Пролог

Январское солнце 1660 года лениво поднималось над Кюрасао, заливая бухту Виллемстада золотистым светом. В утреннем мареве, когда ветры Карибского моря ещё не разыгрались по-настоящему, у входа в гавань величественно стоял голландский ост-индиец — массивное трёхпалубное парусное судно с высокими надстройками, глухо гудящее от внутренней жизни. Её резной форштевень был украшен гербом VOC, а потемневшие от времени паруса на бушприте уже убраны, готовые к отдыху после долгого трансатлантического перехода. Леонид стоял у борта, прищурившись на мерцающую гладь бухты, когда к нему подошёл один из старших матросов — светловолосый голландец с медной серёжкой в ухе и небрежно сдвинутой набекрень шляпой. Он держался прямо, но во взгляде чувствовалось и уважение к старшему по званию и привычная морская раскованность. — Минхер Зеврас, — выговорил он с заметным акцентом, чуть растягивая гласные, — мы на якоре, бухта Кюрасао, как и было велено. Шлюпка почти готова, только вот. — Он кивнул в сторону лееров. — Будьте добры, помогите с тентом и грузом. Меньше людей, быстрее дело пойдёт, а солнце уже жарит не по-зимнему, — он улыбнулся в тонкой, голландской манере, как будто все происходящее — лишь небольшое приключение посреди долгого пути. — Господин боцман велел не терять времени. Всё-таки здешний рейд неспокоен нынче, — добавил он, поправляя тесьму на плече. Мужчина к которому обратился голландец: крепкий и грузный мужчина средних лет и среднего роста повернулся в сторону голоса, подставившись под свежий морской бриз, что затрепетал белую рубаху и тёмные штаны. — Помочь говорите? — Выговорил мужчина натягивая и иной раз коверкая слова чужого языка. — Это можно, заодно расскажете мне как тут живется и к кому-куда обращаться? За разговором дело быстрее пойдёт. Матрос усмехнулся, по-хозяйски поправляя на плече канат: — Как тут живётся… Ну, минхер, как на каждом острове: кто шустрей — тот и богаче. Гавань, говорят, голландская, но на рынках болтают на пяти языках, а каждый второй — родственник кому-то в Амстердаме или Париже или Лондоне. Купцы здесь свои порядки держат, но есть и такие, что только вчера с рейса. Не задирайте стражников — тут они бдят за порядком, но за монету и глаз закроют… — Он пожал плечами, по-простому, не вдаваясь в подробности. — Да и на добрых людей полагайся только наполовину, минхер. Виллемстад хоть и город, а всё же порт… Пока они говорили, оба привычно работали: один проверял прочность уключин, другой поднимал на борт пару холщовых мешков, кто-то подтягивал парусиновый тент, чтобы укрыть груз от морских брызг. Канаты легко скользили в натруженных руках, шлюпка дрожала на весу, готовая к спуску. — Тут главное — свои не растерять, — добавил матрос негромко. — А уж работу и приключения найдутся на каждом углу. Последний раз осмотрев снасти, мужчины обменялись коротким взглядом — и слаженным движением потянули за канаты, плавно спуская тяжёлую шлюпку по скрипящим талям. Доски натужно застонали, деревянный корпус дрогнул, и вот шлюпка мягко коснулась воды, брызнув в лицо прохладой солёных капель. Матрос ловко перепрыгнул с борта, удержал лодку за фалинь, а грузный моряк шагнул следом, с привычной уверенностью перенося вес на неустойчивое дно. — Осторожно, минхер, тут скользко, — кивнул голландец, помогая удержать равновесие. Остальные спустили мешки, канистры и свёрнутый тент. Все заняли свои места: один у носа, двое у вёсел, а мужчина с красной повязкой — на корме, сжав в руке рукоять рулевого весла. — Ну, поехали, господа, — бросил он с легкой усмешкой, и вёсла заскрипели в уключинах, отмеряя первые, тяжёлые гребки. Вода в бухте была спокойна, с едва заметной зыбью. По мере того как шлюпка набирала ход, берег с его разноцветными домами и пальмами становился всё ближе. По левую руку возвышался могучий форт — каменная громада с бойницами, на стенах которого белели пушечные лафеты и чуть развевался голландский триколор. Около форта на рейде стояли два военных корабля, их тёмные корпуса и высокие реи были полны скрытой угрозы. За ними виднелись еще два или три торговых судна: одно — французское, с аккуратно подшитыми парусами, другое — под затёртым испанским флагом, и ещё одно — с низкими надстройками и обшитым медью днищем. Пока шлюпка скользила по спокойной воде бухты, мужчины гребли в молчании, время от времени поглядывая на берег и на причалы, где уже кипела привычная портовая суета. По мере того как они приближались к берегу, взгляд то и дело цеплялся за мрачные детали нового для чужака мира. На самом мысу, где крепостная стена сходила к воде, возвышалась массивная виселица. Под её потемневшими балками покачивалось на толстых канатах несколько человеческих фигур в ветхих, выцветших одеждах — их разбросанные позы, обожжённые солнцем лица и слипшиеся волосы не оставляли сомнений: здесь не жаловали разбойников и давали знать всякому приплывающему, что с пиратством в здешних водах церемониться не станут. Один из матросов — тот самый голландец с серьгой — неопределённо хмыкнул и кивнул подбородком в ту сторону, будто между делом: — Видите, минхер? Так тут ведут дела с теми, кто любит чужой товар. Показательная строгость, чтобы никому не вздумалось забыть, где он находится. Грести становилось легче, шлюпка уже входила в тень пальм у песчаной косы. Через несколько минут нос лодки шмякнулся о влажный песок у берега, и вся команда — усталая, но собранная, выбралась на сушу, ощущая под ногами твёрдую землю Кюрасао и предчувствие нового, полного риска и возможностей дня. Новоприбывший мужчина помогая матросу в привычной для себя морских заботах, ведь и сам не один год своей жизни отдал Нептуну, также внимательно слушал всё, что тот ему рассказывал. Когда шлюпка плавно заскользила по воде к берегу, мужчина поправив рукой растрепанные морским ветром из-под красной повязки тёмные волосы, скользнул взглядом по шеренге висельников на стене и отвернулся. В памяти всплывали другие берега и иные времена, когда жизнь казалась ещё более зыбкой и беспокойной. Ещё совсем молодым, будучи квартирмейстером на полакре венецианских купцов, Леонид Зеврас отлично усвоил: сегодня ты охотник, а завтра — дичь. Тогда он не раз ходил по Средиземному морю, под алым флагом Святого Марка и охотился на турецких пиратов, служа Венеции за золото и сухой паёк. В те годы всё решалось быстро и жестко. В памяти всплывали рассветные погони среди скалистых греческих островов, когда их полакр мчался за низкобортным пиратским баркасом, ведомым наводкой османского аги. Иногда, прячась в лабиринтах Киклад, они сами становились добычей: то турецкая гальета внезапно выходила из-за рифа, то над волнами неслась стрела с ядовитым наконечником. Бывали ночи, когда буря едва не разбивала судно о безымянный берег, а поутру команда обнаруживала на мели развалины разбойничьего лагеря и пепелище вчерашнего костра. Он помнил эти схватки: как сжимал абордажный палаш, пока над головой рвались стрелы и трещали мушкеты с турецкой палубы; как бойцы бросались на абордаж, где не было правых и виноватых — только море, ветры и железный закон сильного. Судьёй всегда был случай, а плата всегда одна: выжил — заработал, погиб — о тебе забудут на следующей стоянке. Что тогда, что сейчас — пиратов ждала одна учесть: петля на виселице. Мир моряков и авантюристов мало менялся с годами, только берега были другими, да солнце светило под иным углом. И тогда, в лабиринтах греческих островов, когда они с венецианской командой выслеживали османских корсаров, и теперь, под стенами Виллемстада, всё заканчивалось одинаково: для кого-то — золотой монетой, для других — короткой дорогой к позорному столбу. В какой-то момент времени хода шлюпки к берегу, Зеврас обратился к голландцу с которым всё это время вёл разговор: — Ещё кое-что минхер. Такие дела, что мне как раз нужна работа, может вы слышали к кому в этом добром городишке обращаться? Желательно на чей-нибудь корабль. — Зеврас левой рукой большим аккуратно поправил повязку на левом глазу и затем положил руку на рукоять абордажного палаша - старая привычка кою в него буквально вбили многие года непростой жизни. — Я, минхер, сам здесь не местный, — откликнулся он на родном выговариваемом голландском наречии, с характерным акцентом. — Мы только с месяца тут как, всё больше на рейсах между островами да Старым Светом. Но если не хотите идти на службу в порт, за казённый оклад — можете попытать счастья в местной таверне. Там всегда найдётся какой-нибудь капитан, что ищет людей на матросский или даже на офицерский пост. Кто с грузом на Гаити, кто на Ямайку, кто и просто за удачей на вольные воды. Он оглянулся по сторонам, словно проверяя, не слушает ли кто лишний, и понизил голос: — А если уж хватит духу — спросите прямо в штаб-квартире VOC. Но учтите, там людей берут только по рекомендации, минхер, своих да проверенных. Чужих к своим делам не подпускают — мало ли кто нынче по Карибскому морю шастает. Он кивнул в сторону города, где среди крыш виднелась строгая, новенькая башня с голландским флагом. — Но в таверне проще: там и люд попроще, и судьба улыбается чаще тем, кто не боится испытать удачу. — Не местные говоришь вы… — Зеврас немного призадумался, начав разглаживать по лицу густую бороду с усами пока спустя минуту не продолжил. — Плохо, тогда в какой таверне лучше жратва, выпивка и слухи о местном ладе? — Ах, минхер, в нашем Виллемстаде таверна всего одна — зато какая! Лучшего общества и рома вы не найдёте на всех Карибах. Капитаны, купцы, лоцманы, моряки — все дороги туда ведут, особенно после захода солнца. Слухи разносятся быстрее, чем порция супа исчезает со стола, — он смачно щёлкнул пальцами, изображая, как быстро расходятся местные новости. — Сам бы зашёл, да служба, сами понимаете — не дружба… боцман с меня семь шкур спустит, если от работы оторвусь. А вы, минхер, теперь, выходит, вольная птица: раз сошли на берег — контракт с капитаном, считай, истёк, а дальше как судьба ляжет. Он усмехнулся, глядя на бороду Зевраса и на его неторопливую уверенность, будто желая передать нечто напоследок. — Только берегитесь тех, кто слишком улыбчив да слишком щедр. В здешней таверне порой дружбу ищут с ножом за спиной. Но если верить в удачу и держать ухо востро — скучно не будет, гарантирую. — Тха-ха-ха-ха. — Громогласно рассмеялся Зеврас слушая матроса. — Такова нелегкая доля моряков. Кому боцман брат и сват, а кому — наоборот. Держись, минхер и не дай им спустить с тебя последнюю рубаху! Матрос усмехнулся, кивнул с добродушием и по-морскому коротко попрощался: — Удачи на берегу, минхер. Не забывайте, что море всегда ждёт назад. Леонид коротко махнул на прощание рукой, поправил перевязь на плече и шагнул на прибрежный песок, чувствуя, как под ногами приятно пружинит твёрдая земля — редкое ощущение после недель в качке. Солнце уже стояло высоко, и морской воздух был насыщен солью, запахом тины, влажного песка и далёких костров. Позади осталась бухта с маячащими мачтами, крепостной стеной и виселицей, а впереди — незнакомый, но заманчивый город. Виллемстад встречал Леонида живописным шумом и многоголосой яркостью. У набережной, прямо на каменной мостовой, шумно торговали лавочники: один выкладывал на лотке золотистые связки копчёной рыбы, другой — пирамиды ярких ананасов, третий деловито встряхивал мешок с мускатными орехами, наполняя воздух терпким восточным ароматом. Мимо промчались босоногие мальчишки, переговариваясь то на голландском, то на испанском, то вперемежку с африканскими словами. Один из них, держа под мышкой клетку с попугаем, на бегу окликнул приятеля и птица пронзительно закричала: — Капитан! Капитан! — С таким азартом, будто сама мечтала о корабельной жизни. Слева возвышался старый склад, обшитый досками и покрытый черепицей. У его ворот негры-грузчики катили тяжёлые бочки, споря и смеясь — в их речи плескались ругательства и остроумные присказки, а вся их работа была словно частью большого, непрерывного спектакля. Мимо неспешно прошествовал купец в шёлковом камзоле и соломенной шляпе. За ним волочился слуга с сундуком. Купец на миг задержался у одной из лавок, бросил пару монет и тут же получил на развес свежих специй, не забыв щёлкнуть по носу уличного мальчишку, норовившего что-то стащить с прилавка. Леонид миновал невысокую каменную арку, которая вела вглубь города. Здесь улицы были уже, между домами и складами тянулись затенённые переулки, где воздух был насыщен ароматом дыма, жареного мяса, пряных трав и легкой гари. С балконов, увитых виноградом, выглядывали женщины в светлых платьях, посматривая на шумный поток людей внизу. Вдоль улицы, выложенной обожжённым кирпичом, стояли дома — каждый фасад украшен по-своему: где-то — ставни, расписанные красным и синим, где-то — выбеленные стены и пёстрые балконы с ящиками цветов. На перекрёстках — низкие фонари на чугунных столбах, и редкие пальмы, в тени которых прятались старики и торговки горячими пирожками. В глубине улицы виднелась церковь с высокой колокольней и скромным крестом на крыше. По пути ему повстречались солдаты в синих мундирах и треуголках, и даже городской чиновник — сухощавый человек с портфелем, который сверился с часами, зыркнул на Леонида и поспешил дальше. Дети неслись, кто с хлебом, кто с фруктами, а из-за угла выехал тяжёлый фургон, гружённый мешками сахарного тростника — лошади были укрыты пёстрыми попонами. В центре площади шумел рынок: здесь — торг, тут — обмен, там — просто громкое обсуждение последних новостей. Старик, сидя на бочке, чинил сеть, а у его ног спал тощий пес. Певчая птица в клетке заливалась трелями, а негритянка разливала из глиняного кувшина пахучий ром. Леонид прошёл мимо кофейни с открытыми окнами, откуда доносился звон чашек, гортанный смех и разговоры вперемежку с музыкой. Под тентом сидели офицеры и лоцманы, обсуждая, кто куда отправится на следующей неделе. Возле дверей стояли несколько парусников — явно капитаны или старшие помощники, разглядывающие свежие карты и шепчущиеся о ветрах и прибыли. Чуть дальше — мощёная улица вышла к более тихому кварталу, где пахло хлебом и тёплым дымом. Здесь стояли простые домики, а на стенах висели клетушки для канареек. В воздухе стоял гул — не шумный, а живой, домашний. Женщины поливали цветы, мужчины, опершись на ворота, вели неторопливую беседу. Леонид шагал неспешно, будто впитывая город не глазами, а кожей. Каждый запах, каждый звук, каждый отблеск солнечного света на ставнях и черепичных крышах отзывался в нём, словно морской прибой в пустой раковине. После недельной качки под хмурым небом и солёным ветром, эта твердая, тёплая, пахнущая жизнью земля казалась почти нереальной. — «Город как он есть… грохочущий, разноязыкий, с улыбками до зубов и ножами за поясом. Да, не сказать, что я не был в таких местах, но каждый раз — будто впервые», — подумал он, разглядывая уличного торговца, ловко взвешивающего специи на медных чашах. Пестрые фасады, влажный жар, густая смесь языков — всё это напоминало ему о старых портах Востока, где смерть могла быть такой же дешёвой, как ром, а дружба стоила дорого, если вообще была настоящей. Он знал, как быстро в таких местах можно и разбогатеть, и сгнить под завалами чужого долга. Но сейчас он просто позволял себе идти. Снующие меж бочек и телег босоногие мальчишки, кричащие вперемешку на изломанных языках, вызвали у Леонида невольную улыбку. В каждом таком мальчишке жил будущий моряк или капитан, вор или мертвец, как когда-то и сам Леонид учился ходить под парусом только-только начав служить на венецианском флоте. — «А здесь, кажется, каждый второй был кем-то в Европе и стал кем-то другим здесь. И мне бы не помешало. Новый порт, новый путь, новый контракт… Если повезёт то может и не сдохну на мачте», - подумал Леонид. Зайдя в узкий переулок, где тень балконов дарила редкую прохладу, он замедлил шаг. Женщины на балконах бросали взгляды, не вызывающе, а скорее с ленивым любопытством. Кто он? Купец? Ремесленник? Наёмник? Он и сам этого не знал. — «Им всё равно, кто ты, лишь бы платил. А мне, похоже, пора решать за чей счёт жить дальше, пока жив», - снова подумал про себя мужчины. Наконец, у самого конца набережной, почти под стенами форта, Леонид заметил таверну: крепкое, приземистое здание с толстыми, выкрашенными в охру стенами, тяжёлой дубовой дверью и парой низких окон, затянутых ставнями. Над дверью висела потускневшая вывеска с кружкой и надписью, которую было видно даже сквозь потёртость: "De Zeerover". У входа сидел матрос в полосатом жилете, лениво куря трубку и переговариваясь с рыжебородым докером. Леонид направился прямиком в сторону таверны, поправив перевязь, он немного замедил шаг, обвёл взглядом улицу и как моряк перед последним шагом на качающийся трап, глубоко вдохнул, последние несколько шагов и мужчина вошёл внутрь таверны. Внутри царил полумрак, пропитанный терпким духом рома, жареной рыбы и многолетнего табачного дыма. Хозяин за стойкой вытирал кружки, в углу два докера что-то негромко обсуждали, но почти все завсегдатаи собрались у одного большого стола. Там шла напряжённая карточная игра — воздух вибрировал от ожидания и шёпотов ставок. За спинами игроков толпились наблюдатели: кто — с кружкой, кто — с ломтем хлеба, а кто — просто ради чужой удачи. Леонид, не спеша, осмотрел присутствующих и вдруг взгляд его зацепился за фигуру в дальнем конце стола. Шляпа с широкими полями и большим, вызывающим пером была ему знакома — слишком характерна для этого края. Её хозяин сидел, наклонившись к столу, пряча улыбку в тени полей и ловко тасуя карты. Леонид чуть прищурился, вспоминая, где и когда видел этот головной убор — то ли на палубе фрегата в Гаване, то ли у стойки лиссабонской таверны, то ли в портовом дыму Суринама. Сердце чуть быстрее забилось: знакомые в этом городе могли обернуться как добром, так и бедой. Он опёрся плечом о стену, оставаясь пока в тени и начал наблюдать за игрой, за знакомым человеком, и за тем, как быстро в этой кипящей атмосфере мог измениться ход судьбы. *** За круглым дубовым столом, в полумраке таверны, сгрудились трое игроков и толпа зрителей. В воздухе витали дым, гул голосов и острый, нервный азарт. Ставки росли, карты ложились на стол с тяжёлым, предвкушающим звуком — каждый в этом углу зала чувствовал, что кон сегодня необычен. Фриц Штарк — рослый мужчина с крепким подбородком, в широкой шляпе с огромным пером, сидел чуть откинувшись назад, будто от скуки, но в его голубых глазах прыгали ледяные искры. Он был известен по всему Вест-Индскому архипелагу как авантюрист и бравый картёжник, и говорил с характерным тяжёлым немецким акцентом, выделявшим каждое согласное. На кону лежали монеты, кольцо, кинжал, даже серебряный портсигар. Но взгляд почти всех был устремлён к миниатюрной подвеске на шёлковой ленте, что один из игроков выложил вместо золота, и к девушке-мулатке, что стояла в тени колонны, почти не дыша. — Ваш ход, гер Штарк, — с нажимом произнёс мулат, похлопав по краю стола. Фриц, не торопясь, подвинул свои карты, а затем, слегка улыбнувшись, понизил голос: — Ах, мои господа… - он чуть затянул паузу, переводя дыхание, - …игра, как и море — любит терпеливых, да? Но штиль бывает опаснее бури. — С этими словами он добавил в общую кучу парочку золотых гульденов и, посмотрев на девушку, бросил: — И судьба… всегда любит неожиданные ставки. Голландцы обменялись напряжёнными взглядами. Один из них, тяжёлый и хмурый, бросил карты: — Пас. Второй выждал, потом нехотя поддержал ставку, но его рука дрожала. Фриц аккуратно раскрыл свою комбинацию: на стол легли четыре пики — флеш. — Вот так, — медленно, с тяжёлым немецким акцентом, произнёс он, — иногда фортуна улыбается даже старым морякам. Голландцы переглянулись — на лицах ни тени улыбки, только напряжённое разочарование и упрямая жадность. Один, тот что потяжелее, стукнул кулаком по столу: — Нет, гер Штарк, так просто это не закончится. Мы требуем ещё одну партию! — Голос его был резок, даже дрожал от неохотно скрываемого волнения. Второй, более молодой, поспешно поддержал: — Да-да, фортуна сегодня переменчива и если вы настоящий игрок, как о вас говорят… — Он склонился вперёд, вцепившись в край стола. — Вы не откажете реваншу. Фриц, не меняя позы, чуть наклонил голову, на миг прикрыв глаза, словно прислушивался к далёкой буре. Затем медленно обвёл взглядом стол, задержался на девушке, что всё ещё стояла неподвижно, и наконец вернулся к голландцам. Его губы скользнули в кривой, чуть насмешливой улыбке: — Ах, meine Herren… Я всегда за честную игру. — Он мягко выговорил последнее слово, по-немецки глухо, раскатисто. — Но только если ставки стоят риска. Он положил свою шляпу на стол, вытянулся вперёд: — Что вы готовы поставить на кон теперь? Только не мелочь, господа… иначе зачем нам вся эта буря? Толпа шумно задвигалась, кто-то вскрикнул, кто-то прыснул от волнения. Один из завсегдатаев таверны даже поднялся, чтобы лучше видеть, воздух стал тяжелее от ожидания. Голландцы вновь переглянулись, их лица посуровели. Тот, что постарше, выложил на стол цепочку золотых монет, блеснувших в тусклом свете: — Десять дукатов. И… — он бросил быстрый взгляд на мулатку. — Если выигрываю, она возвращается мне. Фриц чуть помрачнел, но медленно кивнул: — Десять дукатов, так десять. Но если фортуна снова на моей стороне — вы оба покинете стол. И к вашим услугам, meine Herren, лишь вежливое “доброго вечера”. Он ловко перетасовал карты, сделал приглашающий жест: — Ну что ж… пусть волны снова сойдутся на этом столе. Играем? Зал затаил дыхание: в этот вечер каждый ставил что-то своё, и никто не мог предсказать, чем кончится новая партия. Карты вновь заскользили по столу — в зале стало ещё тише, только слышался шелест колоды, да чья-то торопливая отрыжка с другого конца таверны. Голландцы нервно ерзали на местах, упрямо сверля Фрица взглядами. Он был спокоен, сосредоточен — чуть склонившись, сдвинув шляпу на затылок, аккуратно, почти небрежно перебирал карты. Каждый круг — новые ставки. На кон уходили монеты, серебряные запонки, даже пистолет с серебряной насечкой. Фриц не торопился — брал карты, сбрасывал, выдерживал паузы, а его ледяные глаза ни разу не дрогнули. Он улыбался редко и всегда сдержанно, как человек, не первый год знакомый с риском. Последний раунд, карты на руках раскрылись. Фриц медленно разложил свою комбинацию, снова оказавшись победителем. Голландцы замерли, не сразу поверив в проигрыш. За спиной послышались сдержанные смешки и тихий гул одобрения: все видели — партия сыграна чисто. Старший голландец сжал кулаки, побелевшими пальцами впившись в край стола. — Нет! — Выдохнул он, и голос его дрогнул от обиды и унижения. — Так не бывает! Это… это шулерство! — Он вскочил, опрокинув табурет. — Ты мухлевал, австриец! Никто не выигрывает дважды у Виллемстадских игроков! Второй, моложе, тоже поднялся — лицо его покраснело, глаза метались по толпе, в поисках поддержки. — Он обманщик! — Крикнул он. — Здесь что-то нечисто! Пусть покажет карты! Пусть перетряхнут его рукава! Толпа заволновалась, кто-то встал, чтобы разглядеть, кто-то сжал кулаки, ожидая драки. Несколько завсегдатаев загудели, но большинство только плотнее сомкнули круг вокруг стола, предчувствуя, что развязка будет громкой. Фриц остался невозмутим. Он не спеша встал, высоко над столом, и, глядя прямо в глаза противникам, отчётливо проговорил: — Если вы обвиняете меня — предъявляйте доказательства. Или… — он чуть улыбнулся. — Признайте поражение и ведите себя достойно. Мы же не в португальской таверне. На секунду замерли все, даже скрип дверей таверны - и тот стих. И только девушка в тени колонны выдохнула, с трудом веря, что этот вечер не закончится для неё новым рабством. На несколько мгновений повисла зловещая пауза: взгляды скрестились, воздух дрожал, как перед тропическим ливнем. Голландцы больше не пытались держать себя в руках. Старший резко выдвинул табурет в сторону, с грохотом опрокинул его на пол и не сводя глаз с Фрица, рявкнул: — Давай сюда рукава, шулер проклятый! Второй, помоложе, уже рванулся через стол, его ладонь скользнула к ножу за ремнём. За спинами игроков толпа мгновенно расступилась, кто-то отпрыгнул, кто-то взволнованно засвистел, кто-то бросился подбирать выпавшие монеты. Фриц, не меняясь в лице, отступил от стола, перехватил рукой стул и в тот же миг тяжёлый кулак голландца едва не задел его скулу. Удар ушёл в пустоту, а Фриц с точностью выверенного движения оттолкнул стул в грудь сопернику, сбив его с ног. Шляпа с пером слетела набок, глаза ледяными иглами впились в оппонентов. — Остынь, голландец! — Бросил он по-немецки. — Не хватало тут резни из-за неудачной игры! Но вторая фигура уже вскинула нож. Фриц уклонился, чиркнул плечом по краю стола, схватил ближайшую кружку и с размаху метнул в нападавшего. Раздался звон разбитой глины и молодой голландец согнулся, хватаясь за лоб. В тот же момент первый опрокинул стол, опрокидывая вместе с ним часть ставок, монеты посыпались на пол, карточная колода разлетелась веером. Кто-то из зрителей уже вопил, пытаясь выскочить наружу. Один из докеров ловко подхватил ножку стула, грозясь вмешаться. За стойкой хозяйка закричала, требуя прекратить драку, но её голос тонул в общем гвалте. Фриц, воспользовавшись замешательством, вывернулся из-под удара, шагнул назад, упёрся спиной в стену и мгновенно оценивая ситуацию вскинул кулак, готовясь отбиваться пока не придёт помощь, или ситуация не разрешится. *** Леонид не верил своим ушам и в принципе всему сущему вокруг. Фриц? Фриц Штарк? Его старый начальник во время службы у венецианцев? Таких совпадений не бывает, впрочем детали можно было бы выяснить и позже. Сейчас главным было остановить драку которая в случае выхода из-под контроля точно привлечёт стражу, а проблем не то что в первые дни - в первые часы, ему очень не хотелось. Кратко понаблюдав за дракой, он быстро выделил глазами нападающего и решил действовать не мешкая, подхватив стул и поминая про себя турецкую мать, он понёсся прямо на голландца и как следует разбежавшись, со всего маху ударил его стулом в спину Рука у грека никогда не жаловалась на отсутствие силы, на отсутствие точности может быть, но не впритык. Удар и без того крепкой рукой да ещё и разбега превратил стул в руках грека в два бедных обрубка, но этого хватило, чтобы голландец развернулся от инерции удара, а Леонид, не теряя времени, всадил кулак ему в челюсть — удар был такой, что голландец полетел метра на два. — Ух, да чтоб Филипп переебал всю Голландию! - Выругался грек сжимая и разжимая кулак после удара о чужое лицо. — А тебе, лейтенант, чтоб бес под зад и оселедец в каюту! Фриц, с трудом восстановив равновесие после потасовки, быстро оценил обстановку: стол перевёрнут, голландец лежит на полу, а старый знакомый, грек Леонид, стоит над ним, разминая кулак и ругаясь во всю мощь старого моряка. В глазах Фрица мелькнуло узнавание и лёгкая ухмылка, как у человека, которого не так-то просто удивить на этом свете. Он наклонил голову, поднимая с пола свою шляпу с огромным пером, отряхнул её и, тяжело дыша, бросил с характерным акцентом, громко, чтобы слышали все: — Ай да Леонид, старый чёрт! Всё такой же ураган в кабаке. Не меняешься, проклятый грек. — Фриц одобрительно хмыкнул, чуть улыбнувшись в усы. — Заходишь ты всегда так, что после тебя хоть пиратскую эскадру выноси вперёд ногами! Он расправил плечи, оглядел оставшихся игроков и добавил, уже чуть тише, обращаясь только к Леониду: — Хорошо, что еще помнишь как мерзавцев на место ставить — и друзей. А тут, видно, не лишним будет ни то, ни другое. Ну что, давай разгоним эту шпану, а потом уже и за стакан возьмёмся, как в старые времена! В этот момент даже публика, заворожённая перепалкой, как будто вздохнула с облегчением: в голосе Фрица чувствовался не страх, а настоящая морская дружба, проверенная сотнями верст под разными флагами. — Пошёл бы ты… - также тихо и без злобы ответил Леонид, на секунду запнувшись дабы подобрать слова. — К морскому чёрту. — А затем сказал вслух для всех, врезав кулак в кулак. — Или стража всех к нему пошлёт. Дверь таверны с грохотом распахнулась и внутрь, не особо заботясь о чужих ногах и столах, ворвалась помянутая греком городская стража. Первым шагнул рослый капрал в синем мундире и с кутласом наперевес, за ним ещё трое, вооружённые алебардами и короткими мушкетонами, лица напряжённые, взгляды настороженные. Один из них бросил вдоль стены длинную верёвку — наготове для возможных арестантов. — Всем стоять! — Рявкнул капрал, поднимая пику и оглядывая помещение. — По распоряжению городского магистрата! Кто тут буянит, чьи тут кости гремят?! Толпа завсегдатаев тут же расступилась, кто-то попятился к окну, кто-то нырнул за стойку. Лица у всех были осторожные — на Карибах умели чувствовать опасность за версту, и ссориться со стражей никто не спешил. Капрал шагнул вперёд, указывая пикой на Леонида и Фрица: — Вы двое! К столу! — Голос его не терпел возражений. — Буянить в португальском борделе, а не у честных людей! Быстро назвались: имена, корабль, откуда прибыли! Один из стражников уже приглядывал за голландцем, тот пытался приподняться, но, поймав суровый взгляд, тут же осел обратно на пол, предпочтя не связываться с вооружённой властью. В таверне повисла тяжёлая, настороженная тишина. Все понимали: если не уладить дело на месте — ночь для виновных закончится не в постели, а в сыром городском каземате. Фриц выпрямился, стряхнул с плеча пыль, поправил шляпу, бросив короткий взгляд на Леонида, и с каменным спокойствием шагнул навстречу стражникам. Он не спешил, но в каждом движении чувствовалась уверенность человека, привыкшего отвечать за себя и свою команду. — Капрал, — с хриплым немецким акцентом начал он. — Меня зовут Фриц Штарк, капитан пинаса «Певчая птица» на службе Ост-Индской компании. — Он полез за пазуху, достал сложенный вчетверо бумажный лист с восковой печатью и гербом VOC, раскрыл его и показал стражнику. — Вот мой каперский патент. Всё законно: имя, корабль, товар, печать управляющего — смотрите сами. Он держал бумагу твёрдо, не отводя взгляда от капрала. За спиной Фрица в зале воцарилась напряжённая тишина — все ждали, какова будет реакция городской власти, ведь патент VOC на этих островах значил немало. Капрал прищурился, взял патент в руку, внимательно оглядел его, изучил печать и подпись, после чего коротко кивнул — на лице его не дрогнул ни один мускул. — Каперство признаём. Капитан Штарк, вам дозволено задержаться на территории колонии — пока не нарушаете порядок. — Он кивнул Фрицу, затем перевёл взгляд на Леонида, ожидая объяснений уже от второго участника потасовки. Фриц, не дожидаясь лишних вопросов, шагнул ближе к капралу, прикрыл документ ладонью и, понизив голос, чтобы его слышали только стража и Леонид, спокойно, но твёрдо произнёс: — Этот человек со мной. Леонид Зеврас — старший квартирмейстер, бывший офицер на службе у Венеции. Только сегодня прибыл на остров. Если бы не он, тут бы валялись не двое, а вся эта забулдыжная компания. — Фриц кивнул в сторону поверженных голландцев. — И, возможно, ваша стража прибыла бы на место с тремя трупами, а не с парой синяков. Он вновь показал патент: — За него я ручаюсь как за себя. Скажу больше — если в Виллемстаде и есть гости, с кем стоит выпить рома, то вот он — человек надежный. Никакой чужой крови, никакой контрабанды. Разве что шуму малость подняли, но не мы в этом виноваты. В зале послышались одобрительные смешки, кто-то даже кивнул в знак согласия — многие видели, что именно Леонид, а не Фриц, остановил драку, и не дал разгореться настоящей резне. Капрал долго смотрел на Фрица, потом на Леонида, и наконец медленно произнёс: — Патент есть — слово капитана слышу. Но ежели хоть раз придёт жалоба на вас или на вашего человека — обживёте городскую яму с крысами и без рома. Всё ясно? — Ясно как день, — спокойно ответил Фриц, чуть приподняв бровь в своей манере. — Яснее ясного минхер, - ответил Леонид, припомнив недавнее обращение в разговоре. Стража, убедившись, что драка не возобновится, бросила прощальный суровый взгляд по залу. Капрал коротко рявкнул трактирщику: — Порядок тут держи, кабатчик. Ещё раз услышу о драке — всех отправлю в каземат, без разбору. С этими словами стражники покинули таверну, а завсегдатаи облегчённо выдохнули: никому не хотелось проводить ночь в сырой яме. Фриц выпрямился, водрузил на голову шляпу с пером и хмуро оглядел побитых голландцев: — Ну, господа, на сегодня с вас хватит катитесь прочь. Учитесь проигрывать с честью. — В его голосе звенела ледяная твёрдость капитана, которого не стоило злить. Голландцы, всё ещё потирая синяки, молча собрали остатки вещей и поспешили к выходу. Зал облегчённо загудел: кто-то усмехнулся, кто-то стукнул по столу, а кто-то поднял кружку в честь победителя. Фриц задержал взгляд на девушке, которую только что разыгрывали как вещь. Она стояла у стены, не зная, ждать ли милости или нового бедствия. Фриц шагнул к ней, поднял руку, чтобы публика слушала его слова: — Друзья мои, карты сегодня были ко мне благосклонны, но человек не может быть ставкой, как бочонок с ромом. — Он протянул девушке несколько серебряных монет. — Ты вольна, девица. Здесь и сейчас. Хочешь — найди работу в этом доме, хочешь — ступай своей дорогой, а нужна защита или место в экипаже «Певчей птицы» — скажи и я сдержу слово. В зале вспыхнуло одобрение — кто-то хлопнул в ладони, кто-то крикнул: — Вот он, наш капитан! Хозяин таверны, знающий цену таким жестам, с уважением кивнул Фрицу. Лёд насторожённости растаял, девушка медленно взяла монеты и робко улыбнулась: впервые за вечер на её лице проступила надежда. Фриц вернулся к Леониду, хлопнул его по плечу: — Ну что, земляк, теперь самое время навернуть по кружке рома за встречу, как водится у честных моряков! Он оглядел зал и громко объявил: — А за недоставленные этим происшествием неудобство всем по кружке рома за счёт капитана Штарка! Таверна взорвалась радостным гулом, кто-то одобрительно свистнул, трактирщик заулыбался во весь рот, наполняя кружки без счета. Смех, тосты и звон стекла залили вечерний Виллемстад, а сам Фриц с Леонидом уселись за стол у окна — чтобы поговорить о жизни, морях и былых сражениях. Фриц, устроившись поудобнее за столом у окна, подмигнул одной из девушек, что сносно говорила по-голландски и испански: — Эй, красотка, неси нам лучшего рома, что найдётся в этой дыре! — сказал он с добродушной властностью капитана, которому редко отказывают. — Для старого друга не жалей, пусть забудет все бури и все штормы. Официантка с улыбкой кивнула, мигом исчезла за стойкой — через минуту перед Фрицем и Леонидом уже стояли массивные кружки с тёмным, густым ромом, которым так славился Виллемстад. Фриц поднял кружку, глянул на Леонида пристальным, чуть лукавым взглядом: — Ну, Леонид, за встречу, за море и за то, что живы до сих пор, — сказал он, чокаясь кружкой. — А теперь выкладывай, друг: каким ветром тебя занесло на этот конец света? Ты ведь был человеком Восточного моря, а тут — Карибы, да ещё в такие времена… Он откинулся на спинку стула, давая понять, что не торопится, готов слушать любую историю — хоть смешную, хоть горькую, хоть невероятную. *** Леонид не сводил глаз с Фрица, наблюдая, как тот шагает навстречу стражникам — не торопясь, без бравады, но с такой уверенностью, словно весь этот зал принадлежит ему, а любой шторм лишь повод чуть крепче держаться за штурвал. У Фрица не было ни капли суеты: ровная спина, чуть приподнятый подбородок и тот спокойный взгляд, что у людей, привыкших не только отдавать приказы, но и брать на себя удар. Когда же капитан Штарк, с ленцой и достоинством, извлёк из-за пазухи каперский патент — бумагу с тяжелой печатью VOC — и, будто между делом, подал его капралу, Леонид ощутил старое знакомое чувство. Чуть прищурился: — “Ну и дела… Фриц поднялся, капитан под знамёнами VOC. И у стражи язык вяжется от одного его документа. Не зря, видно, Фриц свой хлеб грыз”. Он подметил, как капрал, рослый и угрюмый, сжимал в руке катлас, но, несмотря на оружие, выглядел уже не так надменно — словно почувствовал: перед ним человек с весом и историей, и этот вес был вовсе не от золота или ранга, а от того, что на счету у Фрица были и бури, и абордажи, и немало выигранных битв — на суше и на море. — “Да... время меняет многое. Когда-то он был простым лейтенантом у венецианцев, мы делили хлеб, сыпали шутки и ловили ветер под одним флагом, а теперь…” Леонид хмыкнул в усы, без зависти — наоборот, с тем уважением, что приходит к тем, кто прошёл сквозь шторм и не рассыпался. А когда Фриц, не мигая, вступился перед стражей за старого товарища, Леонид уловил в этом жесте не столько риск, сколько ту простую истину, ради которой моряки держатся друг за друга даже в самых гнилых кабаках: — “Морской кодекс, — подумал он, — “редко встретишь, да и то не у каждого, сразу видно, морской волк старой закалки” Он бросил взгляд на свой кулак, что ещё гудел после удара, и усмехнулся: — “Что ж, стареем мы, стареем… Только одни закисают, а другие крепнут, как выдержанный ром. Вот бы побольше таких командиров не в байках, а в настоящем деле…” Когда Фриц сел за стол рядом и поднял кружку в его честь, Леонид не стал ломать комедию. Он окинул взглядом шумную таверну, мелькнувших официанток, наполнявших кружки под весёлый гомон, и ответил с ироничной улыбкой: — Смотрю Фриц годы идут, а привычки твои крепче якоря, — ухмыльнулся Леонид, бросая взгляд на приятеля через край кружки. — Был лейтенантом, а теперь гляди-ка — капитан, а всё равно слаб к трём вещам: кабак, карты да красотка под боком. Только гляди, чтобы тут не получилось как тогда в Венеции! Местный кабатчик уже тебе свою дочку в невесты записал, а ты так лихо смылся, будто за тобой вся эскадра турецких галер по каналу гонится. Он расхохотался, дружески хлопнув Фрица по плечу и поднял кружку рома, в глазах у обоих мелькнул знакомый огонёк: старые истории о былых приключениях не забываются, а впереди казалось, снова целая ночь свободы и морского ветра. Фриц фыркнул, отпил рома и криво усмехнувшись, будто сердится, на самом деле только подыгрывал старому другу: — Ну, Леонид, если бы не твои подначки да проказы всей нашей венецианской братии, глядишь и остепенился бы — да видно, судьба у меня по кабакам да по морям шляться, а не по свадебным перинам. Капитаном стал, а всё равно — куда шторма загонят, там и мой дом, а у каждой гавани свои беды и свои соблазны. Он чуть наклонился, с хитрой улыбкой глядя прямо Леониду в глаза: — Но, хватит обо мне. Лучше скажи сам, каким таким ветром тебя занесло на эти берега? Карибы не Средиземноморье, здесь песок горячей, ветер коварней, а за спиной куда больше ножей, чем в любом кабаке Венеции. Ты ведь не из тех, кто просто так сходит на берег. Так что друг, что тебя притащило в этот мир флибустьеров, рома и вечной охоты за удачей? Леонид чуть наклонился к столу и подхватив кружку с ромом, поднял на уровень лица и сказал. — За встречу и чтобы и дальше оставались живы и удачливы. — Отпив полкружки рома, грек положил кружку перед собой и продолжил. — А здесь я потому что цель моя всё такая жа как в Старом Свете — простая как три медяка — большой и добротный дом с хозяйством, где я встречу старость, а тут слыхал края приличные, выручка богатая и земли хорошей много, вот и решил рискнуть. Фриц рассмеялся, пригубил ром и покачал головой, в его смехе прозвучало и уважение, и нотка грустного понимания: — Вот ведь грек… Всё о доме мечтаешь, а сам, как тот корабль без порта, всю жизнь под парусом. Но ты прав, Карибы — земля рискованная, зато здесь иной раз за год такого хапнёшь, чего в Старом Свете за жизнь не наживёшь. Только и теряешь тут быстро, уж поверь старику: что золото, что друзей, что покой. Он посмотрел на Леонида чуть внимательнее, стал серьёзен: — Дом… Хорошее дело. Только знай, брат, в этих краях дом надо держать на крепком фундаменте и с парой добрых мушкетов у окна. А если решишь осесть — знай: пока я жив, всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Да и ром у нас всегда найдётся, чтобы встречать гостей и провожать беды. Фриц поднял кружку снова, кивнул на весь зал: — За мечты, которые не тонут ни в каком море! — За мечты и чтоб попутный ветер в спину! — Ответил Леонид подняв и ударив свою кружку об кружку старого товарища, и чуть ли не залпом осушил остатки. — Да-а-а, это не вино и даже не самбука. - Глубоко и шумно выдохнул грек, гулко опустив кружку на стол и потряхивая головой, приложился к лицу. — У-у-ух, будто со всей дури въебла турецкая галера. Фриц фыркнул, довольно улыбаясь: — Это тебе не венецианское вино, Леонид, а ром — напиток настоящих морских волков! Тут либо привыкнешь, либо отправишься кормить крабов раньше срока. Он поставил кружку на стол, наклонился чуть ближе и с интересом спросил: — А как, скажи, думаешь тут на жизнь зарабатывать? Есть уже какая мысль, куда податься или на что руку положить? — Да вот потому я сюда пришёл, - ответил Леонид. — Матрос с корабля на котором я сюда прибыл, сказал, что в здешней таверне собираются все слухи в городе и для начала стоит попытаться удачу именно тут. Только вместо работы я пока нашёл тебя и чью-то рожу, а после Атлантики у меня… Грек поспешил достать из кармана кошель, из которого затем рассыпал на стол маленькую горсть серебряков с цветочным крестом и щитом со львом святого Марка на обратной стороне. Кратко подсчитав наличные, мужчина продолжил. — Всего тринадцать скудо. Фриц скосил взгляд на монеты, усмехнулся и покачал головой: — Тринадцать скудо говоришь? Для Виллемстада — целое богатство, если жить на воде да хлебе. — Он подмигнул, легко откинувшись на спинку скамьи. — Но ты прав: в этом городе долго без дела не просидишь. Здесь или работу найдёшь, или в такую историю влезешь, что сам не рад будешь. А чаще всего — и то, и другое впридачу. Он махнул рукой, привлекая внимание официантки, и добавил с уже деловым прищуром: — Впрочем, сам я тоже не просто пить ром сюда пришёл. После последней стычки с испанцами у меня на «Певчей птице» не хватает ни матросов, ни толковых офицеров. Народ тут держится только пока платишь, а свои всегда надёжней чужих. Фриц посмотрел на Леонида внимательнее, чуть понизил голос: — Что скажешь, друг? Готов снова выйти в море, вспомнить лихие схватки и долгие переходы? Если не разучился держать клинок да канат, будешь мне на корабле и товарищем, и квартирмейстером. Работы хватит, доля честная, а на суше, сам видишь, одни болтовня да дешёвый ром. Он улыбнулся чуть шире, с тем же старым огоньком в глазах, что когда-то горел под венецианским флагом. Он смотрел на Леонида пристально, с тем уважением, что бывает между моряками, многое пережившими вместе: — Как, Леонид, не страшно ли опять за ветром пойти? С той же улыбкой мужчина, чуть склонился к Леониду, понизил голос, чтобы слова утонули в общем гуле таверны: — Если покажешь себя на деле, я замолвлю за тебя словечко перед людьми из Компании. В VOC совсем иной порядок: там имя куётся не по праву рождения, а поступками — стоит лишь проявить себя и тебе откроются такие возможности, о которых в Старом Свете только мечтают. А уж платят в Голландской Ост-Индской компании не по портовым расценкам, а так, что любая другая служба покажется мелкой подработкой. Подумай, друг: здесь на Карибах перед работящими и предприимчивыми людьми открываются настоящие возможности. И если решишься, я буду только рад видеть тебя в наших рядах. Некоторое время Леонид сидел и молча посматривал на старого товарища, слушая, что тот рассказывает и в каких красках расписывает местный колорит, после чего громогласно рассмеялся так, что казалось, стены таверны затряслись от эха — Тха-ха-ха, а-аха-ха-ха! - Просмеявшись, грек от души плюхнул на стол между собой и Фрицем свой абордажный палаш. — Тут и думать нечего, я сюда зачем пришёл? Так что вот тебе я и мой палаш как в старые времена. Фриц довольно осклабился, будто сбросил с плеч десяток лет: — Вот это по-нашему, Леонид! — Он крепко хлопнул товарища по плечу, и в его голосе зазвучала старая фронтовая радость. — Знал, что ты не из тех, кто прячется за бутылкой и старыми историями. Значит, снова вместе: ты — мой квартирмейстер, а я — твой капитан! Он подхватил кружку, стукнулся ею об стол рядом с палашом и произнёс вполголоса, будто давал клятву: — За новое плавание, старый друг! Пусть ветер всегда дует нам в спину, золото весело звенит в трюме, а ни один испанец не сможет настичь нас ни на волне, ни на ветре! Таверна вновь ожила смехом и одобрительным гулом: для моряков такие союзы значили больше любого контракта — ведь что может быть крепче братства под парусом?