Пролог

Она стояла над телом и смотрела. Внизу, на грязном полу заброшенного склада, лежал мужчина. Лет сорока, в дорогом костюме, который теперь был залит кровью. Глаза его были открыты, рот перекошен в последнем крике, которого никто не услышал. Она смотрела на него и не чувствовала ничего. Палочка в её руке ещё дымилась. Зелёный отблеск медленно таял в воздухе, как утренний туман. Где-то за стеной шумел дождь, монотонный, бесконечный, смывающий следы. Шаги за спиной.

— Ты долго, — сказал женский голос.

Она не обернулась.

— Он сопротивлялся.

— Они всегда сопротивляются. В этом их ошибка.

Кто-то подошёл ближе. Остановился рядом, глядя на тело сверху вниз. Высокая, тёмные волосы, бледное лицо, на губах — лёгкая, почти ласковая улыбка.

— Чисто?

— Чисто.

— Хорошо.

Пауза. Дождь стучал по крыше, где-то капало в железное ведро — кап, кап, кап.

— Знаешь, — сказала вдруг та, что стояла рядом, — я всегда думала, что в этом моменте есть что-то особенное. В первом убийстве. Страх, дрожь, осознание. А потом понимаешь — ничего особенного. Просто тело. Просто ещё один труп на пути.

Она молчала.

— Сколько у тебя уже? — спросила тёмноволосая.

— Не считала.

— Врёшь. Ты всё считаешь. Это твоя проблема — ты слишком много думаешь.

Она наконец повернулась. В полумраке склада её глаза блестели странно — ни страха, ни боли, ни сомнений. Только холодная, ровная пустота.

— Думать — это единственное, что у меня осталось.

— Неправда, — тёмноволосая улыбнулась шире. — У тебя осталось гораздо больше. Ты просто ещё не знаешь.

Она подошла ближе, взяла её за подбородок, повернула к свету. Вгляделась в лицо.

— Красивая, — сказала она задумчиво. — Умная. Сильная. И пустая внутри. Из таких получаются лучшие.

— Лучшие во что?

— Во всё. В убийц, в политиков, в жён. В тех, кто выживает. В тех, кто правит.

Она отдёрнула голову, высвобождаясь из пальцев.

— Я не хочу править.

— А что ты хочешь?

Тишина. Дождь. Кап, кап, кап.

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Тёмноволосая рассмеялась. Смех был тихий, почти нежный, но от него почему-то становилось холодно.

— Милая, покой — это для мёртвых. А ты живая. Хочешь ты того или нет.

Она развернулась и пошла к выходу. На пороге остановилась, бросила через плечо:

— Заметать следы умеешь?

— Умею.

— Вот и замети. А потом приходи в Мэнор. Есть разговор.

Дверь захлопнулась. Она осталась одна. Стояла над телом, смотрела на мёртвые глаза, на кровь, растекающуюся лужей, на дорогой костюм, который уже никогда никому не пригодится. Потом подняла палочку.

— Evanesco.

Тело исчезло. Кровь исчезла. Только мокрый пол напоминал о том, что здесь что-то было. Она убрала палочку и пошла к выходу. Дождь хлестал по лицу, холодный, колючий. Она шла, не прячась, позволяя воде стекать по щекам, смешиваться с потом и грязью. В голове крутились слова: Красивая. Умная. Сильная. Пустая внутри. Из таких получаются лучшие. Она остановилась. Посмотрела на свои руки. Чистые. Ни крови, ни следов. Только вода. Интересно, — подумала она, — а была ли у меня когда-нибудь душа? Или я всегда была такой, просто не знала? Дождь усилился. Где-то впереди зажглись огни Мэнора. Она пошла на свет.