Бар «Эль Торо»

Бар «Эль Торо» гудел как растревоженный улей. Ракель ещё на пороге оглушила громкая музыка — басы вибрировали в груди, смешиваясь с гулом голосов и звоном бокалов. Танцпол был забит до отказа, сквозь мельтешение тел пробивались разноцветные огни софитов, пахло духами, алкоголем и чем-то сладким от кальянов на летней террасе. Она пробиралась сквозь толпу, ловя на себе взгляды — платье сидело идеально. Чёрное, в обтяжку, длиной почти до колен, на одной тонкой лямке, открывающей гладкое загорелое плечо. На ногах — сандалии цвета песка на небольшом каблуке, делающие её чуть выше и чуть увереннее. На пальцах — несколько колец, её любимые, серебряные и тонкие, поблескивающие в свете софитов, когда она поправляла волосы. Найти компанию оказалось несложно — они заняли самый большой стол в дальней части зала, вернее, сдвинули два стола вместе, и теперь это пятно притяжения было видно издалека. Моника первой заметила её и замахала рукой, подпрыгивая на месте. — Ракель! Иди к нам! - Мурильо улыбнулась и направилась к столу, по пути огибая компанию каких-то подвыпивших парней, которые провожали её взглядами. За столом было шумно. Даниэль, парень Моники, что-то рассказывал, активно жестикулируя, Силена сидела на коленях у Анибаля и хохотала над его шуткой, близнецы Мирко и Дарко уже вовсю дегустировали какие-то коктейли, сверкая белозубыми улыбками. Ещё несколько знакомых лиц — одноклассники, с которыми она не виделась месяцами, кивали ей, поднимая бокалы. Ракель плюхнулась на свободный стул рядом с Моникой и чмокнула подругу в щёку. — Привет! Ну и жарища у вас тут. — Ой, не говори! — Кудряшка пододвинула к ней бокал с чем-то розовым. — Держи, клубничная маргарита. Слабая, но вкусная. Ракель благодарно кивнула и сделала глоток. Клубника, лёд, лёгкая кислинка лайма и алкоголь, приятно обжигающий горло. То, что надо после душащего вечера дома. — Ну, рассказывай, — блондинка подалась ближе, сверкая глазами. — Как твоя личная жизнь? Есть кто? - Ракель поперхнулась маргаритой. — Моника, мы пять минут как встретились. — И что? Я соскучилась! Колись давай. — Никого, — она постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Всё по-старому, учёба, дом, учёба. Моника с сомнением прищурилась, но допытываться не стала — отвлеклась на Даниэля, который что-то кричал ей через стол. Ракель обвела взглядом компанию, наслаждаясь тем, как легко здесь дышится. Никто не кричит, не требует, не унижает. Просто друзья, просто вечер, просто музыка. Она отпила ещё маргариты, чувствуя, как тепло разливается по телу, расслабляя зажатые где-то глубоко нервы. И тут её взгляд упёрся в человека напротив. Он сидел чуть поодаль, откинувшись на спинку стула, и смотрел прямо на неё. Мурильо понадобилось пара секунд, чтобы узнать. Марио Суарез. Высокий, загорелый, накачанный до состояния, когда мышцы, кажется, вот-вот порвут рубашку. Короткие тёмные волосы зализаны гелем назад, открывая высокий лоб и уверенный, даже дерзкий взгляд. Белая рубашка с закатанными рукавами обтягивает бицепсы, на запястье — дорогие часы, на лице — лёгкая небритость, которая должна добавлять брутальности. Он почти не изменился. Разве что стал ещё больше. Ещё накаченнее. Ещё самоувереннее. Марио Суарез — тот самый, который в старшей школе увивался за ней, как навязчивая муха. Провожал до дома, носил рюкзак, дарил дурацкие открытки на четырнадцатое февраля. А она его даже не замечала. Не её тип. Никогда не был её типом. Качки не в её вкусе. Слишком много тестостерона, слишком мало мозгов. И потом, есть же известная поговорка... Ракель внутренне усмехнулась, провела пальцами по кольцам на руке и отвела взгляд. После школы он уехал в Барселону. Мечтал стать полицейским, сколько она помнила. И вот, судя по всему, мечта сбылась — выглядит как типичный коп из американских фильмов. Только формата «плохой парень». Она надеялась, что он её не заметил. Но Марио уже поднялся и шёл к ней, лавируя между стульями с грацией хищника. — Ракель Мурильо, — его голос был низким, с хрипотцой. — Сколько лет, сколько зим. Он остановился прямо перед ней, нависая всем своим ростом и шириной плеч. От него пахло дорогим парфюмом и уверенностью. — Марио, — кивнула девушка, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно. — Не ожидала тебя здесь увидеть. Думала, ты в Барселоне. — Вернулся, — он улыбнулся, и в улыбке мелькнуло что-то хищное. — Месяц как в Мадриде. Перевод попросил. — Поздравляю. Пауза. Марио смотрел на неё в упор, и Ракель кожей чувствовала этот взгляд — раздевающий, оценивающий, собственнический. Точно такой же, как у Альберто. Только у Альберто было больше самоиронии, а у этого — чистый инстинкт. — Ты совсем не изменилась, — сказал он наконец. — Ещё красивее стала. Платье шикарное. — А ты накачался ещё больше, — ответила она с лёгкой усмешкой, поправляя лямку на плече. — Прямо гора мышц. Он воспринял это как комплимент, хотя Ракель вкладывала совсем другой смысл. — Присяду? — спросил Суарез, уже пододвигая стул. — Вообще-то я с подругой разговаривала... Но он уже сел, вторгаясь в её личное пространство. Моника бросила на подругу быстрый взгляд и едва заметно приподняла бровь — «хочешь, спасу?». Ракель чуть качнула головой. Сама разберётся. — Рассказывай, как живёшь, — Марио пододвинулся ближе. — Всё так же отличница? Университет, книжки, пятёрки? — А ты следил за мной? — Ракель прищурилась, крутя в пальцах бокал с маргаритой. — Нет, просто помню, — он улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то, от чего ей стало неуютно. — Ты всегда была самой умной. И самой красивой. — Лесть — не лучший способ со мной закрутить, Марио. — Тогда напомнить о себе, — поправился он. — Знаешь, я много думал о тебе в Барселоне. Ракель сделала большой глоток, чувствуя, как алкоголь придаёт смелости. Она поставила бокал на стол, поправила кольца на пальцах и посмотрела ему прямо в глаза. — Слушай, мачо. Давай сразу проясним. Я не та девочка из школы, которая краснела от комплиментов. Я выросла. И меня не интересуют мужчины, которые смотрят на женщину как на кусок мяса. Марио на секунду опешил, но быстро вернул самоуверенную улыбку. — А кто сказал, что я на тебя так смотрю? — Твой взгляд. И твоя улыбка. И то, как ты сел так близко, хотя я тебя не приглашала. Она поднялась, поправила платье на бедре, и почувствовала, как за столом повисла лёгкая напряжённость. Даже музыка, кажется, стала тише. — Было приятно повидаться, Марио. Правда. Но у меня сегодня другие планы. И она отошла к стойке бара, заказывая ещё одну маргариту. Спиной чувствовала его взгляд — тяжёлый, злой, удивлённый. Такие, как он, не привыкли получать отказы. Моника подскочила через минуту. — Ты чего его так? — зашептала она. — Он же обидится. — Пусть обижается, — Мурильо пожала плечами, принимая новый бокал от бармена. — Я не обязана улыбаться каждому, кто на меня смотрит. — Но он же Марио! Он такой... такой... — Качок? — усмехнулась Ракель, делая глоток. — Слышала одну теорию про качков и их... ну, ты понимаешь. - Моника фыркнула и толкнула её в плечо. — Дурочка. Но вообще молодец, что поставила на место. А то он и правда гонору набрался в своей Барселоне. Они чокнулись бокалами и засмеялись, заглушая музыку и плохое настроение. Вечер продолжался. --- Марио Суарез не привык проигрывать. Он вернулся за свой стул, откинулся на спинку и сделал вид, что поглощён разговором с Даниэлем про какие-то там машины. Кивал, улыбался в нужных местах, даже пару раз пошутил про тачки и телок — обычный треп для своих. Но глаза его всё время возвращались к стойке бара, где Ракель сидела на высоком стуле, забросив ногу на ногу, и её платье на одной лямке соблазнительно обтягивало фигуру каждый раз, когда она делала глоток. Он пришёл сюда ради неё. Узнал от Моники, что она будет. Моника, конечно, не в курсе его планов — просто ляпнула в общем чате, что организует встречу. А он специально взял отгул на работе, надел лучшую рубашку и залил волосы гелем так, чтобы каждая волосинка лежала идеально. Она даже не улыбнулась ему. Послала. При всех. Но Марио знал то, чего не знала Ракель. Он умел ждать. Второй бокал маргариты ушёл быстро. Третий она допивала, покачивая в такт музыке бёдрами на стуле. Она заказала четвертый, и бармен поставил перед ней новый бокал с розовой жидкостью, украшенный долькой лайма и веточкой мяты. Марио улыбнулся в свой стакан с виски. Он помнил тот Новый год. Последний класс, вечеринка на квартире у Силены. Родители уехали за город, алкоголь лился рекой, и Ракель, вечная отличница и пай-девочка, вдруг решила расслабиться. Он тогда весь вечер крутился рядом, подливал ей то шампанское, то какой-то коктейль, следил, как стекленеют её глаза, как заплетается язык. А потом она вышла на балкон подышать. Он пошёл за ней. Она стояла, опершись на перила, и смотрела на ночной Мадрид. В её волосах блестели конфетти, щёки раскраснелись, губы приоткрылись. Он подошёл сзади, положил руки ей на плечи, развернул к себе. — Ракель... Она смотрела на него мутным взглядом и, кажется, не совсем понимала, кто перед ней. Но не оттолкнула. Он наклонился и поцеловал. Это был лучший поцелуй в его жизни. Её губы были мягкими, пахли шампанским и клубникой, она даже ответила — на секунду, всего на секунду приоткрыла рот, позволяя его языку скользнуть внутрь. А потом её вырвало. Прямо на него. На его новую рубашку, на ботинки, на перила балкона. Она согнулась пополам, и её выворачивало наизнанку, пока он стоял рядом, перепачканный, униженный, злой. Он тогда поклялся себе, что это не конец. Что он добьётся её. Что однажды она будет его — по-настоящему, трезвая, понимающая, что делает. И вот она здесь. Красивая, дерзкая, пьющая одну маргариту за другой. Марио сделал глоток виски и продолжил ждать. — Ты чего такой задумчивый? — Даниэль толкнул его в плечо. — Переживаешь, что Ракель тебя отшила? — Не дождешься, — усмехнулся он. — Просто вспоминал кое-что. — А, ну-ну, — Даниэль понимающе подмигнул. — Смотри, она крепкий орешек. Моя говорит, что за ней весь универ бегает, а она никого не подпускает. — Значит, я буду первым. Суарез перевёл взгляд на стойку бара. Четвертый бокал опустел наполовину. Ракель смеялась над чем-то, что рассказывала Моника, запрокидывая голову и поправляя лямку, которая то и дело сползала с плеча. Он видел, как она покачивается на стуле чуть сильнее, чем нужно. Как движения становятся более расслабленными, как она касается пальцами колец на руке, будто проверяя, все ли на месте. Ещё один коктейль. Может, два. И тогда он подойдёт снова. Вечеринка не смолкала. Бар «Эль Торо» жил своей ночной жизнью — музыка долбила так, что вибрировал пол, танцпол ходил ходуном от мельтешения тел, воздух стал плотным и влажным от дыхания сотни людей. Часы показывали почти час ночи, но никто и не думал расходиться. Ракель танцевала. Она потеряла Монику где-то в толпе, потеряла счёт выпитым коктейлям, потеряла чувство реальности. Музыка пульсировала в висках, в груди, между ног, платье липло к разгорячённой коже, лямка то и дело сползала с плеча, но ей было плевать. Глаза полуприкрыты, руки тянутся вверх, бёдра двигаются в такт — медленно, тягуче, чувственно. Она не видела, что за ней наблюдают. Марио стоял у стойки бара, сжимая в руке уже пятый стакан виски, и не мог отвести взгляд. Ракель танцевала так, как танцуют женщины, которые знают, что они красивы. Или женщины, которые слишком пьяны, чтобы догадываться, что за ними следят. Её чёрное платье облепляло бёдра при каждом движении, тонкая лямка сползла почти до локтя, открывая плечо и ключицу, на которой блестели капельки пота. Волосы растрепались, несколько прядей прилипли к вискам, губы приоткрыты, глаза блестят. Пришло время. Парень поставил стакан на стойку и двинулся в толпу. Он видел, как она покачнулась, как провела рукой по лицу, вытирая пот, как оглянулась по сторонам в поисках подруги. Потом её взгляд остановился на табличке с силуэтом — туалет. Она нырнула в толпу, направляясь к дальней двери. Марио шагнул следом. Между ними было метров десять, но он не спешил. Шаг за шагом, лавируя между танцующими, не сводя глаз с её фигуры. Чёрное платье мелькало в разноцветных огнях, и он боялся потерять её из виду. Коридор, ведущий к туалетам, был почти пуст. Гул музыки здесь стихал, сменяясь глухими басами, пробивающимися сквозь стены. Пахло хлоркой, дешёвым освежителем и сыростью. Ракель дошла до дверей. Их было две — отдельные просторные комнаты, не общие. Она толкнула ближайшую, шагнула внутрь, и дверь начала закрываться за ней. Суарез ускорился. Последние три шага. Дверь почти закрылась, но не щёлкнула замком — она не успела. Он вошёл следом, и его ладонь легла на дверь, прижимая её обратно. Щелчок замка прозвучал в тишине кабинки как выстрел. Ракель обернулась. На секунду в её глазах мелькнуло узнавание. Потом удивление. Потом страх. — Марио? — голос был хриплым, севшим от крика в музыке и алкоголя. — Ты что... ты чего? Он стоял, прислонившись спиной к двери, и смотрел на неё сверху вниз. Кабинка была маленькой — раковина, унитаз, и они вдвоём. Близко. Слишком близко. — Ты классно танцевала, — сказал он, и голос его звучал низко, почти угрожающе. — Я смотрел на тебя весь вечер. Ракель моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Алкоголь плескался в крови, делая мысли вязкими, а реакции замедленными. — Тебе... тебе нельзя сюда, — выдавила она, пятясь назад, пока бёдра не упёрлись в край раковины. — Это женский туалет. Выйди. — Не хочу. Он шагнул к ней. Один шаг — и между ними не осталось расстояния. Она чувствовала запах виски в его дыхании, видела блеск в глазах — тёмный, опасный. — Помнишь Новый год? — спросил он, наклоняясь ближе. — Последний класс. Балкон. Ракель замерла. Воспоминание всплыло мутным пятном — поцелуй, тошнота, его перепачканная рубашка. Она тогда поклялась себе, что это был первый и последний раз. — Отвали, Марио, — прошептала она, упираясь ладонями ему в грудь. Мышцы были твёрдыми, как камень. — Я сказала — нет. — Ты сказала — нет два часа назад, — усмехнулся он, перехватывая её запястья. — А сейчас ночь. И ты пьяна. И мы наконец поговорим. Его пальцы сжались на её руках, не больно, но крепко. Она дёрнулась — бесполезно. Он был слишком сильным. — Пусти. — Не пущу. — Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались её уха. — Ты мне должна, Ракель. За ту рубашку. За унижение. За все эти годы, когда ты делала вид, что меня не существует. — Ты больной, — выдохнула она, дёргаясь сильнее. — Отпусти, или я закричу. — Кричи, — усмехнулся он. — Музыка громкая. Никто не услышит. Он был прав. Басы долбили сквозь стены, заглушая всё. И никто не придёт. Девушка смотрела в его глаза и видела в них то, от чего кровь стыла в жилах. Не просто похоть. Одержимость. Годы ожидания, годы унижений — всё это кипело в нём, готовое выплеснуться. — Пожалуйста, — прошептала она, последняя попытка достучаться до человеческого. — Не надо. — Надо, — ответил он, и его рука легла ей на талию, прижимая к себе. — Очень надо. Марио подошел вплотную. Ракель почувствовала, как его руки сжались на её талии, грубые, нетерпеливые пальцы впились в ткань платья, задирая её вверх. Прохладный воздух туалета коснулся голых бедер, и по щекам потекли слёзы — горячие, солёные, бессильные. — Не надо, — прошептала она, но голос сорвался, утонул в грохоте музыки за стеной. — Пожалуйста, Марио, не надо... Он не слышал. Или делал вид, что не слышит. Платье собралось складками на талии, открывая кружевные трусики, тонкие, почти прозрачные. Марио шумно выдохнул, глядя на неё сверху вниз, и в его глазах горело торжество. — Какая ты красивая, — выдохнул он, проводя ладонью по её бедру. — Я столько лет этого ждал. Столько лет... Она брыкалась. Пинала его ногами, вцепилась свободной рукой в его волосы, пытаясь оттащить от себя. Но алкоголь делал её слабой, мышцы превратились в вату, а он был сильным — слишком сильным. Каждая её попытка вырваться только злила его, заставляя сжимать хватку сильнее. Одной рукой он удерживал её, прижимая к раковине, второй потянулся к своим джинсам. Ширинка зашумела, расстёгиваясь, и Ракель закричала. Громко. Изо всех сил. Музыка за стеной даже не дрогнула. — Ори громче, — усмехнулся Марио, наклоняясь к её лицу. — Мне нравится. Его рука легла ей на лобок, прямо через кружево трусиков. Пальцы надавили, массируя, и она забилась в истерике, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Заткнись, — прошептал он и впился в её рот поцелуем. Язык ворвался внутрь — мокрый, настойчивый, противный до рвоты. Она захлёбывалась им, чувствовала привкус виски и собственных слёз, смешанных воедино. И тогда она поняла. Это её единственный шанс. Мурильо сжала зубы. Со всей силы. До хруста. До крови, которая брызнула ей в рот тёплой солёной струёй. Марио взвыл, дёрнулся назад, выпуская её из рук. Схватился за рот, и между пальцев потекла алая струйка. — Сука! — заорал он, но Ракель уже не слушала. Она рванула платье вниз, на ходу натягивая лямку на плечо. Сумочка — где сумочка? На раковине. Схватила, прижимая к груди как щит, и вылетела в коридор. Дверь хлопнула за спиной. Она бежала. Мимо туалетов, мимо служебных помещений, через чёрный выход, который нашла случайно — дверь с табличкой «запасной выход», ведущая в переулок. Толкнула плечом, вывалилась наружу, в прохладу июньской ночи. Воздух ударил в лицо, отрезвляя. Она бежала дальше. Не оглядываясь. Прочь от бара, прочь от музыки, прочь от него. Каблуки сандалий стучали по асфальту, но она не останавливалась — она бежала в темноту узких улочек Мадрида, молясь только об одном: чтобы он не догнал. Наконец, она добежала до дома. Сердце колотилось, лёгкие горели огнём. Она остановилась у подъезда, согнувшись пополам, пытаясь отдышаться. Платье висело мешком, лямка болталась где-то на локте, волосы прилипли к мокрым от пота и слёз щекам. Жива. Она жива. И нетронута. Эта мысль пульсировала в голове, вытесняя всё остальное. Мурильо выпрямилась, дрожащими руками поправила платье, натянула лямку на плечо, еще раз сплюнула, желая избавиться от вкуса крови Суареза. Огляделась — улица была пуста, только жёлтый свет фонарей и тишина. Он не бежал за ней. Она перевела дух и вошла в подъезд. Лифтом пользоваться побоялась — слишком громкий, разбудит соседей. Побрела пешком по лестнице, хватаясь за перила, чтобы не упасть. Пятый этаж. Бесконечные ступени. Ключи нашла в сумочке с третьей попытки — пальцы не слушались, дрожали. Дверь открылась легко, без единого звука. Она умела это делать — годы практики, пробираясь домой после отбоя. Тёмная прихожая встретила её запахом знакомой квартиры — маминых духов, отцовского виски, чего-то родного и безопасного. Тишина. Все спят. Ракель сделала шаг. Второй. И тут старый паркет предал её. Половица под ногой жалобно скрипнула — пронзительно, громко в ночной тишине. Ракель замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Замерла, превратившись в статую, боясь дышать. Из спальни родителей пробился свет. Ночник. Она пропала. Дверь спальни приоткрылась, и в коридор выскользнула Мариви. В ночной рубашке, с растрёпанными волосами, испуганным лицом. Увидела дочь — и замерла сама. Секунду они смотрели друг на друга. Мать — на растрёпанную, заплаканную, босую Ракель в сбившемся платье. Ракель — на мать, которая, кажется, сейчас закричит, разбудит отца, и тогда начнётся... — Тихо, — прошептала Мариви. Она подошла, взяла дочь за руку и молча повела в ванную. Включила воду, подала полотенце. — Умойся. Ракель повиновалась. Холодная вода обожгла кожу, смывая слёзы, пот, привкус крови во рту. Она смотрела на своё отражение в зеркале — глаза красные, тушь размазана, губы припухли. Чужая какая-то. Мариви ждала, прислонившись к дверному косяку. Потом снова взяла её за руку и повела в её комнату. Усадила на кровать, села рядом. — Отец выпил достаточно виски, — сказала она тихо. — Его сейчас даже ядерный взрыв не разбудит. Не бойся. Ракель всхлипнула, прижимая руки к лицу. Мариви молчала. Потом осторожно потянула носом воздух. — Ты пила, — не спросила, констатировала. Ракель кивнула, не отнимая ладоней от лица. — Много. — Что случилось? Вопрос повис в воздухе. Ракель подняла глаза на мать — в них не было осуждения, только тревога. Материнская, тёплая, от которой хотелось разрыдаться ещё сильнее. — Я... — голос сорвался. — Я перебрала, мам. Просто перебрала. А потом... потом накрыло. Расплакалась, даже не помню почему. Глупость какая-то. Мариви смотрела на неё долгим взглядом. Тёмные глаза, такие похожие на её собственные, вглядывались, искали правду. — Ты цела? — спросила она тихо. Ракель замерла. Сердце пропустило удар. — Что? — Ты цела? — повторила мать. — С тобой ничего не случилось? Мурильо сглотнула ком в горле. Вспомнила руки Марио на своей талии, его язык во рту, его пальцы... содрогнулась. — Я цела, — выдохнула она. — Всё хорошо. Правда. Мариви кивнула. Поверила. Или сделала вид, что поверила. — Алкоголь — плохое дело, — сказала она, вставая. — Особенно для девушки одной в ночном городе. Ты поняла? — Да. — Смотри мне. Чтобы такого больше не было. Ракель кивнула, кусая губы, чтобы снова не разреветься. Женщина постояла ещё секунду, глядя на дочь. Потом наклонилась, поправила сбившееся одеяло на кровати. — Спи, — сказала она уже мягче. — Завтра поговорим. Она вышла, прикрыв дверь. И Ракель наконец позволила себе разрыдаться — в подушку, беззвучно, чтобы никто не слышал.