный дневной свет, никаких тебе космических лучей и путаных песен. Когда, если не сейчас, время для успокоительного косячка, зажжённого трясущимися руками? Пальцы путаются в волосах. Киви говорила — нехер шляться. Лучше бы послушала, но теперь придётся что-то с этими видениями делать. Паразиты решили, что завтрак окончен тогда, когда пятна от какао застыли на одежде незадачливой жертвы обстоятельств, а большинство тарелок опустели хотя бы наполовину. К тому моменту младшие, глотающие пищу, казалось, не дыша, давно пропали в глубинах Дома, а Гвозди, переглянувшись, потянулись на выход следом. Поганка окинула всех ровным взглядом. Киви вытерла лицо о собственное плечо; Щенок флегматично буравит взглядом известное лишь ему никуда; Летчик витает в собственных полоумных мечтах, сунув руки в карманы; Звук хихикает паршивенько над Лучиком, пока та, чуть не плача, отрицает свою вину. Манул хочет уйти отсюда, пока запах еды не спровоцировал отторжение завтрака прямо под ноги, и Пыльник с ней согласен, но не за себя, а за Пуха, который цепляется за сильное предплечье слепого, как за единственную соломинку, держащую его в самом себе. Если честно — лучше и не придумаешь. Сколько раз они ссорились, сколько раз хлопали дверьми, но никогда не уходили друг от друга. Кроме одного единственного раза. Но он остался в далёком детстве. Послужил примером им, брошенным на самовоспитание, примером, как делать не надо. Поганка стукнула по полу тростью и двинулась на выход. Киви обогнала её, открыв проход для всех скопом. Лучик прижала к себе жирный бумажный пакет с хлебом, печёными овощами и крендельком для Говоруна. Манул шла шёпотом. Ей нестерпимо захотелось оказаться в Кишке, но не потому, что запахи будущего обеда подгоняют рвоту — потому, что что-то внутри дрогнуло в тяжёлом ожидании. Ей показалось, что сейчас что-то случится. — Нажрались, наконец, — в коридоре всех Паразитов поймали Гвоздички. Такой напор показался Поганке неуместным, учитывая раннее время, засилье взрослых в коридоре младших, близость могильника, а ещё численное превосходство Паразитов. Поганка изломала бровь, сделала хромой шаг вперёд. За ней невзначай к стене привалилась меланхоличная Киви. Что-то в воздухе дрогнуло. — А мы вас заждались. Хотели бы обсудить то, что вы подохуели. Столовая — нейтралитет! Это водопой! Вами же установленные, блять, ёбаные правила! Какого хуя, а? У нас дети ревут и будут реветь до ночи, кто будет на себя это брать? Вы? Отвечайте! Гвоздь, как обычно, сквернословен и непомерно громкий. Манул кривит лицо, чтобы унять это неприятное эхо в своей голове. Младшие, даже если и хотели куда-нибудь свистнуть после завтрака, заперлись в своих комнатах. Киви слышала, как они шушукаются и шуршат там, за дубовыми дверьми. Как они припали на колени в тамбуре, чтобы подслушивать небольшое столкновение старших. Это было хорошо. Сегодня у них урок летней школы жизни. — Гвоздь, давай прикрутим граммофон немного, пожалуйста. В чём ты нас обвиняешь? В том, что вилка заскрипела по дну тарелки? Так бывает. В столовой — постоянно бывает. На каждого теперь будем кидаться, если твои нежные дети плачут? Впрочем, мне жаль, безусловно. Могу угостить их конфетами. Гвоздички за спиной Гвоздя, выстроившиеся в шеренгу вдоль левой стены, засуетились. Неразумные действительно плакали, не в голос, а так, скромно раскатывая солёные дорожки по щекам. Разумным ответ Поганки не понравился. Гвоздю особенно. В арке из Перекрёстка на чересчур твёрдых ногах появилась Шило. С неприятным взглядом и сжатыми кулаками: наверняка услышала гонор Гвоздя ещё от дивана. Поганка, зная, чем обычно это кончается, коснулась плеча Гвоздя до того, как он успел ответить что-то ещё. — Переместимся в более индивидуальное место? Как вожак с вожаком. Гвоздь нервно кивнул. Они прошли в соседнюю от колонны дверь, заброшенный учительский туалет, и теперь самим старшим пришлось гадать, что там происходит. Киви проехала к косяку, привалившись теперь на него. Шило вздохнула. — Мне не осталось? — беззлобно выдохнула она шутку и запах пыли. — А ты что-то хотела? — Киви кусается, метнув злобный взгляд оскорблённого и униженного. — Куда-то шла? — Что искала — не нашла. Нашла другое. А Девушки устроили прокат киноплёнок, я взяла на нас всех. Триллер и боевик. В Автоматах прокат кассет и винила, — эта информация мальчикам, на что они реагируют ожидаемо. Оживляются. — Ясно, — Киви плевать на кассеты и плёнку. Она слушает дальше тех, кто за дверью. Манул сжимает плечи. Ей хочется, чтобы кто-то лёг на неё всем весом и придавил к полу, но сейчас она может лишь это. Пыльнику общие стоянки поперёк горла, но без стаи он не рыпнется. Без команды — то же. Гвоздички чуют это, как можно чуять пот, бекон, носки. — Как думаете, она перерезала ему горло? — Лучик едва ли не лучше всех знает, как умеет наказывать Поганка. Она смотрит скучающе на дверь учту, качается на носках и заваливается к боку высоченной Звук. С ней спокойнее. Она смеётся. — Ещё бы! Там уже всё залито, открывай дверь и пей! Тут же козлёночком станешь! Стать козлёночком — мечта Лучика. Она бы правда открыла, если бы там не было давящего авторитетом аргумента в лице Киви. Метр без кепки на розовых роликах, которому не нужно ничего делать, чтобы тебя уничтожить. Оставить только пустую шкурку, серо бродяжничающую вдоль дорог этажей. Гвоздичкам это не нравится сильнее. Они начинают бубнить, создавать белый шум своими недовольствами. Говорят, что пожалуются воспитателю, директору, проректору, ректору, дойдут до мэра, президента, благотворителей… Белый шум. Ни слова не разобрать. — Ки, — Шило поджимает хвост виновато, ставится на ручник подле хозяйки. Киви, не поворачивая головы, лягается. Колёсико неприятно даёт прикладом по сахарной кости. Шило мычит тихо, жмуря глаза. Ей не нужно ничего говорить, чтобы знать, что Киви уже знает и о видении, и о их скором будущем. Дверь Учту распахивается, суля разбить носы всем, кто не поспешил убрать руки-ноги-хвост. Поганка цокает тростью первая, прямая и холодная. Гвоздь за ней всё равно что садовый гном не первой свежести — ссутулившийся, смолящий одну за одной дешёвые сигареты, полупанк-полупокер. Своя атмосфера. Он даёт сигнал своим, Гвоздички собираются в одного, хватают брошенные на пол сумки и слова, шаркают подошвами каких-то понтовых ботинков, которые у них, звонящих ПРИПам каждый день, в изобилии. Щенок скребёт в затылке. Пялит с пацанов на девчонок, но не находит поддержки ни в одном из взглядов, потому как никто ничего не понял. Щенок разводит руками в затянувшейся тишине. Пытается разогнать эту тину пальцами, но, в конце концов, плюет на это черти что и двигает вперёд, к Перекрёстку. — Желающие продолжать молча тупить могут остаться на своих местах! Летчик засеменил следом, Пух и Пыльник, сцепившись, захромали тоже. Пух захромал, Пыльник терпеливо повёл. Слепой поводырь. — На чём порешили? — Звук нарушила тишину, оправдывая саму себя. Ей не то чтобы стало совестно, просто слегка неприятно. — Пригласила Гвоздичков сегодня на костер к нам, — как само собой разумеющееся выдаёт Поганка, из-за чего Шило едва ли не падает в обморок, мальчики тормозят, не доходя до арки на Перекрёсток, Киви тихо выпускает носом воздух, а Лучик натурально садится на задницу, говоря всё за всех. — Ну ты тип, конечно… — Звук больше нечего сказать. Манул пробирается к Лучику, садится на пол рядом, прикрывает глаза. Она устала за это утро. Шило двумя пальцами разминает переносицу. Киви жуёт щёку с внутренней стороны. — Пошли-ка, — зовёт она Поганку назад, в Учту, но ждёт, пока та откроет дверь. Поганка почти не удивляется. Шило понимает, что торчать всем скопом под дверью теперь бессмысленно и, на правах третьей, уводит конвой из коридора младших, как выразилась бы сама, нахер. На ватных ногах, отбирая из пайка Говоруна краюшку хлеба. Лучик возмущена — Шило строит глазки, и ей всё прощают. Такие глазки не то что строить, ими смотреть прямо на человека противопоказано. В Учительском туалете установлены свои порядки. Такие же негласные и неписаные, как и на каждом углу, в котором не получится остаться одному. Правее раковин они сами установили свистнутую парту два года назад, потом подставили такие же стулья, и по их ногам побежали вырезанные прообразы мозгов местных переговорщиков. Киви, заходя, зацепилась за надпись на первой туалетной кабинке: «прыгнуть легче, чем ты думаешь». Ну и кто этот умник? Поганка хромает туда, откуда недавно встала. Место уже не тёплое. В пепельнице на исчерченной столешнице всё ещё дымит окурок. Они сидят друг напротив друга, за партой, как за барной стойкой. Свет приглушён, и подчёркнутая волевая позиция Поганки, рядом с холодной стойкостью Киви, кажутся светомузыкой. А может, то гирлянды под потолком. Вот только Поганка знает, что с неё хотят спросить, и она самую малость боится. Она одним быстрым слаженным движением вытащила из кармана пачку и закинула сигарету на губу, тут же опустив вуаль. Передала другую Киви в зубы, но не чиркнула спичкой. Последняя ушла на её собственную. — А её Здесь нет, — чеканит Киви. Будь у неё силы — закрыла бы ту сторону наглухо. Замуровала и заколотила. — Когда вернётся? – Поганка прикидывается дурочкой и что-то даёт понять, выдыхая в сторону. Киви бесит, что она заговаривает зубы так, тут и о. Она сама та, кто готова взорваться, слыша это. Не потому, что знает дорогу, а потому, что помнит, как когда-то не могла. А Коршун вернётся, где бы она ни была. Киви позаботится. Потому что когда-нибудь она же вернётся. Знает ли кто-то из них о том, что Её нет Тут на самом деле? Поганка не подаёт никаких признаков. Наверное, знает. Хозяйка и вожачка всегда были из одной комнаты. Только это тут ни к чему. — Или «если», — жёстко отрезает в доли секунд захиревшая Киви, не намеренная играть в бирюльки и едва не подавившись от своих же слов дымом незажжённой сигареты. — Знаешь, Поганка, — разгон от светской беседы до бритвы в кармане у Киви проходил мгновенно, даже не беря в расчёт то, что никакой бритвы она никогда с собой не носила, — Что-то много народ туда отчалило. Она наконец потянулась вперёд, чтобы прикурить от огонька на кончике сижки Поганки. Вожачка подняла вуаль одной рукой, отвела её вправо, втянулась посильнее и подпалила фитиль этой бомбы. Иронично, но дым её успокаивает, а не подрывает. Поганка задумчиво наклоняет голову, делая вид, будто чешет лодыжку, не царапая её. Сигарета в зубах дымит в глаза. Много. Сколько? Легко отвечает, впрочем, не поддаваясь чужим настроениям и чужим мыслям о чём бы то ни было. Чувствуя, как кулак чешется больше лодыжки: хочет вцепиться когтями в глаз, но не станет. — Вернутся. Лёгкость тут же перерастает в больной оскал. Не выдержала. — Или ты собралась вытягивать? — Рада, что ты оценила, — кисло улыбнулась Киви той своей улыбкой, которая не улыбка вовсе. Игривое настроение смылось неизвестно куда. Поганка знает, что Киви знает, чьи перепончатые лапы по локоть в пропавших тихо. Всегда знала. Она же Хозяйка. — Поехали выпьем? Хоть глотку промочить. — это тоже намёк. Ведь от жары даже шутка не шла. — Унесёт с первой рюмки. Если ты угощаешь. Что она задумала? Стращать занюханным спальником и порезанными друзьями? Того, кто уже рискнул всем и каждого по-своему предал? И рискнёт ещё раз, если понадобится. Следующий раз станет последним, и — рассчитать бы, не промахнуться — не только для Гвоздичков. Тогда это будет уже не соль в кроватку. Киви ехала по другую стену коридора от Поганки. Между ними лежала пропасть. Ни одна из них не спрашивала другую, что бы сделал сейчас тот, кого скоро не будет. Поганка проводила закат коридора взглядом. — Вернутся. Звёзды всегда возвращаются, когда темно. — Киви даже не подняла головы, чтобы выплюнуть привычные ответы. Поганка не продолжила. Она говорила не о звёздах. Спиной к двери первой спальни правого коридора привалилась Шило, которая хотела в Кишку, так хотела, что единственная из всех осталась. Младшие орут как сойки по весне, но в их речах что-то есть. Она слушала, не открывая глаз и сложив руки на груди. — … Это кодекс! Кодекс. — Эй, чего ты тут, скучаешь? Пропасть между Киви и Поганкой никуда не дела, но для Шило над ней всегда прикладывалась рея. Шило по ней никогда не шла. — Даже через сто лет, даже если им некому будет об этом рассказать, даже если не останется никого, кто запомнил бы, они всё равно его изобретут. Глаз она не открыла. Все трое решили, что выпить им придётся больше одной рюмки. В Кишке Говорун с Лучиком, споря обо всех теориях заговора на свете, уничтожили завтрак. А Пух и Пыльник не хотели бы сидеть без дела, но зной придавил их к ручному вентилятору и вкусным сигаретам с горьким кофе. Манул и Щенок заходить не стали: не сговариваясь отправились куда-то на лифте вниз. Звук, подцепив на палец своего попугая, стращала вслух всех обитателей комнаты, чем кончится вечер костра с Гвоздиками напару. Если бы она только знала. Щенок прошмыгнул в бассейн, пустующий в это время года. По-честному, бассейн пустовал в любое время года последние три года, покуда находился на бесконечном ремонте. Казалось, что с ним всё в порядке, кроме воды, которую просто нужно сменить. Но кто-то свыше считал иначе. Щенок хотел побыть один крупицу времени, и Манул хотела того же. Можно ли остаться одному, если кто-то тоже пришёл к зелёной воде? — Я бы не стала отсюда пить. Забвение не значит спокойствие, а тут вчера спальник плавал. — Манул говорит сама с собой, тихо, но слова её отскакивают от стен блинчиками и эхом затекают в уши парня. Она бросает в воду камешки, собранные днём. — Драконы… — плюх. Лунная зыбь разбивается на осколки. Кругов нет: вода стоит, как кисель. — Василиски… — плюх. — Маленькие серые ящерицы… — бульк. — У всех холодная кровь. В одних есть огонь, но нет тепла. В других и того нет… Мы все любим теплокровных. Реки сплетаются, как пряди под платком. На восходе их расчёсывает золотой гребень. — Говорят, у сплетения рек сидит та, которая не тепла и не холодна — в её волосах солнечные бусины и ледяной звон. Потому что она сама родилась из хрупкой бусины. Есть те, кто помогает забыть. Есть те, кто помогает вспомнить. Но я без понятия, где их искать. Она не нашла вчера в подвале вообще ничего. Тени не шипели проклятия на ухо, под потолком не висели паутиной обрывки отзвуков. Наверное, те, кто уходит, уходят насовсем. Шепча над амулетами и накрывая тканью осквернённые ступеньки, мы усмиряем не тени, а собственный страх. И это самое печальное. Правда, ей вспомнилась тень женщины в Могильнике — не добрая и не злая, с вязальными спицами в больных руках. Но то Могильник. Мало ли что в нём могло померещиться. Щенок не лезет в разговор с водой и самой собой. Он ничего не понял. Манул и сама ничего не поняла. Так они и остались сидеть до обеда на кисельных берегах. В Первой левого коридора неспокойно, и это ненормально. У Гвоздей всегда тихо и спокойно, потому что они есть — спокойствие и тишина. Во главе стола сел Гвоздь, а все остальные раскидались по комнате кто куда, но каждый слушал, что он скажет, внимательно. Месяц назад у них начался переполох. Обыкновенная жизнь стала перечеркнута тогда, когда пропал Неженка. Исчез, как в воду канул. Тот, кто не уходил далеко от друзей, тот, кого ночью водили за ручку пописать. Исчез без следа, и взрослые, обшарившие Дом единожды, решили, что он сбежал. Прихватив с собой Хвостика и Друга, но не сразу, а в течение месяца. Потом — Коршуна. Четверо, бросив вещи и даже обувь, босиком да налегке откинули всё, что любили, чтобы что? Гвоздь не знал. Потому что никто из них не уходил по своей воле. Парень барабанит глухо по столу подушечками пальцев. Его глаза закрыты, а свободная ладонь напряжённо подпирает щёку, пока он думает. А стая смотрит, ожидая. Они не будут ждать вечно, Неразумным это надоест, они забудутся, продолжат играть в игрушки. Бублик не смеётся. Он думает, в редкие моменты когда он думает, что следующим будет либо он, либо Гвоздь. Они — последние в этой комнате из тех, кто в Доме с самого своего детства. — Поганка пригласила нашу стаю вечером, перетекающим в ночь, на костер. Понимаю так, что планируются последние для нас Сказки. Неразумные и полуразумные загудели. Они забыли, кто их там обидел и когда. Гвоздь громко шикнул, призывая к порядку. — Мы придём. Принесём с собой термосы, из которых нальём всем кофе. А потом уйдём. Бублик не понял. Но понял, что что-то понял, а вот что — не понял. — Гвоздь? — Да? — В чём подвох? — В этом. — все прочие Гвозди, из числа младших, продолжили свои игры. А Бублик, Принц и Ланселот наклонились к столу. Вернее, к тому, что Гвоздь на стол бросил. Маленький пакетик с белым порошком. — Крысиный яд, — Гвоздь не шептал, потому что Неразумные не поймут, а разумные не выдадут, — Нальём им «кофе перемирия», предложим тост, чтоб выпили залпом, и свалим. Протрём отпечатки влажными салфетками. Скажут — коллективный суицид, как и прошлые выпуски, до нас, которые не хотели из Дома уходить. — Слушай… — Ланселот навалил в штаны, но виду не подал, — Из-за скрипа по тарелке? Ну правда? — Нахуй скрип по тарелке. Это они убили наших. — Почему, — Ланселот тянет воздух через зубы. Он не защищает Паразитов, он не хочет покрывать убийство. Или в нём участвовать. — С чего ты это взял? — Потому что я прожил в этом Доме больше тебя и кое-что в их делах понимаю. Гвоздь в самом деле так считал. Но математика давалась ему плохо. Об этом, в свою очередь, уже он не знал. Хотя в чём-то и оказался прав. — Тех, что ничего не понимают, но всё всем расскажут, отправим спать. Немых и тех, кто не спизданёт хуйни, возьмём с собой, чтобы не выглядеть подозрительно. Ланс. — Да? – Ланселот массировал черепушку. Казалось, она лопнет у него в руках. — Ты же не спизданешь? — А у меня есть выбор? — Выбор есть всегда. Не спизданешь? Ланселот не мог по-настоящему этого обещать, но выбора у него правда не было. Иначе кофе с ядом дадут ему. — Конечно нет, вожаче. О чём ты вообще? Гвоздь поверил ему. И закурил бессчётную за это липкое утро сигарету. За изгибом, за серым камнем, куда приходит бык, за отмелями и завалами есть река. Весь здешний сор остаётся в песках и ветвях завалов, и ручей впадает в неё чистым. Есть один великолепный способ настроить человека против вас — дать ему понять, насколько вы хороши по сравнению с ним. Не сотвори себе кумира и не сотвори себе врага. Избегай как чумы попыток задеть чувство значимости людей. Это давно стало табу. Тем самым Пыльник избавил себя от массы проблем и неприятностей, причины которых ему не были понятны из-за скрытой природы удара по чужой значимости. В одноместную палату никто не приходит. Только неприметная паучиха ткёт что-то из цветных проводков. Приходить к ушедшим — значит стоять на пороге и смотреть в темноту. Для слепца ничего нового. Он бы вернулся на мгновение, если бы умел. Не собой — тенью, колышущейся среди паутинных стеблей. Лишь затем, чтобы сказать: «Не уходи. Я носил твою шкуру и твои вести. Ты наша, ты не сможешь уйти». Сможет. И никакие тени не в силах её удержать. Мальчишки нет с ними много лет, но он иногда зовёт, хотя той не могло быть в Могиле. Пёс уходит. В ручье — солнечный блик, как ошейник колечком. В пустом светлом классе играют в покер и дурака. Лохматая, забив на предсказания, ставит деньги и бижутерию. Глоток сидра за глотком — и вот её уже размазало, а Шу, как и было обещано, ржёт по-скотски, забирая всё себе. И даже честно. Радио у них клокочет на окне что-то про безответную любовь гнусавым женским контральто. Девушки всем составом припоминают Лохматой о том, чего делать не стоило, только Цапля поздно вспоминает и о себе. Хватается за горло. Рыбы сегодня не было. День пролетает, как и сотни других до него. В сумерках Паразиты собирают рюкзаки для похода на край карты. Шило бросает иголочки, предсказывая на этот раз по-настоящему. — Они хотят нас убить, — между делом оповещает своих, закуривая. Всё самое важное так и сообщают, как бы не отвлекаясь от прочих дел. Паразиты немного тормозят, со сложными лицами обрабатывая эти слова, но в целом не выглядят хоть как-нибудь впечатлёнными. — Не пейте то, что они принесут. Киви бросает на Шило говорящий взгляд. «Двум смертям не бывать, а одной не миновать» — вот что он говорит. Шило знает, потому что в её глазах написано то же самое. Она цепляет чёрные очки. — А и не собиралась! У меня тут такое, тако-ое, в жизни не отгадаете! Лучик поднимает над головой собственный розовый термос и приплясывает. Она всё ещё не надела ничего, кроме трусов и майки, а ещё носков с рюшами. Зато заплела короткие волны ржавых волос. — Сейчас ты это нечто обязательно разольёшь, и мы все узнаем, — Летчик смеётся в ладонь от комментария Звука. Лучик вертит попкой, давая понять, что ничего не прольётся, как бы ты ни каркала. Манул скидывает с носка песок, которому неоткуда там взяться. — План следующий. Я иду закончить начатое и буду ровно к началу, а вы, мои дорогие, идите на костровую первыми, чтобы развести костёр и всё подготовить. Девушки и Гвоздики будут с наступлением темноты. Киви план оказался не по душе. Она скривилась, но промолчала. Говорун молчать не стал. — То есть вся работа на нас! Это тебе что, рабская сила?! Да я..! — чтобы там он никому не узнает. Парни в лице Щенка, Летчика и Пыльника подхватили второго слепого задиру и помчали к лифту первыми. Пух заковылял следом. Потом, гружённые спортивными сумками и всё-таки одетые, ушли Паразитки. В комнате осталось трое. Шило потушила сигарету и тоже пошла на выход, чутка покачиваясь, будто успокаивая себя. Она шептала себе под нос защитные заговоры, причитала о том, что за ночь их ждёт, но всё это не производило никакого впечатления. Она дурила и пускала пыль в глаза. Оставшиеся двое это знали. Двое переглянулись. — Де-ла? — Киви разделили слово пополам, изломав бровь. — Ничего серьёзного, ваше высочество. Всё хорошо. Киви нестерпимо захотелось плюнуть, но такую роскошь она позволяла себе только с Шило. — Так иди, — Киви, на сей раз, подняла обе брови. Как дала зелёный свет. — После вас. Мне тут запереть бы. — в тонких руках, скрытых за перчатками, на связке брякнули ключи. Киви испытала дежавю, ничего больше не сказала и поехала за дверь. Поганка помрачнела. Выждала с минуту, заодно проверяя, всё ли они выключили, чтобы лихой кипятильник не устроил им шоу. Потом села на пол. И запела. Киви слышала эту песню и знала, кого она зовёт, но не обернулась, чтобы её остановить. Двор померк, но ещё не пропал с радаров. Дуб поёт на лёгком ветру, разгоняя мгновения ожидания. Паразиты проложили свою дорогу вереницей, наступая на шаги впереди идущего. Каждый — по-своему, но по негласному порядку. Киви, нагнавшая их на первом этаже; Шило, шагающая едва ли глядя куда, — попробуй обмани, темнота, каждый закоулок и камешек Дома знаком любому матросу, кто хоть раз сбегал от погони в мыле; Щенок и Летчик; Лучик и Звук; Манул, Пыльник и Пух, ведущие Говоруна тоже. На костровой мальчики из-под брезента достают дрова и хворост на сейчас и на будущее, складывают домиком, подкладывают бумагой, поливают розжигом. Паразитки на брёвнах кругом устраивают уют, раскладывают пледы, коврики, подушки, тарелки с закусками, накрытые пакетами, бутерброды в бумажных пакетах, сделанные за целый день, кексы и орешки. Пластиковые стаканчики стоят так, на всякий случай — каждый уважающий себя серодомный придёт со своей кружкой. — Скажи им, — просит среагировать за неё Киви, удобно располагаясь прямо на брезенте. Шило вздыхает нервно. Опять ей всё делать. — Недруги и други! — мастерица встает, лениво отрывая зад от сиденья, — Еду не распаковывайте, по чашкам налейте то, что принесли мы. Кроме этого ничего у Гвоздей не хлебайте. И не будьте как дома — скоро Сказки кончатся, не начавшись. Паразиты ощетинились. Говорун послала обеих кайфоломщиц к такой-то бабушке, показав дереву фак; Щенок раздражённо закатил глаза. Никто не оспорил и сделали так, как велено. Но атмосфера была утрачена. Если бы кто-то из Паразитов захотел признаться честно, то оказалось бы, что каждый из них знал, что так и будет. Они поняли всё, как только разгорелся костер, а на крыльце показались первые силуэты. Каждого из них холодком качнуло по линии хребта, но кто-то предпочёл списать это на усталость, а кто-то отложил ожидание до момента его необходимости. Сложнее всего ждать беду, когда не знаешь, откуда она придет. Паразиты знали. Но всё оказалось не так просто. Шило открутила крышку самодельной фляги и присосалась к тому, что выкупила у Фонарика, когда они пропускали по рюмке после завтрака. С того момента она, вообще-то, от фляжки не очень-то отсасывалась, никому не объясняя причин. Киви сморщила нос. — Несёт бомжом. — Ты их нюхала? — Шило протянула клюквенную настойку к лицу Киви, но она отвернулась. Подумала и всё же глотнула. — Бывали плохие дни. — Сегодня — плохой? — Планируешь задавать тупые вопросы? Шило медленно покачала головой, пожала плечами, проглотила потеплевшую клюкву, которую держала за щеками. — Если планируешь — тогда отъебись. Киви не нужно быть ясновидящей, чтобы знать, что Шило не нужны ни собственные вопросы, ни её ответы. Она всё знает сама. И тем неимоверно бесит. — Вот такие они там! — Лучик скачет вокруг подошедших Девушек, машет руками, циркулирует кругом неясно чего ради. — Она семерых родила, представляете?! — Я заберу себе одного, как подрастет, — вклинился Щенок, после того как покашлял в кулак. Он даже улыбнулся. Вспомнил, как такое уже было много лет назад. — Все слышали?! Бронь! Манул заворожённо тычет палочкой в огонь. Почти не моргает. Звук сидит с ней рядом и караулит, лишь бы она не накормила костёр тем, чем не нужно. Всеми ними, например. — Котята, — Пыльник фыркает в плечо Пуху. Эти когтистые пушистые ему никогда не нравились, но в Кишке без того зверинец, одним больше — одним меньше. Пух перебирает жёсткие волосы слепого. Говорун говорит с деревом о каких-то наполеоновских свершениях. Или извержениях. Свержениях.— Всё! Всё отдала этой, этой! — Лохматая убивается, потеряв лицо в ладонях. Шу рядом курит, бесконечно довольная кушем. — Тебе говорили — не играй сегодня. Сама дура, теперь не ной, — Цапля поправляет стрелки ватной палочкой, которую слюнявит об кончик языка. — А у тебя, гляжу, в рационе не было омега три, — Косая гыкает, вынимая из рюкзака их контейнер с бутербродами. На ней синяя блузка, трепетно развевающаяся на ветру. — Цыц! — хмурится Цапля, скрывая то, что едва не заплакала. Пепел пришла с гитарой. Села у огня и начала её настраивать, пока есть время. К ней подсел Щенок, и они о чём-то стали переговариваться. Шило сделала глоток побольше, почти уничтожив флягу. Киви заметила и это тоже. Но Шило ей никогда не было жаль. Возможно потому, что она всегда желала быть на его месте. Тайно даже для себя. Немногим позже подтянулись Гвоздички без Гвоздя. Фонарик шёл последним, в его руках плескались морем в вакууме привлекательные настойки в бутылках из-под газировки. Все расселись, но решили не начинать, пока не придут вожаки. Впрочем, не начинать сказки — не значит не начинать вечер. Звучала музыка. Гитара, голоса, подпевающие ей, напитки, которые льют из горла и изо рта в рот в поцелуе. Конкурс анекдотов, шуток за триста, живой спор между Говоруном и бледным, нервным Ланселотом. О сменяемости власти и рабовладельцах. Кончился этот цирк пролитой настойкой, но никто не обиделся. Все посмеялись, кроме одиноких Ки и Ши, сидящих бок о бок на брезенте, чуть дальше от костра, едва освещающего их лица. Они курят одну на двоих. Шило думает о том, что видит то же, что и днём в видении. Скоро финал. Киви думает о том, что мосты не готовы. И всех она не уведёт. — Кто-нибудь приходил к тебе за подарком? — спросила хозяйка, всё равно что прошелестела зелёной травой. Не глядя. — Нет, — Шило растянула хриплый ответ, скидывая пепел с кончика сигареты, — В этот раз оно оказалось ни-ко-му не надо. — И что? Значит, ты сама ничего не подаришь? — Подарю, конечно. Набиваешься? — Пошла ты. Шило невесело улыбается. Стекло от такой улыбки может разбиться. — Я всё уже подарила. Киви кивнула и угукнула. — Твою мать! Веселье стихло. Шило ещё не обернулась, ещё не узнала, из-за чего кто-то из толпы заорал, тыча пальцем в сторону Дома, но хлебнула разом всё, что осталось во фляге. Время вышло. Все, кто веселились этой ночью, увидели, как с крыши падает чьё-то тело. В темноте не видно, кто это. Но. Парни похватали фонарики и помчались за кусты, во двор, прочь с костровища. Перепрыгивая ветки и преграды. Говорун выл, требуя объяснений. Пыльник не выл, но был молчаливо согласен. Те, кто остались, в спешке собрали следы Сказок, ничего не забыв и не потеряв. Прежде чем костёр потушили, вернулись растерянные Щенок и Летчик. — Там… Нет никого. — Полетел, — горько заключила Шило, — И не долетел, — закончила за неё Киви. Бублик упал замертво. Лучик свалилась на землю, потому что колени её подкосились. Бублик зашёлся пеной изо рта, пытался хвататься за шею, бился в конвульсиях… И замер. За доли секунд. Никто ничего не понял в который раз за день, и это уж точно показалось сном. — Он… Попил из моего термоса, — Лучика трясло. Не потому, что ей было страшно за себя или Бублика, противного ей с самого детства. А потому, что она знала, что так будет. Подсознательно. И только теперь — осознанно. На траве остался лежать розовый термос. Из него текло кофе. Ланселот потерял сознание, а Киви, фейс-контроль на выходе, ясно дала понять каждому разумному, что они ничего не видели. Собственными аргументами.