1.

Виктор Манчини помнил Церковь Истинной Веры. Как он мог забыть? Как из памяти могло стереться то, как его мать, Ида Манчини, прятала его от глаз прочих участников секты, лишь бы он сам не увидел всех тех ужасов, которые творились там с детьми, как она втайне дала ему имя, отличное от Тендера или Адама — индивидуальное. Виктор. Манчини крутил свое имя на языке, вспоминая, как его мать вырвалась с этого проклятого места вместе с ним, чтобы жить нормальную жизнь — придумала себе имя и фамилию. Он помнил, каким счастьем отзывался вид современных городов и настоящих магазинов, какими яркими были цветы и деревья, и каким громким казался собачий лай по ночам. И действительно верил в то, что может жить по-другому, как все нормальные дети. А потом Ида Манчини подсела на наркотики. Сначала у них дома стоял ненавязчивый аромат травки, который Виктор и не замечал, а потом она перешла на кое-что более тяжелое, и под ее улыбчивыми глазами пролегли глубокие мешки, а из носа постоянно текла кровь. После этого Виктор не видел глаз матери за солнцезащитными очками. В той же Церкви Истинной Веры жил Тендер Бренсон. Ну, один из многих Тендеров Бренсонов — он, в отличие от Виктора, так и не взял себе новое имя, не вырвался до «большой трагедии», которой являлась резня среди участников секты, и все свое детство жил в страхе, видя то, что не должен был видеть ни один ребенок. То, что так и не увидел Виктор. У него был Адам, старший брат, и он находил в нем утешение. А потом случилось это, и у него не осталось даже его любимой золотой рыбки — аквариум оказался разбит. Как же долго он плакал по своей рыбке, отправляясь в детский дом, как же много страха приносил взрослый, реальный мир. Виктор к тому моменту свободно ориентировался в этом странном, сюрреальном пространстве, и умел отличать разные трагедии в супермаркетах и аэропортах по кодовым фразам, которые произносят по громковорителю как бы невзначай. И мечтал стать доктором. Мечты не всегда становятся явью — иногда они просто рассыпаются в твоих руках, а ты мучительно наблюдаешь за тем, как они таят и улетучиваются, не в силах их удержать. Мечта окончить медицинский факультет оказалась одной из таких. Ида Манчини заболела — и, о Боже, как же Виктору не хотелось бросать свое обучение ради поиска работы на оплату ее лечения. Но Виктор был хорошим мальчиком и маминым любимым, единственным сыном. Поэтому у него не было выбора. Вот и сейчас, стоя на руинах Церкви Истинной Веры, он вспоминал то, что мечтал забыть. Ида надеялась, что он был слишком мал, чтобы что-то запомнить, но она ошибалась. Он помнил все и всех, в мельчайших деталях. Виктор проводил руками по разрушенным стенам, боясь встретить в более-менее целом домике наркомана или алкоголика. Мог ли он судить людей с зависимостями? Нет, он же сам был сексоголиком — ему оставалось только понимать и вникать в их трагедию. Но он не мог перестать видеть в их глазах отражение солнцезащитных очков матери. Он резво спрыгивал по ступенькам, смотрел на огромный колокол на церкви посреди этой маленькой деревушки, которая со стороны выглядела совершенно нормально. Манчини намеренно отворачивался от больницы. — Вы… Господь сегодня благосклонен, — послышался голос из-за плеча. На удивление, Виктор даже не дернулся, услышав знакомую фразу. Он обернулся, вглядываясь в лицо мужчины напротив. По виду ровесник. Не самый симпатичный, но и не урод. Бывший участник Церкви Истинной Веры. — Да оберегает вас Бог наш милостивый, — кивнул ему Виктор, думая о том, что ему делать — замереть на месте или бежать без оглядки. — Кто вы? — без доли иронии спросил незнакомец, — Тендер или Адам? — Вообще-то, я Виктор. Виктор Манчини. Но я был у матери единственным сыном, — пожал плечами Виктор. Его собеседник вскинул брови, явно не рассчитывая на такой ответ. — А я Тендер. Вы взяли новое имя после того, как в Церкви все перерезали? — Не совсем. Мы с матерью сбежали до большой трагедии. Я родился с этим именем, — Виктор неловко потупил взгляд в ботинки. Тендер кивнул, но Виктор этого не увидел. В мужчине напротив Манчини почувствовал некую безопасность — он, наверняка, видел и слышал больше, чем Виктор, и пережил массовое побоище, так что кто поймет его, кроме него? — Ты… как вообще по жизни устроился? — ненавязчиво спросил Виктор. — Неплохо, неплохо. Работаю то тут, то там. А ты? Тебе, наверное, легче было, — Тендер начал идти, приглашающе сбавляя темп шага. — Да, можно и так сказать, — присоединился к тему Манчини, — матери было сложно первое время, но я был еще ребенком, ничего не понимал. Не представляю, как у нее это получилось. — Да, я тоже удивлен. Я не помню новостей об «отступнице» и ее порочно зачатом сыне, — усмехнулся Тендер. — Я поражен, что они не объявили об этом на всю Церковь, — насмешливо закатил глаза Виктор, — даже обидно. Зря бежали, что-ли? Бренсон рассмеялся, сходя на дорогу, с которой не будет видно больницы. Виктора этот жест крайне утешил, и он с облегчением последовал за ним. — Ты здесь недалеко где-то живешь? — Да, всего в паре миль отсюда. А ты? — Подальше, но все равно в этом штате. — Почему ты здесь? — спустя недолгую паузу, спросил Тендер. — Я не знаю. Будто почувствовал, что нужно сюда вернуться. Чуть не умер от страха, пока ехал. Наверное, это мое последнее посещение этого… места. А ты? — бросил Виктор короткий взгляд на нового приятеля. — Что-то похожее. Я… надеюсь наткнуться здесь на брата. Говорят, он и перерезал всю Церковь. Хочу увидеть его. Не то пожать ему руку, не то дать пощечину, — грустно сгорбился Тендер, опуская тон голоса и пряча взгляд в ботинках. — Жаль, что он убил столько невинных. Но иначе эта секта бы никогда не рассосалась. Не думаю, что он вернется сюда, это, как-никак, опасно, даже если много времени прошло. — Да, ты прав… Приятно поговорить с кем-то, кто тебя понимает. — Я думаю о том же, — ухмыльнулся Виктор, — может, поехали отсюда? Выпьем где-нибудь кофе, я знаю пару хороших мест, словлю нам такси. Ну… если тут будут проезжать машины, конечно. — Конечно, поехали. Не хочу тут задерживаться. У меня есть машина, только скажи адрес. Возможно, садиться в машину к незнакомцу, который при этом еще и бывший сектант — глупость, но Тендер располагал к себе, и Виктор плюхнулся на переднее сиденье по правую руку от Тендера. Всю дорогу они подпевали глупым песням с радио, вместо кофе напились виски с колой и на ночь завалились к Виктору — пьяные, уставшие, но до боли счастливые.