Глава 1: Певчая Птица

Пили Леонид и Фриц на совесть, так, что под конец уже не считали кружки, спорили о пустяках, вспоминали былое и время от времени переходили на свои полузабытые диалекты, путая венгерские ругательства с голландским матом. Воздух в таверне был горяч и плотен от гомона и табачного дыма, на столе скапливались крошки хлеба и пустые бутыли, а официантка, смеясь, уже перестала записывать их счёт. Когда же Фриц, тяжело вставая, хлопнул Леонида по плечу, оба уже были навеселе — с лица не сходила широченная улыбка, язык цеплялся за зубы, а походка стала чуть шире, чем обычно. — Слушай, Лёнь, давай… — он чуть споткнулся о ножку стула, но удержался. — Давай не будем здесь дохнуть… в смысле сидеть как два старых монахa! — Пробасил Фриц. — Город… он сам просит, чтобы его посмотрели! — Да ты сам как… как старый монах… — ответил грек заплетаясь в словах. Опираясь о стол, тот нетвёрдо поднялся на ноги и продолжил. — Шагу ступить н-не… не можешь… Фриц, улыбаясь, по-немецки раскатисто икнул и хлопнул себя по груди: — Ха! Ром потехе не помеха, Лёнь. Настоящий капитан с любого борта держится — хоть с бочки, хоть с крышки гроба, хоть с табурета! — Он заговорщицки подмигнул, подхватил друга под локоть и бодро направился к двери, хотя шаг его тоже был совсем не морской, а самый что ни на есть кабацкий. — И также настоящий… капитан… — Леонид обхватил рукой рот. — Бр-р-рх, блюёт хоть с бочки, хоть с табуретки. — На счастье или нет, но приступ оказался слабым и не дошёл до конечного итога, но настроение грека это не улучшило. — У-у-угрх, холера, стоит нам вместе собраться — всегда этим кончается. Фриц, несмотря на крепкий хмель, хлопнул Леонида по плечу с товарищеской силой, едва не сбив его с места: — Не раскисай, Лёнь! Всё это ром — настоящий моряк всегда держится на плаву, даже если и под наклонной волной. Да и кто не поливал портовую мостовую, тот, считай, и моряком не был! — C лёгкой усмешкой проговорил он, придавая своим словам почти философский вес. Они, поддерживая друг друга и едва не сбив по пути парочку стульев, наконец выбрались на улицу. Там ночь встретила их тёплым воздухом и весёлым гамом: где-то пел пьяный хор, где-то вдалеке брякали бочки, а из ближайшего окна слышалось: — …поганый осёл, три гульдена мои верни! Фриц уверенно ткнул рукой куда-то между лавками: — Пошли, покажу тебе одно местечко… Сколько лет тут живу — всё одно, как увижу этого ростовщика, так пить хочется ещё больше! — Он рассмеялся, поскользнулся на булыжнике, но, не теряя достоинства, ловко выровнял шаг. Пройдя ещё несколько неверных шагов по притихшей улочке, Фриц вдруг притормозил, наклонился к Леониду и озираясь, с хрипотцой зашептал: — Глянь, приятель, видишь тот домишко с решётками? Там, чтоб его черти в канаву потянули, гнездится портовый жид Авраам Лейбович! Ростовщик он здешний, да не простой, а самая жирная крыса среди всех портовых крыс. Парик на башке — как у французской шлюхи на карнавале, таскает не снимая, чтоб чертям глаза замыливать, а под ним рожа, что сальная селёдка, скользкая и вечно довольная. Фриц, криво ухмыляясь, плюнул через плечо: — Сундуки у этого паскуды такие, что самому губернатору не снились. В долг даст кому хочешь — хоть последнему ублюдку, но вернёт себе втрое, и клянусь мадонной, шкуру с тебя сдерёт до последней нитки! А пробуешь торговаться — так он тебе таким учётом башку заморочит, что потом и жопу заложишь вместе с сапогами, чтоб только проценты закрыть! Он, вытирая нос рукавом, хрипло захохотал: — Но для таких, как мы, этот поганец всё ж полезен: за башку должника платит без счёта, тут уж не кинет. А вот болтай с ним поменьше — этот крыс каждое слово трижды взвесит, а заодно и душу на весы положит, сучий сын! Поверишь — этот грош до пятницы три раза переложит, пока тебе отдаст! — Мне пока такое… у-у-угрх, не блевать, — пролепетал Леонид в ответ, волочась и пошатываясь следом за старым другом. — Потому что нечего дав-вать... дабы отдавать. Фриц расхохотался так, что аж подпрыгнул, но тут же, держась за плечо Леонида, вкрадчиво зашептал с густым немецким акцентом: — Не беда, mein Freund! Тут все так живут, только не каждый признается. Главное, что ты сам себе на уме. Долги это для сухопутных крыс, а мы, морские люди, сами себе и казначеи, и судьи! Ха! Он театрально махнул рукой в сторону освещённой улицы: — Ладно, чёрт с этим Лейбовичем, пусть дальше свои гульдены мышам в нору прячет! Пошли-ка лучше к губернатору, покажу тебе, где тут настоящие дела вертятся, — сказал Фриц и, чуть приобняв Леонида, повёл его в обход весёлых улиц, туда, где ночная жизнь сменялась строгим порядком. Пока они шагали, свежий ветер и хмельной разговор постепенно возвращали Леониду ясность, а город вокруг затихал, уступая место редким фонарям и ночному покою. Вот, наконец, из тени выросли белые колонны — дворец губернатора ван дер Хёйвена, внушительное здание с гербом колонии, садом и караулом у ворот. Фриц остановился, не доходя до аллеи, и понизил голос до хриплого шёпота: — Вот оно, сердце Виллемстада, дом самого губернатора. Не обманывайся этими колоннами да мундирной стражей — тут решается, кто будет жить, а кто подохнет. Сам ван дер Хёйвен — человек не то чтобы жестокий, но трезвый как бочка соли: на рюмке не запнётся, зато своих людей держит мёртвой хваткой. Он заговорщицки подмигнул: — Главное, что у губернатора, в отличие от наших ростовщиков и барыг, всегда деньги водятся. За нужное дело платит щедро — хоть золотом, хоть землёй, хоть патентом. А уж если заслужишь у него хорошую репутацию, тогда вся жизнь, что сыр в масле кататься: и караваны дадут, и контракт на перевозку, и разрешение на всё, кроме разве что самого дворца обокрасть. Фриц понизил голос ещё сильнее: — Всякая тут знать думает, что только в балы да дочки губернаторские смысл, а я тебе говорю — у того, кто у него на хорошем счету, всегда на кармане монета, а в порту работа. Хоть за охрану склада, хоть за поручение посерьёзней: отловить беглеца, разобраться с ворами, даже сходить с караваном к самому Ямайскому побережью — всё к делу идёт, и всё по чести платится. Он глянул на освещённые окна: — Вон, видишь, стража зевает? А у ворот списки висят — кого к себе зовут на службу. Местные, конечно, между собой перегрызутся, чтобы в люди попасть, а чужаку вроде тебя только надо по уму себя показать — и сразу будешь ходить тут не хуже любого чиновника. Леонид махнул рукой в сторону губернаторского дома, а Фриц только усмехнулся и, оглядевшись, повёл его дальше по улочке, где за низкой оградой стоял большой, ухоженный дом с зелёными ставнями, фонарями у входа и выбеленной фасадой. — Смотри в оба, Лёнь, — негромко произнёс Фриц, указывая на дом. — Это особняк самого Ван дер Келена. Купец, чтоб ему тринадцать бурь над крышей, самый богач на острове, хоть сам по себе тихий, как вода под мостом. В порту у него складов — к чёрту и ещё три вагона, а денег столько, что половина Виллемстада к нему на поклон ходит, даже сам губернатор не без почтения! Он сделал шаг ближе, доверительно понизил голос: — Вот тебе между прочим, Лёнь, место, где работы всегда хватает: и на пристани людей ищут, и в контору шкипера нанять могут, а если повезёт — сам купец заметит да к себе в компаньоны подтянет. Только тут важна голова, а не только кулак: кто сообразительный, у того и карман будет полнее, и жить станет легче. Фриц ухмыльнулся и добавил, глядя на свет в окнах: — С купцами главное — не лезть в долги по-пустому и не болтать лишнего. А понравишься — будешь знать новости первым и про караваны, и про вакансии, и где золотишко водится. Это тебе не бордель, тут всё по правилам и с умом. Постояв у белых колонн губернаторского дворца и выслушав очередную шутку о местных порядках, Фриц вдруг стал серьёзен, будто весь хмель разом слетел с плеч. Он наклонился ближе к Леониду, ткнул пальцем в сторону южной части площади: — А теперь, Лёнь, если хочешь увидеть, где в этом городе вертится настоящее золото, власть и все тайные нити — держи за мной. Сейчас покажу тебе святая-святых Виллемстада — место, куда не каждого пустят, а кому двери открыли — тот уже не голодает и ром пьёт неразбавленный! Они свернули с главной улицы на боковую, где фонари встречались реже, зато дома были богаче и на крыльцах висели корабельные фонари. За высоким частоколом и железными воротами, под присмотром двух вооружённых стражников с алебардами, пряталось массивное здание из кирпича и камня — в его стенах слышался глухой звон монет, а в окнах иногда мелькали силуэты в чёрных камзолах и париках. — Вот она, штаб-квартира Голландской Вест-Индской компании, — почти шёпотом сказал Фриц. — Все местные воротилы, все контракты, все настоящие капитаны ходят сюда, как к причалу за своим золотом и судьбой. Если ты хочешь не просто болтаться на пристани, а стать кем-то в этом городе — тут твоя дорога. Он покосился на стражу и, снова приобняв Леонида, прошептал: — Сюда, брат, простому люду вход редко даётся, но если имя себе заработаешь или попадёшь в нужную компанию — получишь патент, груз, корабль и защиту от любого морского проходимца. А кто тут на хорошем счету, тот живёт, словно в Европе — и барыш, и уважение, и ни одна стража не посмеет тронуть. Фриц улыбнулся, ткнул Леонида в бок: — Сам я тут не раз по делам бывал: то за патентом, то за контрактом, то с отчётом о добыче. Не шибко душевное место, зато честным товаром и золотом говорят, без лишних соплей. Может и тебе стоит завтра сюда наведаться, спросить — не нужен ли кому старый морской волк со светлой головой и крепкой рукой? Фриц, выведя Леонида к пристани, с привычной гордостью протянул ему подзорную трубу и, кивнув на дальний конец рейда, начал рассказывать, пока оба разглядывали в ночной дымке очертания его корабля: — Смотри, брат, вон там, между бакенами и купеческим караваном, видишь — стоит мой красавец, “Певчая птица”. Не галеон, конечно, или иной здоровяк… но для Карибских морей лучше не сыщешь. Это тебе не торговая лохань, а настоящий каперский корабль! Он с удовольствием смаковал каждое слово, явно наслаждаясь моментом и вниманием собеседника: — Когда-то был обычный голландский пинас — крепкий, быстрый, с широкой кормой и плоским дном, чтобы в наших водах не садиться на мель. Длиной он с добрую улицу — метра тридцать два, шириной семь с половиной, воды много не берет — всего три метра осадки. Зато держится на волне крепко, и в самый злой ураган не развалится. — Полный экипаж у меня сотня душ, все морские волки, пушки — двадцать штук: двенадцать десятифунтовых по шесть на борт, да в носу и корме шестифунтовки, и ещё легкие пищали на шканцах. Всё, что надо, чтобы догнать, взять на абордаж, и обратно уйти, если явится кто покрупнее… — Он прищурился, довольно посмотрел на Леонида. — За “Певчей птицей” и сама смерть не угонится! — В трюме вечно дымится камбуз, в кубрике гамаки друг на друге — спят парни, храпят, как сотня пьяных чертей. А на палубе — всё просто и удобно, как на ладони: батарея пушек, надстройки только нужные, без лишних украшательств. Это не дворец, а боевая мастерская, тут и пушки зарядить, и саблю наточить, и порох сушить — всё под рукой. Да и храним мы тут не только ядра и железо: весь корабль как плавающая крепость, можно неделями на рейде стоять, а если надо — уйдём под парусом быстрее испанца, будь он хоть с чертом за кормой. Парусов тут — аж глаза разбегаются, сто квадратных саженей, все шиты вручную. Фриц протянул трубу Леониду: — Вот, сам погляди, какая красавица. Не зря на Карибах про “Певчую птицу” слагают такие байки — редкий испанец, англичанин, француз или братья под черным флагом, что столкнулся с нами в бою, захотят ещё раз рискнуть. Леонид молча следил за словами друга — сначала с усмешкой, затем с нарастающим уважением. Всё в Фрице — манера говорить, уверенность в шаге, интонации, даже то, как он указывал рукой на дома, словно сам их ставил — выдавало человека, который не просто выжил в этом краю, но укоренился, стал частью самого Виллемстада. — «Вот же сукин сын…», — с иронией подумал Леонид. — «Когда мы служили в Венеции, он шёл за мной на абордаж. А теперь я за ним по этим улицам плетусь, как зелёный матрос в первый день на рейде...» Он поскреб щетину, от которой уже давно тянуло потом, ромом и морской солью. Город вокруг пульсировал другими ритмами — торговля, контракты, ставки, репутация, всё это теперь было не абстрактными словами, а живыми системами, в которых Фриц — звено ключевое. — «Не просто капитан, а доверенное лицо. Да и корабль его… чёрт подери, не простой, а будто продолжение самого Фрица: быстрый, злой, манёвренный и с характером». Леонид опёрся об ограждение и устремил свой взор в сторону «Певчей птицы» — вытянутая, низкая, быстрая. Ни тебе позолоты, ни вычурных украшений, только холодная, сдержанная мощь. — «Хорошо должно быть на ней выходить в море, а уж с прежним боевым азартом... Сотня пушек на борту не заменит одной хорошей команды в море», — подумал Леонид. Он перевёл взгляд с корабля на Фрица. Тот говорил что-то об осадке и румпеле, но Леонид слушал уже не столько слова, сколько человека. И видел перед собой не того лейтенанта, с которым когда-то делили флягу и палубу, а настоящего капитана, человека, за которым идут — не из-за приказа, а потому что он знает, куда плыть. — «Вот ты где теперь, Фриц… на вершине…» Леонид глубоко вздохнул. В этом выдохе было всё: усталость, зависть, уважение, и в то же время — странная, тёплая надежда. Потому что, несмотря на пропасть лет, крови и штормов. — Фриц его узнал, не забыл и руку протянул без колебаний. — «Надеюсь мне ещё не поздно… ещё найдётся место под парусом». Он кивнул другу и сказал серьёзно, и в то же время с иронией в голосе. — Хороша, чёрт её дери. Прямо как ты, суровая, быстрая и с огоньком. Если ещё найдётся лишний уголок, то могу идти с тобой как раньше под флагом Венеции хоть сейчас. Главное не забудь курс и не перепутай ром с балластом. — Вот этого я и ждал, друг! Видишь — всё сходится, как нитки в узле. Мы скоро выйдем в море и пусть Карибы готовятся — “Певчая птица” ещё всем покажет! Он окинул взглядом усыпанный огнями рейд, потом сунул руку в карман, выудил пару серебряных монет и вложил Леониду в ладонь: — Вот, держи. Не геройствуй, выспись как человек, сними комнату в таверне, а завтра к десяти будь у пристани: мы с парнями будем грузить провиант, ну и тебя заодно захватим, не отпущу уж. Понял? — Понял — не дурак, дурак бы не понял, — ответил Леонид и забрал у друга монеты на постой для ночевки и добавил. — И после успешного рейда я проставлюсь. На этом старый морской волк коротко и по существу попрощался с товарищем и ушёл обратно в таверну отдыхать. *** Над заливом стояло чистое, яркое утро. Лёгкий бриз таскал по воде ленивые клочья тумана, но на пристани царила целеустремлённая, напряжённая суета. Вдали, на рейде, на фоне рассветного неба возвышался силуэт «Певчей птицы» — стройного, боевого пинаса, стоящего на якоре в отдалении от основного пирса, где вода дотсаточно глубока чтобы не сесть на мель. Фриц уже с рассвета был на пристани. Он был в деле, как в бою: не стоял на месте ни минуты, бегло осматривал груды ящиков, бочек, холщовых мешков и свёрнутых канатов, попутно отдавая короткие приказы: — Эй, Мартен! Ящики с порохом только в середину шлюпки, понял? Не хватало нам устроить фейерверк прямо под носом у караула! Пит, не тяни — бочку с водой налево, в паре с хлебом! Канаты сюда, только новые, чтоб без гнили и обрывов! А ты, коротышка, брось свой ломоть и помогай с корзинами — тут не трактир, люди должны заниматься делом! Матросы, ловко орудуя плечами, катили тяжёлые бочки к воде, поднимали на плечи мешки с сухарями и горохом, цепляли на багры корзины с апельсинами, мелкой рыбой, солёным мясом. Всё складывалось в большую, крепкую шлюпку, что затаилась у дощатого помоста, готовая отправиться к кораблю на рейде. Фриц с минуту стоял на бортике, выверяя баланс груза, затем быстро осмотрел каждую связку — лишнее долой, только нужное в море. Он то и дело перекликался с помощником на борту «Певчей птицы», который в ответ сдержанно махал флажком: «Готово! Груз принимаем!» — Бережно, чёрт вас дери! Не роняйте! Шаланда до “Птицы” не баркасовая, перекинетесь — домой вплавь попрёте. — Бросал он на ходу, вытирая пот со лба и кивая новому помощнику на берегу. В этот час город вокруг жил своей жизнью. На улицах Виллемстада уже разносился гул — торговки выкладывали пёстрые груды фруктов и пряностей на каменных прилавках, вдоль набережной сновали чернокожие грузчики, неся на головах тюки сахара. Где-то ругался приказчик, перекрикиваясь с лодочником, а издалека тянулись раскатистые удары молота — в кузнице ковали железо для новых якорей. Но возле самой воды время будто ускорялось. Шлюпку нагружали до предела: сперва тяжёлые бочки и ящики на дно, сверху — корзины с фруктами и свежей зеленью, потом — мешки с мукой, хлебом, рыбой, просоленным мясом. Всюду слышался скрип дерева, плеск воды о борт, тяжёлое дыхание и краткие, звонкие команды: — Держи ровно! Не разбей яйца, проклятие! Апельсины сюда, подальше от пороха, — командовал Фриц, то и дело оглядывая пристань. — Принесли письмо от компании? Передать на борт — лично в руки мне! Шлюпка, нагруженная добром, скрипела под тяжестью, когда её аккуратно спускали в воду, а матросы уже налегали на вёсла. Один из них, юркий парень с чёрной повязкой, оборачивался к берегу и весело крикнул: — Кто проморгает погрузку — тому до самой Ямайки вместо койки только палубные доски! Волна легонько качнула шлюпку и вот она уже скользит по утренней глади в сторону “Певчей птицы”. Там, на борту, готовы принять каждую бочку и мешок — всё пойдёт по списку, всё на счёте. А город вокруг между тем словно не замечал этого маленького эпизода морской жизни — где-то в окнах зазвучала музыка, на площади кто-то кричал о пропаже кошелька, по набережной прошёл усталый патруль. Но для Фрица, его людей и для самой «Певчей птицы» это было началом — новой судьбы, нового рейса, где за пределами бухты уже ждали испытания, ветер и дальние горизонты. Шлюпка вернулась к пристани, и процесс пошёл по-новой: матросы, обливаясь потом, сгружали с тележек новые тюки и бочонки, укладывали всё в лодку плотнее, чем камни в крепостной стене. Фриц не знал усталости — сам шагал по настилу, зорко следил за каждой мелочью и не терпел промедлений. — Осторожнее с этой бочкой! Там масло — разольёшь, будешь потом всю вахту палубу драить! — Рявкнул он на молодого грузчика. Город вокруг жил своей привычной сутолокой: где-то громко ругались на рынке, вдоль пирса прошёл караул, с площади доносился звон меди и детский визг. *** К пристани, чуть прихрамывая после бурной ночи, подошёл мужчина — высокий, крепкий, в потрёпанной шляпе и с тяжёлым взглядом моряка, что пережил не одну бурю. Это был Леонид. Он остановился у кучи пустых бочек, окинул взглядом кипящую жизнь пристани, задержался на фрегате вдалеке, на лицах незнакомых матросов. Те переглянулись — чужих здесь сразу примечали. — Ты кого ищешь, приятель? — Спросил пожилой портовый рабочий, поглядывая с любопытством и подозрением. — Капитана Штарка, — коротко бросил Леонид. — Сказал, быть на пристани к десяти. — Это к Фрицу? — Оживился другой, молодой, с окурком за ухом. — Так вон он, у шаланды командует! Подходи да не мешкай — капитан не любит, когда опаздывают. — Спасибо минхер, — ответил Леонид и поспешил к указанной грузчиком шаладне. — Капита-ан. — Грек кратко взмахнул рукой, приветствуя старого друга и нового начальника. Фриц заметил приближающегося Леонида, быстро оценил взглядом его вид, хмыкнул по-дружески и в ответ легко кивнул — без лишней суеты, но достаточно заметно для окружающих матросов. — Приветствую, Леонид, — сказал он негромко, но с такой интонацией, что тут же притихли ближайшие грузчики. — Ты вовремя, но обо всём как полагается — позже. Сейчас у нас работа. Он подождал, пока очередная лодка будет нагружена, и, опустив голос, добавил для Леонида: — Как только груз доправим, пойдём на борт. Представлю тебя всей команде и офицерам, как и положено на хорошем корабле. Не люблю спешить с такими вещами: на земле — одни законы, на воде — совсем другие. Там уж узнают, кто ты и зачем пришёл. Громко, уже для всех: — Ну, что стоите столбом, как на проповеди? Работать! Новый человек — не чужак, а будет матросом или больше — узнаете на «Певчей птице». Вперёд! Команда вновь задвигалась, кто-то переглянулся, но спорить с капитаном не посмел никто. Леонид почувствовал — в этих словах не только морская хитрость, но и уважение: так по-настоящему пускают в семью, не на показ, а всерьёз, чтобы никто не сомневался — теперь он не просто старый друг Фрица, а офицер в новой команде. Шлюпка мягко ткнулась носом в борт «Певчей птицы». На палубе уже стоял боцман с двумя старшими матросами — принимали канаты, страховали груз. Но стоило Фрицу ступить на борт, как весь ритм корабля будто напрягся: с его появлением любая суета сразу превращалась в порядок. — Свистать всех наверх! Вся вахта на ют! — Коротко бросил боцман призывный клич и тот быстро обежал все закоулки фрегата. Кто был свободен, уже через пару минут поднимался к кормовой надстройке: в руках у одних были мешки с провизией, у других — тряпки для протирки палубы, но по выражению лиц было видно: никакой болтовни, только внимание. Капитан Фриц Штарк стоял под развевающимся флагом компании — руки за спиной, взгляд твёрдый, рубленый профиль будто высечен из морской соли. Он ждал, пока на палубе соберутся все, кроме вахтенных и часовых на баке и у порохового люка. — Тишина, — спокойно, но жёстко произнёс Фриц, дождавшись, когда вокруг стало слышно только скрип снастей да отдалённый шум порта. — Слушайте внимательно. С этого дня на «Певчей птице» новый квартирмейстер — Леонид Зеврас, — громко, без лишних эмоций объявил капитан, словно отдавал приказ на построении. — Не думайте, что это просто новый человек со стороны. Моряк бывалый, не одну тысячу миль за кормой оставил. Служил у венецианцев, брал баркасы в Средиземном, не раз ходил против берберов и турок. Теперь отвечает на нашем корабле за снабжение, порядок и дисциплину. Его слово на борту — не болтовня, а приказ. Кто вздумает лениться, воровать, смекать против устава — будет иметь дело не только с ним, но и со мной. Фриц чуть сузил глаза, обходя взглядом тех, кто стоял ближе к люку: — На «Певчей птице» слабых и бездельников не держу. Здесь каждый — часть команды. Без взаимного уважения и порядка нас море съест быстрее любой испанской пушки. Кто с этим не согласен — может сразу просить расчёт и катиться в порт. В его голосе не было угрозы — только ледяная уверенность, выточенная годами на службе. Даже старые матросы поёрзали на месте — каждый знал: если Штарк сказал, будет так. — Леонид, — кивнул капитан, обращаясь уже к новому квартирмейстеру. — Ступай по кораблю, осмотрись, прими список, проверь трюм. Через час — в офицерскую каюту на совет. Всем остальным — к работе! Погрузку закончить до полудня. За провизией и порохом — глаз да глаз. — Свободны! — Рявкнул боцман и вся команда сразу разошлась по своим делам, оставив на юте только Фрица и Леонида. Капитан задержался на минуту, понизил голос: — На этом корабле уважают только силу и дело. Проявишь себя — станешь своей кровью для команды. А нет — море быстро расставит всех по местам. Добро пожаловать на «Певчую птицу», квартирмейстер. Фриц выпрямился и шагнул к трапу, возвращая себе обычный морской ритм, а Леониду предстояло впервые пройтись по своему новому кораблю — теперь уже не гостем, а полноправным офицером под твёрдым, непререкаемым взглядом настоящего капитана. Леонид стоял подле капитана слегка расставив ноги, привычно балансируя на зыбкой палубе, как будто тело само вспоминало морскую качку. Его лицо оставалось спокойным, почти каменным, но внутри всё клокотало от осознания, что он снова на борту и не пассажир или гость, а офицер, вновь приставленный к делу, к смыслу. Когда Фриц громко произнёс его имя, Леонид уловил, как несколько голов в строю дёрнулись, кто-то с удивлением, кто-то с недоверием, а один из молодых матросов даже тихо цокнул языком. И он это понимал. Для команды он — пока никто. Легенды о старой службе не заменят дела. Но всё было правильно: авторитет тут зарабатывают не словами, а рубкой, точным взглядом, крепкой рукой и порядком в трюме. — «Квартирмейстер… Звучит, как звон стали в ножнах, а значит пора снова стать сталью. Без оправданий и без поблажек, только дело», — подумал он, ощущая, как за много лет неиспользованная, но не забытая власть тихо, но уверенно возвращается в плечи, в тембр голоса, в походку. Когда Фриц понизил голос и заговорил о силе, Леонид кивнул почти незаметно. Он знал эти правила. Знал цену невысказанной слабости, цену одного ленивого матроса, способного сгноить полшхуны. — «Команда — как порох: с виду молчит, но при слабом фитиле рванёт к чёрту. Если не подожжешь сам, подожгут тебя». Он посмотрел на палубу, на рангоуты — крепкие, натянутые, как жилы на шее быка. На снасти — вылизанные, с любовью. Всё говорило: «Певчая птица» такое же живое создание, как и он, и ему — Леониду Зеврасу, отныне быть частью её тела. И всё же, в глубине, сквозь выправку и морской опыт, кольнула старая тень. Сможет ли потянет ли он? Не окажется ли моряк Средиземного моря слишком мягким для моря Карибского? Но достаточно было одного взгляда на Фрица — ровного, спокойного, холодного, как ледяная волна под брюхом судна — и всё стало ясно. — «Он не пустил бы меня на борт, если бы не был уверен. А уж если Фриц верит — значит, верю и я» Леонид молча кивнул на слова капитана, бросил последний взгляд на строем стоявшую команду и шагнул к люку, ведущему в кормовой проход. За спиной, будто закрывая дверь в прошлое, остался голос боцмана и вновь зашумевшая палуба. Он не спешил. Каждый шаг отдавался в ногах, в спине, в плечах — будто корабль сам прислушивался к нему, изучал, оценивал. Он знал: корабль — это живая тварь. И если хочешь, чтобы он принял тебя, сначала ты должен узнать его. Первым делом рюмпельная и навигационная рубка. Там, где штурвал, карты, счётный блокнот, подвешенные в металлической рамке гравированные таблицы течений и лунных фаз. Леонид провёл рукой по краю компаса, склонился над картой бухты — новенькая, чернила ещё не выцвели. Хорошо. Значит, лоцман не лодырь и дело знает. Дальше трап в кубрик. Там, среди висящих в три яруса гамаков, пахло смесью портянок, солёной древесины и дешёвой табаки. Несколько матросов быстро вскочили с бочонка, за которым, вероятно, кидали кости. — Без паники, — негромко сказал Леонид, задержав взгляд на одном из них. — Рабочий день ещё не окончен. А если у кого много свободного времени — жду в трюме. Будем вместе груз считать. Смеха не последовало, только тяжёлое молчание и вялое кивание. Правильно. Пусть сначала решат: шутит ли он, или говорит всерьёз. Он прошёл мимо, миновал камбуз. Там, поджарый кок уже закладывал под котёл, гремел кочергой, ворчал себе под нос. Всё шло своим чередом. Дальше тросовые кладовые, рукавные люки, запасные паруса, железо и свинцовые грузила, бочонки с пресной водой и засолами. Леонид шёл, заглядывал, проверял. Где рукой, где глазом, где просто ухом. Иногда кивал, иногда поджимал губы, но не сказал ни слова. Дальше был трюм корабля, понемногу заполняемый приносимыми сверху новыми тюками, бочками и мешками. Обойдя выход наружу, Леонид решил первым делом осмотреть пороховой отсек. Тот был закрыт как и полагается. Двое часовых при нем — один с мушкетом, другой с ручной пищалью. Леонид принялся осматривать замки, своды, укладку, попутно щуря носом от стоявшего вокруг запаха селитры и гуталина. Всё было в порядке, но три глиняных кувшина с масляным запалом лежали прямо у стены — слишком близко. — Вынести. — Он показал пальцем. — Если не Дай Бог загоримся — все отправимся на дно к морскому дьяволу. Проследив за исполнением часовых его приказа, Леонид занялся дальнейшим осмотром трюма и заметил три паллеты с мешками пшеницы и запечатанный ящик с надписью на испанском. Он велел принести список: в нём не значилось ни того, ни другого. — Эй наверху, — окликнул он спускающего в трюм очередную бочку матроса. — С каких пор у нас неучтённый испанский товар? Матрос, узкоглазый мулат с жёванной шляпой — замялся, но быстро выдавил: — Это минхер ещё с прежней стоянки. Груз нетронутый, по списку «спорный», нераспределенный… — И конечно же с капитаном никто так и не обсудил вопрос, словно все ждали квартирмейстера, а если бы я не пришёл? Ладно, я разберусь, занимайся своим делом. Если окажется, что кто-то под этим «спорным» что-то прячет — сами будете молиться, чтобы только мой кулак вас нашёл, а не что хуже. — Леонид решил раз груз спорный — его судьбу лучше решить капитану, а посему вышел из трюма. Ветер наверху трепал флаг VOC, над мачтами скрипели рея, чуть гудели паруса. Леонид быстро разыскал Фрица и обратился к нему. — Капитан, скажу без прелюдий. Корабль добрый. Люди… кое-где расслабились, но дело поправимое, только вот… — Мужчина подошёл чуть ближе и продолжил немного понизив голос. — Ты что ли контрабандой подрабатываешь? Я нашёл в трюме неучтённые испанское зерно и запечатанный испанский ящик. Сверху сказали, что это лежит с прошлой стоянки всеми позабытое. Фриц медленно поднял взгляд от навигационных карт, выпрямился за столом. Голос его был спокоен, но колюч: — Добро, что не затаил, квартирмейстер. На моём корабле без учёта — ни бочки, ни мешка, чтоб потом не искать виновных в чужих грехах. Но я не стану строить из себя благодетеля: на этих водах иной раз приходится обойти устав, коли хочешь держать судно на плаву, а экипаж в деле. Но вот что запомни: всё неучтённое — мой грех, моя забота. Докладывай мне, коли ещё чего найдёшь, не тяни уши команде и лишних слов вахтенному не говори. Он опустил голос, глядя Леониду прямо в глаза: — О компании забота — бумаги, а о корабле и его чести — моя. Я сам решу, что списать, что оставить, а что в сундук убрать. За бдительность — честь тебе и уважение. А людей своих предупреди: в другой раз за вольность с имуществом не поленюсь задать розг. Фриц слегка кивнул, как полагается старому морскому волку: — На борту — порядок прежде выгоды, квартирмейстер. Помни это. — В таком случае другой раз уже наступил, — усмехнулся Леонид голосом в котором сквозила лёгкая потеха и сразу же взял серьёзный тон. — Ибо вдовесок к зерну и ящику какие-то раздолбаи оставили горшки с маслом прям возле погреба с порохом, а караул стоял будто так и должно быть. Впрочем последнее слово — твоё и посему я буду полегче в этот раз. — На этой полупотешной ноте Леонид вернулся назад в трюм, снова приступая к осмотру содержимого и порядка на корабле. Не успел Леонид толком обойти трюм и составить первое впечатление о жизни на “Певчей птице”, как из глубины корабля донёсся встревоженный крик, а следом — резкая ругань, напоминающая гром среди ясного неба: — Да чтоб вас за киль протащило, бестолочи! Смерти ищете, что ли?! Грек рванулся к пороховому люку. Возле люка царил беспорядок: воздух был полон резкого запаха серы, а по полу, как чёрная мука, расползлась пороховая пыль. Два перепуганных матроса стояли по стойке “смирно”, виновато поглядывая друг на друга. Между ними, грозно вращая глазами и потрясая загрубевшей от работы рукой, стоял боцман — старый морской волк по имени Ян Виссер. Боцман был плотный, коренастый, с рыжей бородой, косматой гривой и лицом, иссечённым морской погодой и десятками мелких шрамов. Его голос мог перекрыть шторм и артиллерийский залп — настоящий хозяин палубы, в чьём слове не было ни грамма сомнения: — Один ящик вам доверил — и то чуть корабль на воздух не пустили, сукины дети! Если бы не моя голова — сейчас бы все по кусками по рейду плавали! — Рычал Ян, сжимая в кулаке узловатую дубинку. На полу рядом валялся пробитый мешок, из которого сочился влажный порох, вокруг раскиданы комки промокшей тряпки и обломок дощечки от ящика. По всему было видно — происшествие могло закончиться куда хуже. Матросы, оба молодые, ещё не загорелые, явно новички на пинасе, потупили взгляды. Один из них — по прозвищу Сизый — дрожал так, что едва держался на ногах. Второй, по имени Арент, пытался объяснить: — Это я… я не удержал, там трос соскочил, мешок скользкий был после дождя, честно… — Ага! Скользкий! Ты бы ещё голыми руками брал, без башки! — Взревел боцман. Вокруг уже собирались зеваки из числа старых матросов, одни хмурились, другие посмеивались сквозь зубы — на борту всё, что касалось пороха, всегда было на грани между шуткой и катастрофой. В этот момент к месту происшествия подошёл Леонид. Все взгляды обратились к нему: теперь именно ему предстояло разобрать этот клубок, решить судьбу виновников и, главное, не дать разгореться панике или драке в самом сердце корабля. Услышав некий шум, а затем разухабистую и отборную ругань, Леонид поспешил на место происшествия где застал двух вытянувшихся по струнке матросов которых старательно и безжалостно костерил корабельный боцман. — Так, амба! Вас на другом конце корабля слышно, — сказал Леонид сразу как только появился, решив постараться сбавить накалившийся градус. — В чём дело? Боцман Ян Виссер обернулся, с хриплым уважением приосанился перед новым квартирмейстером, но голос его остался глухим, командным, с хлёсткой морской ноткой: — Случай из разряда “проклятых”: поручил этим балбесам поднять ящик с порохом к люку, а они едва корабль не отправили к дьяволу! Арент, чтоб ему пусто было, не уследил за тросом — тот сорвался, мешок пробило, да ещё и дождём всё пропитало. Полтрюма теперь в чёрной пыли, а половина запасов мокрая, как мыши после шторма! Он ткнул пальцем в промокший мешок и виноватых матросов, не скрывая ни злости, ни обиды за доверие: — Вот, квартирмейстер, сам гляди. Если бы искра — нас бы сейчас собирали по клочкам! Один ляп — и вся “Певчая птица” на воздух! Ян вытер ладонью лоб, моргнул и чуть тише добавил, уже для Леонида: — Решать вам, минхер. Виноваты оба, а пороха жалко — запас у нас не бесконечный. Что прикажете? Ситуация и вправду сложилась крайне неприятная, вдобавок едва не обернувшаяся бедой из-за халатности или безалаберности. Выслушав боцмана и ещё раз окинув взглядом двух матросов, Леонид с шумным выдохом покрыл ладонью лицо — от досады и раздумий как поступить? С одной стороны он на корабле ещё новенький и лучше бы предоставить всё боцману, но с другой ему стало банально жаль проштрафившихся, оба с лица, что желторотые мальчишки. — Так, для начала стоит собрать и вынести то, что ещё можно спасти. — Спустя какое-то время сказал Леонид. — Думаю твои салаги с этим справятся пока я осматриваю состояние припасов. Потом они же вытащат сушиться всё остальное на что укажу, а затем отполируют до блеска всё где насвинячили. Я согласен, что молодежь надо воспитывать, вот этой работой и воспитаем чтоб в следующий раз неповадно было, что скажешь боцман? Боцман Ян Виссер смерил Леонида цепким взглядом, в голосе прозвучала флотская закалка и суровая нотка привычки к дисциплине: — На государевом флоте за такое, минхер, давно бы уже хлестал этих шалопаев по голой спине кнутом, чтоб навеки запомнили — с порохом шутки плохи. У нас там пощады не было: или быстро уму-разуму научишься, или на берег с волчьим билетом. Он оглядел матросов, что потупились, и скривил губу в скупой ухмылке: — Но уж коли вы велели их горбом воспитывать — что ж, будет им наука по-купечески: пусть хлебнут трудовой доли, пока руки в мозолях не вытрут. Запомнят, авось, лучше, чем от плети. Но ежели опять кто-нибудь забудет про флотский устав — уж тогда не обессудьте, минхер, дам им на память так, что на брюхе до самой Явы ползать будут! В его словах не прозвучало открытого вызова, но вся команда уловила — этот боцман был закалён настоящей флотской службой, где за беспорядок платят кровью. В то же время и Леониду был отдан негласный знак уважения: ему предоставили право наводить порядок по своему разумению, но ясно дали понять — за всякую слабину придётся отвечать по всей строгости морских законов, как заведено на военных кораблях. — Значит на том и порешили, можешь забирать и развлекаться с ними минхер, пока я груз проверяю. Если опять окривеют и чего случиться, значит применим государеву школу. — На этом Леонид оставил двух салаг в суровый и крепкий боцманский надзор, принявшись осматривать порченый груз на предмет, что ещё может пригодиться, а что испорчено безвозвратно. При ближайшем осмотре вороха мешков, тряпья и рассыпанного пороха сначала показалось — ничего страшного: пол можно вымести, порох подсушить, парни отработают. Но, присмотревшись, Леонид нахмурился — тонкий чёрный налёт осел не только на полу, но и на свёртке свежей парусины. Он опустился на корточки, провёл пальцем по белоснежной ткани и сердце ёкнуло. Это была новая хлопковая парусина, едва доставленная с берега, свернутая в аккуратный рулон и бережно уложенная подальше от сырости. Теперь по ней проходили мрачные, жирные полосы пороховой пыли, местами даже слипшейся в комья. Можно было только представить в какую цену она встала капитану. — Вот те на-а-а… парусина-то совсем свежая. — Проговорил Леонид, проведя ладонью по примеченному им рулону ткани и выйдя наружу, сказал следующее: — Что ж вы два гада наделали? Загадили такую прекрасную парусину. Боцман, как они закончат выгружать и следом подметать трюм, гони этих оболтусов вытаскивать, расправлять и выбивать от пороха всю парусину. Если не поможет — остались мы без парусов и не только. Боцман усмехнулся сурово, в голосе его прозвучал настоящий морской металл: — Ох, минхер, теперь-то у них работы — до самой Полярной звезды. Парусину запачкать — всё равно что душу корабля изгваздать, это вам не швабра в кубрике запуталась! Сделаю как велено: сперва трюм, потом парусину под твоим присмотром. Не выбьют — будем на старых лохмотьях в море, а кто виноват — тот у меня всю вахту вместо сна паруса чистить будет, покуда не прозреет, какой вред натворил. Он бросил пристальный взгляд на провинившихся: — Запомните, салаги: за парусину на флоте не только розгами, за такое иной раз и сухарями на месяц кормят. Так что дерзайте — ваше будущее теперь не в ваших руках, а в тряпках и ведре.