«Всё было ошибкой»

Утро следующего дня наступило слишком рано. Солнце пробивалось сквозь тонкие шторы, рисуя золотистые полосы на полу, но Ракель не могла заставить себя встать. Она лежала на кровати, уставившись в потолок, и чувствовала, как тело налито свинцовой тяжестью. Голова гудела — то ли от алкоголя, то ли от бессонной ночи, то ли от всего сразу. Встать. Умыться. Одеться. Пойти в университет. Она не могла. Каждая попытка подняться разбивалась о стену ужаса, стоило ей закрыть глаза. Тут же всплывали руки Марио на её талии, его запах, его язык во рту, его пальцы… Ракель сжималась в комок, натягивая одеяло до подбородка, и снова проваливалась в полудрёму, полную кошмаров. В комнату заглядывала Мариви — два раза, три. Что-то говорила про завтрак, про то, что опоздает на пары. Ракель отвечала односложно, невнятно, отворачиваясь к стене. — Заболела, — прохрипела она в подушку. Мариви вздохнула, но не спорила. Ушла, прикрывая дверь. Пара профессора Маркина прошла без нее. Серхио вошёл в аудиторию ровно в десять, как всегда, поправляя очки двумя пальцами и окидывая взглядом ряды. Он искал её. Всегда искал — сначала взглядом, потом, когда садился за кафедру, украдкой, в перерывах между фразами. Сегодня её место у окна пустовало. Он нахмурился, но продолжил лекцию. Голос звучал ровно, привычно, но мысли путались. Где она? Заболела? Что-то случилось? После пары он зашёл в деканат, пролистал заявления. Никаких официальных отпросов от Мурильо не было. Просто не пришла. Серхио вернулся в кабинет, сел в кресло, достал телефон. Напечатал: «Ты где? Заболела?» Подумал. Стёр. Слишком личное. Слишком выдающее отношение. А вдруг кто-то увидит? Вдруг её телефон не у неё? Он отложил телефон, взялся за рукопись, пытаясь сосредоточиться. Работа всегда спасала. Работа затягивала, заставляла забыть о мире. Он заработался так, что едва не забыл написать. Вечер наступил незаметно. Солнце клонилось к закату, комната Ракель утонула в оранжевом полумраке. Она сидела в старом кресле у окна, поджав под себя ноги, и смотрела на улицу. За стеклом текла обычная жизнь — люди спешили по делам, машины сигналили, где-то лаяла собака. А она не могла сдвинуться с места. Мысли крутились по замкнутому кругу, как белка в колесе. Стоит ли кому-то рассказывать? Мариви она соврала. Сказала, что просто перебрала. Мать поверила — или сделала вид. А если рассказать правду? Что тогда? Мариви испугается, начнёт расспрашивать, может, скажет отцу. А отец… Ракель даже думать не хотела, что будет. Он обвинит её. Скажет, что сама виновата. Что шлялась, пила, одевалась вызывающе. Что позорит семью. Моника? Подруга была рядом в баре, но она ничего не видела. А если рассказать — Моника начнёт чувствовать вину, что оставила её одну. Или, хуже, захочет разобраться, пойти в полицию. А полиция — это Марио. Коп. Связи. Слова одного из них против другого. Ракель сжалась сильнее, обхватывая себя руками. Она сама виновата. Эта мысль въелась в сознание, как ржавчина. Она много выпила. Слишком много для девушки одной в ночном городе. Она танцевала вызывающе — она помнила свои движения, помнила, как платье облепляло тело. Может, она сама дала ему повод? Может, он подумал, что она хочет? Он ведь сказал: «Ты мне должна». За тот Новый год. За унижение. За годы, когда она его игнорировала. Ракель закрыла глаза, и снова увидела его лицо — близко-близко, перекошенное похотью и злостью. Его руку на своём теле. Его язык во рту. Её вырвало. Прямо на пол, у кресла. Желчью и горечью, потому что она ничего не ела. Она сидела, трясясь, и смотрела на лужу у ног. Потом медленно встала, принесла тряпку, убрала. Механически, как робот. Вернулась в кресло. Рассказывать нельзя. Никому. Это останется с ней. Навсегда. Телефон на столе пиликнул. Ракель вздрогнула, посмотрела на экран. Серхио. «Ты сегодня не была. Всё хорошо? Просто волнуюсь» Она смотрела на сообщение, и слёзы снова потекли по щекам. Серхио. Единственный, кому хотелось рассказать. Единственный, кто бы понял, не осудил, защитил. Но нельзя. Нельзя впутывать его в это. Он профессор, у него положение, репутация. Если он вмешается, если узнает — придётся объяснять, почему они так близки. Придётся рассказывать про них. А это нельзя. Ни в коем случае. Она набрала ответ дрожащими пальцами: «Заболела. Отлеживаюсь. Завтра буду» Отправила и отложила телефон. Серхио ответил через минуту: «Выздоравливай. Я скучаю» Ракель разрыдалась в голос, зажимая рот ладонью. Он скучает. А она сидит здесь, размазанная, грязная, виноватая. И не может ему рассказать. Ничего не может. --- Пятница наступила слишком быстро. Ракель проснулась от того, что за окном барабанил дождь. Серое небо, мокрое стекло, капли, стекающие по подоконнику — конец июня выдавал себя за октябрь. Прохладно, сыро, тоскливо. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и считала минуты до того момента, когда придётся встать. Тело всё ещё помнило ту ночь. Не прикосновения Марио — их она пыталась стереть из памяти, как ластиком по бумаге. А другое — бег, страх, слёзы в подушку, чтобы никто не слышал. Но зачёт по праву нельзя пропускать. Профессор Ньевес, конечно, поставит автомат — она лучшая в группе, без вариантов. Но если не явиться, даже лучшим не помогают правила. Ракель заставила себя встать. Душ. Горячая вода, обжигающая кожу, будто пыталась смыть не только грязь, но и воспоминания. Волосы высушить кое-как, собрать в хвост. Макияж — минимум, только чтобы скрыть синяки под глазами. В зеркало смотреть не хотелось. Оделась она скромно. Почти вызывающе скромно для себя — чёрная водолазка под горло, закрывающая шею и ключицы, свободные джинсы, любимые заклеенные кеды, которые она таскала уже третий год. Сверху лёгкий дождевик — прозрачный, с капюшоном. В этом образе не было ничего от той Ракель, которая танцевала в баре в чёрном платье на одной лямке. И это было правильно. Та Ракель чуть не вляпалась в беду. Новая Ракель будет тихой, незаметной, удобной. Она вышла под дождь, отцепила велосипед от стойки во дворе и поехала в университет. Капли хлестали по лицу, смешиваясь со слезами, которых она уже не замечала. --- Университет встретил её мокрым асфальтом и запахом озона после грозы. Дождь закончился, когда она парковала велосипед, но небо оставалось тяжёлым, серым, готовым пролиться снова. Ракель не пошла сразу в корпус. Свернула к своему любимому месту — под навес у старой части здания, где когда-то была курилка, пока не запретили. Здесь всё ещё пахло сыростью и табаком, хотя официально курить было нельзя. Она достала сигарету. Зажигалка никак не хотела работать — пальцы замёрзли и дрожали. С третьей попытки получилось. Первая затяжка — самая глубокая, самая спасительная. Дым смешался с холодным воздухом, ушёл в серое небо. Ракель смотрела, как капли дождя стекают с крыши, срываются вниз, разбиваются о камни. Кап-кап-кап. Бесконечный ритм, под который можно ни о чём не думать. Сигарета кончилась слишком быстро. Она затушила её об стену, бросила окурок в урну, расправила плечи. Вдох-выдох. — Ты справишься, — сказала она себе вслух. — Это просто день. Просто пары. Просто люди. Она вошла в корпус. --- Первая пара — философия. Чёртова философия с профессором Альваресом, который бубнит так, что хочется залезть под парту и уснуть. Ракель вошла в аудиторию последней, надеясь просочиться незаметно, сесть на задний ряд и не отсвечивать. Не получилось. Альберто сидел почти в центре, но, увидев её, поднялся и пересел ближе — на тот ряд, через который ей надо было перелезать, чтобы попасть к окну. Он увидел её сразу — глаза вспыхнули, губы растянулись в той самой самоуверенной улыбке. — О, явилась, — сказал он громко, так, что обернулись несколько человек. — А мы уж думали, ты заболела смертельно. Ракель промолчала. Протиснулась мимо него, стараясь не касаться, и плюхнулась на своё место у окна. Викунья не отставал. Повернулся всем корпусом, положил подбородок на спинку стула, уставился на неё. — Ты чего такая хмурая? Погода? Или все-таки болеешь? — Отвали, Альберто, — устало сказала она, не глядя на него. — Грубая. — Он не обиделся, наоборот, развеселился. — Нравится мне это в тебе. Сзади кто-то ткнул её в спину. Ракель обернулась — Алисия сидела прямо за ней, сверкая рыжей гривой и зелёными глазами, в которых горело неподдельное любопытство. — Ты где вчера была? — без предисловий спросила подруга. — Я тебе писала, звонила — игнор полный. — Болела. — Врёшь. — Сьерра прищурилась. — Ты не болеешь. Ты вообще никогда не болеешь, железобетонная. Что случилось? Ракель отвернулась, делая вид, что достаёт тетрадь из рюкзака. — Ничего не случилось. Просто устала. Правда. — Ага, — протянула Алисия. — А с каких это пор ты устаёшь так, что пропадаешь на целый день и не отвечаешь на сообщения? Мы договаривались встретиться в среду вечером, кофе попить, ты сказала — да, конечно. А потом просто исчезла. Мурильо замерла. В среду вечером… она была в баре. А потом… — Прости, — выдавила она. — Забыла. Закрутилась. — Забыла? — Рыжая подняла бровь. — Ты никогда ничего не забываешь. Ты — ходячий органайзер. Ты даже дни рождения всех моих родственников помнишь, а я их иногда забываю. Так что случилось на самом деле? Ракель сжала край тетради так, что бумага смялась. — Ничего, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Правда, Али. Всё нормально. Просто… просто день не задался. Бывает. — Бывает, — согласилась Алисия, но в её взгляде читалось явное сомнение. — Ладно, не хочешь говорить — не говори. Но имей в виду: я вижу, что ты сама не своя. И если что-то случилось — ты знаешь, где меня найти. Девушка кивнула, не оборачиваясь. Профессор Альварес вошёл в аудиторию, и разговор пришлось прекратить. Но Ракель спиной чувствовала взгляд подруги — тяжёлый, изучающий, недоверчивый. Она смотрела в окно. За стеклом снова начинал накрапывать дождь. Капли ползли по стеклу, размывая серый пейзаж. Альберто что-то шепнул соседу и засмеялся. Алисия сверлила её взглядом. Философия тянулась бесконечно. Мурильо хотела только одного — чтобы этот день кончился. --- Она боялась конца занятий. Она знала, что сегодня Серхио в университете. Его машина стояла на парковке, когда она приехала утром — старый пикап «Ford Ranger» грязно-белого цвета с вмятиной на заднем крыле, который она научилась узнавать издалека. Где-то в этих стенах он читал лекции, ходил по коридорам, поправлял очки двумя пальцами, задерживался в преподавательской за чашкой кофе. А она пряталась. Они не виделись со вторника. С того самого вечера, когда она была в его кабинете в последний раз. Тогда всё было хорошо — его руки, его губы, его шёпот, его тяжелое дыхание над ухом. А потом наступила среда. У Серхио был выходной, они не виделись. А в четверг уже она не появилась — просто не смогла заставить себя выйти из дома после случившегося в баре. И сегодня уже пятница. Три дня. Целая вечность. Она не знала, как смотреть ему в глаза. Страх поселился где-то под рёбрами и не отпускал. Не тот страх, что она испытывала в туалете бара — дикий, животный, выжигающий всё внутри, заставляющий сердце биться где-то в горле. Другой. Холодный, липкий, заставляющий сжиматься в комок при одной мысли о близости. О прикосновениях. О том, что кто-то снова войдёт в её личное пространство. Что-то сломалось в ней той ночью. Ракель чувствовала это каждой клеточкой. Словно внутри разбили зеркало, и теперь осколки торчали острыми краями, ранили при каждом движении, при каждом вздохе. Она больше не была той уверенной девушкой, которая пришла к нему в кабинет, расстегнула рубашку и подмигнула на прощание. Та девчёнка осталась где-то там, в баре, в тусклом свете туалетной лампы, с чужой рукой на своей талии и чужим языком во рту. Она даже подумывала о том, чтобы прекратить. Всю эту запретную связь с профессором. Слишком сложно. Слишком страшно. Слишком много всего навалилось. Может, так будет лучше для всех? Может, пора остановиться, пока не поздно? Он найдёт себе кого-то попроще. Кристину, например. Ту самую библиотекаршу, которая давно на него смотрит. И будет счастлив. А она останется одна и будет учиться, работать, сбежит из этого дурдома и никогда никого не подпустит близко. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались о стену усталости. Но сначала — зачёт по праву. А перед зачётом — учебник, который она забыла взять. Уголовное право, том второй. Толстый, в твёрдом переплёте, с потрёпанными страницами. Она была уверена, что он есть в библиотеке — видела его на прошлой неделе на стеллаже в секции «криминалистика». Студентка спустилась на первый этаж, прошла мимо пустующих аудиторий, откуда доносились приглушённые голоса преподавателей, мимо доски объявлений, заклеенной разноцветными листовками, мимо автомата с кофе, который противно гудел и пах пережжёнными зёрнами. Толкнула тяжёлую дубовую дверь с медной табличкой «Biblioteca». Библиотека встретила её запахом старой бумаги, книжной пыли и тишиной, которую нарушало только тиканье больших настенных часов. Золотистый свет настольных ламп падал на длинные деревянные столы, за которыми сидели редкие студенты, склонившись над конспектами. Кто-то листал страницы, кто-то стучал по клавиатуре ноутбука, кто-то просто спал, уронив голову на сложенные руки. В углу, у стеллажей с юридической литературой, кто-то разговаривал. Она узнала его голос сразу. Серхио. Ракель замерла в проходе между стеллажами, спрятавшись за высокой этажеркой, заставленной энциклопедиями. Сердце заколотилось где-то в горле, заглушая тиканье часов. Не сейчас. Только не сейчас. Она не готова. Она не знает, что сказать. Она не знает, как смотреть на него после всего, что случилось. Она выглянула из-за корешков книг, стараясь дышать как можно тише. Серхио стоял у стойки библиотекаря, облокотившись локтем на высокий стол, и улыбался. Не той улыбкой, которую она знала — тёплой, немного смущённой, предназначенной только ей. Другой. Легкой, почти флиртующей. Его рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, рукава закатаны до локтей, открывая загорелые предплечья. Волосы, как всегда, слегка взъерошены, одна прядь упала на лоб. Очки в чёрной оправе блестели в свете ламп. А напротив него сияла Кристина. Мурильо знала её в лицо — библиотекарша, которая работала здесь уже несколько лет. Каштановые волосы, аккуратное каре, очки в тонкой металлической оправе, наводящие тень на острые скулы. На ней был пиджак — терракотовый, безнадёжно старомодный, с широкими плечами и большими пуговицами, словно из гардероба её матери. И чёрная юбка ниже колен, закрывающая всё, что можно закрыть. На ногах — неудобные лодочки на низком каблуке. Она одевалась, как мама Ракель. Но при этом смотрела на Серхио так, что сомнений не оставалось. Кристина давно положила на него глаз. Это читалось в том, как она поправляла очки, как наклонялась чуть ближе, облокачиваясь грудью на стойку, как смеялась над его шутками — громче, чем они того заслуживали, запрокидывая голову и оголяя шею. Её пальцы нервно теребили карандаш, а щёки покрылись лёгким румянцем. — Профессор Маркина, вы такой шутник, — проворковала она, и её пальцы задержались на корешке книги, которую он протянул. — Обязательно найду вам это издание. Оно очень редкое, знаете ли. Придётся поискать в архиве. Может, завтра зайдёте? Я к тому времени всё подготовлю. — Обязательно, — ответил он, и в его голосе не было ничего особенного. Просто вежливость. Лёгкая, ничего не значащая улыбка. Но Кристина расцвела, будто он пригласил её на свидание. Глаза заблестели, губы растянулись в счастливой улыбке. — Тогда до завтра, профессор, — выдохнула она, поправляя очки дрожащими пальцами. — До завтра, сеньорита Кристина. Ракель смотрела на это и чувствовала странную пустоту внутри. Не ревность. Нет. Что-то другое. Отстранённое наблюдение за чужой жизнью, в которой она больше не была уверена, что участвует. Словно она смотрит фильм про себя саму, но не может вспомнить, как оказалась в этом кинозале. Она развернулась и тихо вышла из библиотеки, так и не взяв учебник. Подошвы кед бесшумно ступали по каменному полу. Дверь закрылась за ней с едва слышным щелчком. Пусть флиртует. Пусть Кристина строит ему глазки в своём дурацком пиджаке. Пусть приносит ему редкие издания из архива. Может, так и правда будет лучше. Для всех. Ракель прислонилась спиной к стене в коридоре, закрыла глаза и попыталась вспомнить, как дышать. Грудь сдавило, в глазах защипало. Она стояла так несколько минут, считая про себя, пока пульс не выровнялся. Потом развернулась и пошла на зачёт. --- Зачёт по праву прошёл как в тумане. Профессор Ньевес, пожилая женщина с вечно недовольным лицом и идеально уложенными седыми волосами, даже не стала её мучить. Увидела фамилию в списке, подняла глаза, кивнула. — Мурильо? Автомат. После зачета Ракель взяла зачётку с расписанной строчкой и вышла в коридор. Никакой радости не было. Пустота. Огромная, серая, холодная пустота внутри, которую ничем не заполнить. Она хотела бежать. Подальше. Как можно дальше. Забраться на велосипед и уехать куда-нибудь за город, где нет людей, нет голосов, нет взглядов. Где можно сидеть в тишине и смотреть на горизонт, ни о чём не думая. Она почти дошла до лестницы, когда увидела его. Высокий. Широкоплечий. Короткая стрижка, загорелая шея, футболка, обтягивающая рельефные мышцы. Он стоял в толпе студентов, разговаривал с кем-то, смеялся. У Ракель перехватило дыхание. Пульс взорвался где-то в висках, ноги стали ватными, перед глазами поплыло. Дежавю ударило под дых — тот же силуэт, та же ширина плеч, та же манера стоять, слегка расставив ноги. Тот же… Он повернулся. Другое лицо. Чужие глаза, другой нос, другие губы. Просто какой-то студент, просто качок, просто похожий со спины. Девушка выдохнула так громко, что стоящая рядом сокурсница обернулась. Бежать. Сейчас. Немедленно. Она рванула к выходу, лавируя между людьми, зажимая лямку рюкзака, чтобы не мешала. Дверь на улицу была совсем близко — тяжёлая, стеклянная, с металлической ручкой. Ещё несколько шагов, и она вырвется на воздух, сядет на велосипед, уедет… — Сеньорита Мурильо. Голос ударил в спину, как электрический разряд. Она замерла, вцепившись в дверную ручку. Не оборачиваясь. Молясь, чтобы показалось. — Ракель Мурильо, — повторил голос, и в нём звучала та самая строгость, которую она столько раз слышала на лекциях. Профессорская. Официальная. Не выдающая ни капли тех чувств, что были между ними. Она обернулась. Серхио стоял в трёх метрах от неё, в толпе студентов, и смотрел прямо на неё. Лицо спокойное, очки на месте, рубашка застёгнута на все пуговицы. Ни намёка на ту улыбку, которой он встречал её в кабинете. — Зайдите ко мне в кабинет, — сказал он ровно. — Нужно обсудить ваше вчерашнее отсутствие и вопросы по курсовой. Сейчас. Ракель смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком. Глаза защипало. Хотелось плакать, разрыдаться прямо здесь, при всех, упасть на колени и завыть. Но нельзя. Не здесь. Не сейчас. Она кивнула, не в силах выдавить ни слова. Рука разжалась, выпуская дверную ручку. Путь к свободе остался за стеклом, таким близким и таким недосягаемым. Она поплелась за ним. Вверх по лестнице, мимо знакомых аудиторий, мимо стендов с объявлениями, мимо автомата с кофе. Каждый шаг давался с трудом, ноги будто налились свинцом. Серхио шёл впереди, не оборачиваясь, сохраняя идеально ровную спину. Она не видела, что внизу, в холле, Алисия провожала их взглядом. Рыжая голова выделялась в толпе, зелёные глаза сузились, наблюдая, как её лучшая подруга плетётся за профессором Маркиной, как сжимаются её плечи, как она кусает губы. Алисия видела, как Ракель чуть не выбежала на улицу, как остановилась, как побледнела при виде какого-то парня. Видела, как профессор окликнул её, и как та послушно пошла за ним. Странно. Очень странно. Но Алисия не догадывалась. Ни о чём. Просто нахмурилась и пошла на свою пару, решив спросить у подруги позже, что это было. А Ракель тем временем дошла до двери кабинета. Той самой. С табличкой «Профессор Серхио Маркина». Серхио пропустил её вперёд, и дверь закрылась за ними, отсекая шум университета. --- Щелчок замка прозвучал в тишине кабинета громко, почти оглушительно. Серхио повернул ключ два раза — на всякий случай. В университете было ещё полно народу, пары только закончились, коридоры гудели голосами. Кто-то мог случайно зайти, постучать, попросить книгу или зачётку. А он хотел побыть с ней наедине. Наконец-то. Три дня. Три долбаных дня без неё. Весь день он ходил сам не свой, придумывал причины, злился, снова придумывал. А сегодня, когда увидел её в коридоре, чуть не побежал следом, забыв про всякую осторожность. Он хотел её обнять. Хотел прижать к себе, зарыться лицом в волосы, вдохнуть этот запах, по которому сошёл с ума. Хотел коснуться губами её шеи, провести языком по ключице, добраться до губ и забыть обо всём на свете. Мурильо стояла у двери, спиной к нему, вцепившись в лямку рюкзака так, что побелели костяшки. Плечи напряжены, голова опущена. Она не оборачивалась. — Ракель, — позвал он тихо, делая шаг к ней. Никакой реакции. Он подошёл ближе. Ещё шаг. Оказался совсем рядом — чувствовал запах её волос, дождя, сигарет. Поднял руки, чтобы коснуться, и замер. Что-то было не так. Она стояла как статуя. Не дёргалась, не поворачивалась, не делала попыток ответить на его приближение. Просто застыла, вцепившись в рюкзак, и молчала. — Ты чего? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Скучала? Молчание. Он осторожно положил руки ей на плечи. Под тканью водолазки чувствовалось, как напряжены мышцы — каменные, неживые. Он хотел развернуть её к себе, заглянуть в глаза, но что-то останавливало. — Я скучал, — сказал он, наклоняясь к её уху. — Очень. Три дня без тебя — это пытка. Она вздрогнула. Резко, будто от удара током. Профессор нахмурился. Он не понимал. Совсем не понимал, что происходит. Она всегда таяла от его прикосновений, всегда подавалась навстречу, всегда отвечала. А сейчас стояла, как чужая. Рюкзак с грохотом упал на пол. Ракель отдёрнула руки, но не отошла. Серхио убрал ладони с её плеч, развернул её к себе. И обомлел. Глаза красные, опухшие, под глазами тёмные круги, губы искусаны в кровь. Она смотрела сквозь него, будто его не существовало. Будто внутри неё никого не было. — Ракель? — голос дрогнул. — Что случилось? Ты больна? Ты писала, что болеешь, но… Она не отвечала. Стояла и смотрела в пустоту. Он поднял руку, осторожно коснулся её щеки. Кожа была холодной, несмотря на духоту в кабинете. Он провёл большим пальцем по скуле, пытаясь поймать её взгляд. — Посмотри на меня, — попросил он тихо. — Пожалуйста. — Она подняла глаза. И он увидел в них такую бездну боли, что у самого сердце оборвалось. — Что с тобой? — прошептал он. — Что случилось? — Её губы дрогнули. Глаза наполнились слезами. И она рухнула. Прямо на пол, закрывая лицо руками, с глухим стоном, который перешёл в рыдания. Серхио рухнул следом, не думая, не анализируя. Подхватил её, прижал к себе, спрятал её лицо у себя на груди. Растерянный, испуганный, ничего не понимающий. — Тише, тише, — шептал он, гладя по волосам. — Я здесь. Я рядом. Она рыдала, сотрясаясь всем телом, вцепившись в его рубашку, и он чувствовал, как слёзы прожигают ткань. Он не знал, что случилось. Не знал, почему она такая. Но одно знал точно: он никуда не уйдёт. Будет сидеть здесь, на полу, сколько потребуется. Пока не выплачется. Пока не расскажет. Пока не станет легче. Рыдания стихли так же внезапно, как начались. Мурильо отстранилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Глаза опухли, нос распух, тушь размазалась чёрными разводами по щекам. Она смотрела куда-то в сторону, не на него, и дышала прерывисто, с всхлипами, которые всё ещё сотрясали грудь. Серхио сидел на полу, не решаясь пошевелиться. В груди разливалась холодная тревога. Она поднялась. Медленно, словно каждое движение давалось с трудом. Подобрала рюкзак, повесила на плечо. Поправила водолазку, одёрнула джинсы. Механические движения, будто она робот, выполняющий программу. И шагнула к двери. — Ракель, — его голос прозвучал хрипло. Она не остановилась. Он вскочил, схватил её за руку чуть выше запястья. Не сильно — он никогда не делал ей больно, — но уверенно. Достаточно, чтобы она не могла вырваться, не приложив усилий. — Пусти, — прошептала она, не оборачиваясь. Голос сел, осип от слёз. — Не пущу. — Он шагнул ближе, разворачивая её к себе. — Посмотри на меня. Она не смотрела. Уставилась в пол, в стену, куда угодно, лишь бы не в его глаза. — Что с тобой? — спросил он тихо, но твёрдо. — Что случилось за эти три дня? Ты можешь мне рассказать. — Она молчала. Губы дрожали. — Ракель. — Он взял её лицо в ладони, заставляя поднять взгляд. — Пожалуйста. Я хочу понять. Она смотрела на него — и в её глазах было что-то, от чего у него сердце сжалось. Пустота. Безнадёжность. И ещё — решимость. Та самая, с которой она когда-то расстёгивала его рубашку, только теперь направленная на другое. — Всё было ошибкой, — сказала она. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. Губы еле шевелились, будто каждое слово давалось с трудом. Серхио замер. — Что? — Вся наша связь, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Наша близость. Это была ошибка. Я не должна была… не должна была приходить к тебе тогда. Не должна была начинать это. Он смотрел на неё и не верил. — Что ты говоришь? — Правду. — Она высвободила лицо из его ладоней, отошла на шаг. — Это неправильно, Серхио. Ты профессор. Я студентка. Если кто-то узнает… — Никто не узнает, — перебил он. — Мы осторожны. — Не бывает достаточно осторожно, — покачала она головой. — Всегда есть риск. Кто-то увидит, кто-то догадается, кто-то расскажет. И тогда… Она запнулась, сглотнула. — Что тогда? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Тогда меня отчислят. — Её голос дрогнул. — Стипендию отберут. А у меня нет других денег, Серхио. Ты понимаешь? Моя семья… у нас не богатая семья. Отец не платит за мою учёбу. Я сама. Стипендия — это всё, что у меня есть. Если я её лишусь, мне придётся бросить университет. Он молчал, переваривая. — Ракель… — Я не могу рисковать, — перебила она. — Не могу. Эта учёба — мой единственный шанс выбраться. Найти нормальную работу, снять квартиру, жить своей жизнью. А если всё рухнет из-за… из-за того, что я не смогла сдержать свои чувства… Она отвернулась, снова пряча лицо. Профессор стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на неё и не узнавал. Где та девушка, которая пришла к нему в кабинет в понедельник вечером? В короткой клетчатой юбке, с расстёгнутой рубашкой, с этим дерзким блеском в глазах? Которая расстегнула его ремень и взяла в рот так, что у него ноги подкосились? Которая подмигнула на прощание и написала: «Спи спокойно, профессор, я тебе приснюсь»? Где та хищница? Перед ним стояла другая женщина. Затравленная, испуганная, готовая бежать и прятаться. От себя, от него, от всего мира. — Ты не та, кого я знал, — сказал он тихо. — Что с тобой сделали? — Она вздрогнула, но ничего не ответила. — Ракель. — Он подошёл ближе, но не коснулся. — Что-то случилось. Я вижу. Это не просто страх последствий. Ты была готова рисковать. Ты сама пришла ко мне. Ты знала, на что идёшь. Что изменилось? — Ничего, — слишком быстро ответила она. — Не ври мне. Не ври мне, — повторил он жёстче. — Я видел тебя. Я знаю тебя. Та, которую я… та, с кем я был, не стала бы убегать из-за страха. Она бы боролась. Ракель молчала, кусая губы. — Расскажи мне, — попросил он мягче. — Что бы это ни было. Я помогу. — Нельзя помочь, — прошептала она. — Никто не может помочь. — Она выдернула руку, которую он всё ещё сжимал, и шагнула к двери. — Ракель! — Не надо, — сказала она, не оборачиваясь. — Просто… не надо. Оставь меня. — Дверь открылась и закрылась. Она ушла. Серхио остался стоять посреди кабинета, глядя на дверь, за которой только что исчезла его Ракель. Его дерзкая, смелая, безумная Ракель. Что-то случилось. Что-то страшное. И он обязан был узнать, что именно. --- Маркина стоял посреди кабинета, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри всё разрывается на части. Его рука всё ещё помнила тепло её запястья. Его рубашка была мокрой от её слёз. В ушах всё ещё звучал её голос, срывающийся на шёпот: «Всё было ошибкой». Нет. Не может быть. Он не верил. Что-то случилось. Что-то, о чём она молчит, что грызёт её изнутри, превращая ту дерзкую хищницу в затравленного зверька. Он видел это в её глазах — ту самую пустоту, которая бывает у людей, переживших что-то страшное. Он должен был побежать за ней. Должен был догнать, обнять, заставить рассказать. Но не мог. В коридорах ещё были люди. Студенты, преподаватели, уборщицы. Если он выбежит за ней, если снова позовёт, если хоть кто-то увидит, как профессор Маркина бежит за своей студенткой… Всё рухнет. Её стипендия, её учёба, его карьера. И тогда она точно его возненавидит. Серхио провёл рукой по лицу, снял очки, протёр их дрожащими пальцами. Надел обратно. Подошёл к столу, взял телефон. Пальцы сами набрали сообщение. Коротко, сухо, но с адресом, который он выучил наизусть за эти дни. «Гран-Виа, 23, квартира 12. Это безопасное место. Приходи сегодня в 7 вечера. Пожалуйста. Нам нужно поговорить» Он отправил и замер, глядя на экран. Статус: доставлено. Она прочитает. Или нет? Придёт? Или удалит сообщение и сделает вид, что ничего не было?Серхио сжал телефон в руке. Ждать. Теперь только ждать. --- Ракель летела вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло от слёз, которые никак не хотели останавливаться. Она вытирала их на ходу рукавом водолазки, но они текли снова, смешиваясь с тушью, превращая лицо в грязное месиво. Рюкзак тяжело хлопал по спине, внутри гремели ключи и пенал — всё, что она успела схватить, вылетая из кабинета. Прочь. Скорее прочь из этого здания. Прочь от него. Прочь от всего. На последнем пролёте она в кого-то врезалась. — Ой! — раздался знакомый голос. — Ракель, ты чего? Алисия. Ракель подняла голову и увидела перед собой рыжую гриву, зелёные глаза, которые расширились от удивления, разглядывая её лицо. — Твою мать, — выдохнула Сьерра. — Что с тобой? Ты плачешь? Ты вся… Она схватила подругу за плечи, разглядывая разводы туши, опухшие веки, искусанные губы. — Ракель, что случилось? Тебя кто-то обидел? Этот профессор? Он тебя вызвал к себе и… — Не трогай меня! — Ракель вырвалась, отшатнувшись к стене. — Оставь меня в покое! — Но ты же… — Я не хочу ни о чём говорить! — крикнула она, и голос сорвался на визг. — Не хочу, слышишь? Отстань! Алисия замерла, глядя на неё во все глаза. Мимо проходили студенты, оборачивались, шептались. Ракель чувствовала их взгляды кожей — липкие, любопытные, осуждающие. Она развернулась и побежала. Вниз, через холл, мимо вахтёрши, которая что-то крикнула вслед, через тяжёлую стеклянную дверь — на улицу. Дождь. Он начался, пока она была в кабинете Серхио. Не сильный, но противный, моросящий, холодный. Капли тут же впились в лицо, в волосы, в водолазку. Ракель замерла на крыльце, запрокинув голову, позволяя дождю смешиваться со слезами, стекать по щекам, по шее, за шиворот. Дождевик был в рюкзаке. Она чувствовала его присутствие — лёгкий свёрток на дне, рядом с кошельком и конспектами. Можно было достать, накинуть, спрятаться от воды. Но она не стала. Холодно. Хорошо. Отрезвляет. Пусть дождь смывает всё. Слёзы. Тушь. Воспоминания. Она рванула к велопарковке. Руки тряслись так, что замок никак не хотел открываться. Третий, четвёртый, пятый раз — пальцы соскальзывали с кода, мокрые, непослушные. Наконец щелчок, цепь упала, она схватила велосипед и понеслась к выезду. Мокрый асфальт блестел под колёсами, дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами. Ракель крутила педали изо всех сил, не разбирая дороги, не глядя по сторонам. Прочь. Прочь от университета. Прочь от людей. Прочь от всего. Рюкзак подпрыгивал на спине, внутри что-то гремело, но она не чувствовала тяжести. Только холод, проникающий под одежду, только дрожь во всём теле, только пустоту, которая разрасталась внутри, заполняя каждую клеточку. Она не видела, как Алисия выбежала следом и остановилась под дождём, глядя ей вслед. Не видела, как та достала телефон и набрала сообщение, которое осталось без ответа. Не видела ничего, кроме серой пелены дождя и размытых огней мадридских улиц. Было около двух часов дня. Самое начало второй половины, когда город ещё не очнулся от послеобеденной сиесты, но дождь делал этот день похожим на поздний вечер — серый, мокрый, безвременный. Она просто ехала, чувствуя, как вода пропитывает водолазку, джинсы, кеды. Как волосы прилипают к лицу мокрыми прядями. Как зубы начинают выбивать дробь от холода. Телефон в кармане джинсов пиликнул. Сообщение от Серхио. «Гран-Виа, 23, квартира 12. Это безопасное место. Приходи сегодня в 7 вечера. Пожалуйста. Нам нужно поговорить» Она прочитала. Один раз. Второй. Слова расплывались перед глазами, смешиваясь с каплями дождя на экране. Безопасное место. Он хотел поговорить. А она не могла. Не сейчас. Может быть, никогда. Ракель сунула телефон обратно в карман, не ответив. Нажала на педали и поехала прочь от университета, не разбирая дороги, не глядя по сторонам. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами. Водолазка промокла насквозь и липла к телу, джинсы отяжелели, кеды хлюпали при каждом движении. Но она не чувствовала холода. Только пустоту. Она знала, куда едет. Парк. Тот самый, небольшой, почти заброшенный, в получасе езды от университета. Никто туда не ходил — дорога неудобная, лавочки старые, прудик с утками, которых подкармливали только местные старушки, да и те в такую погоду сидели по домам. Идеальное место, чтобы спрятаться от всего мира. Ракель въехала в парк, бросила велосипед прямо в мокрую траву у входа — пусть лежит, не жалко. Сама побрела к беседке. Деревянная, старая, с облупившейся краской, она стояла прямо у пруда. Дождь барабанил по крыше, вода стекала с резных перил, утки попрятались кто куда — только рябь на воде напоминала, что они вообще существуют. Ракель вошла внутрь. Села прямо на холодный деревянный пол, привалившись спиной к стене. Поджала ноги, обхватила колени руками. Здесь было тихо. Только дождь стучал по крыше, только ветер шумел в ветвях старых деревьев. Никто не задавал вопросов. Никто не смотрел осуждающе. Никто не пытался обнять, утешить, заставить рассказать. Она сидела, мокрая, дрожащая, разбитая, и смотрела, как капли падают в пруд, расходятся кругами. Бесконечный, успокаивающий ритм. Сколько времени прошло? Она не знала. Может, десять минут, а может, час. Тело закоченело, зубы выбивали мелкую дробь, но она не могла заставить себя встать и поехать домой. Там отец, там крики, там мать с её вечным страхом в глазах. Там не легче. Телефон лежал в кармане мокрых джинсов. Тяжёлый, холодный, молчаливый. Нужно ответить. Мысль пришла внезапно, как удар током. Она должна ответить Серхио. Написать, что не придёт. Что это плохая идея. Что она уже всё сказала в кабинете. Что между ними всё кончено. Ракель достала телефон. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Экран загорелся, показывая непрочитанное сообщение. Она открыла переписку. «Гран-Виа, 23, квартира 12. Это безопасное место. Приходи сегодня в 7 вечера. Пожалуйста. Нам нужно поговорить» Она смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Безопасное место. Он хотел её защитить. Он всегда хотел. Пальцы сами потянулись к клавиатуре, но она остановила себя. Нет. Нужно написать отказ. Чёткий, окончательный. Чтобы он не ждал, не надеялся, не мучился. Но прежде чем она успела набрать хоть букву, в голову хлынули воспоминания. Его руки. Тёплые, мягкие, уверенные. Как они гладили её по спине всего час назад, когда она рыдала на полу его кабинета. Как сжимали её талию в те моменты, когда они забывали обо всём на свете. Как бережно касались лица, когда он смотрел на неё с той особенной улыбкой, предназначенной только ей. Его запах. Книги, кофе, лёгкий древесный одеколон и что-то неуловимо родное, от чего у неё подкашивались колени каждый раз, когда он проходил мимо. Его голос. Тихий, ласковый шёпот: «Я скучал», «Ты в безопасности», «Я рядом». И тот другой, хриплый, срывающийся в моменты страсти, когда он терял контроль, но никогда — никогда! — не переступал черту. Ракель зажмурилась, прижимая телефон к груди. Она боялась. Боялась новой близости после того, что случилось в баре. Боялась, что любое прикосновение будет вызывать у неё ужас. Боялась, что та часть её, которая умела хотеть и отдаваться, умерла там, в тусклом свете туалетной лампы. Но Серхио… Он был другим. Она знала это точно. Во время секса он мог быть несдержанным — да, страсть захлёстывала их обоих, и иногда он забывал, где заканчивается нежность и начинается голод. Но он никогда бы не взял её силой. Никогда бы не сделал того, чего она не хочет. Никогда бы не продолжил, если бы она сказала «нет». В этом она была уверена, как в том, что дождь мокрый, а небо серое. Мозг кричал: «Убери телефон, не отвечай, спасай себя, пока не поздно». Но пальцы уже набирали ответ. Короткий. Сухой. Решительный. «Хорошо, я буду» Отправила. И замерла, глядя, как сообщение уходит в пустоту. Через минуту пришёл ответ. «Буду ждать. Береги себя» Ракель выдохнула. Впервые за последние несколько часов — выдохнула по-настоящему. Она придёт. В семь. На Гран-Виа. А пока нужно было как-то дожить до вечера. Она поднялась с холодного пола, поправила мокрую водолазку, подобрала велосипед из травы и поехала домой — греться, сушиться, собираться с мыслями. Дождь всё ещё шёл, но теперь ей казалось, что он смывает не слёзы, а страхи.