Глава 1

Казалось бы, ещё вчера она была Героиней.

Та, чьё имя писали на первых полосах «Пророка». Та, что стояла плечом к плечу с Мальчиком-Который-Выжил и смотрела в пустые глаза Воландеморта, не моргая. Та, которую называли «Самой блестящей ведьмой своего поколения».

А сегодня?

Сегодня она сидит на шатком табурете в комнате, пропахшей старым деревом, дымом и чем-то ещё — тем неуловимым запахом, который остаётся в домах, где живут большими семьями. Запах чужих жизней, в которые она вплетена так плотно, что уже не понять — то ли она часть этого дома, то ли этот дом — часть её клетки.

Вода в тазу ледяная. Пальцы покраснели, кожа на костяшках потрескалась. Нож тупой — то и дело соскальзывает, оставляя на пальцах мелкие порезы, которые щиплют, когда вода попадает в ранки. Она чистит картошку. Много картошки. Ведро картошки.

Кто-то гремит сковородками за спиной. Кто-то сидит за столом и смотрит на неё тяжёлым взглядом. Кто-то пьёт чай, уставившись в одну точку, не замечая ни её, ни картошки, ни этого утра.

Она не поднимает глаз. Она научилась не поднимать глаз.

Казалось бы, ещё вчера она решала судьбы. А сегодня решает, куда деть картофельные очистки — в ведро или в компост.

И хуже всего то, что она почти не помнит, какой была та, «вчерашняя». Та Героиня кажется чужой, далёкой, ненастоящей. А эта — с красными руками, потрескавшейся кожей и пустотой в груди — вот она. Настоящая. Единственная.

———

полгода назад, воспоминание.

Она стояла у зеркала и смотрела на себя так, будто видела впервые. Платье было старое, мятое, с выцветшими кружевами на воротнике и пятном у подмышки, которое Молли сказала «не видно будет, если руку не поднимать». Оно пахло нафталином и чьей-то чужой жизнью — может, тётки Мюриэль, а может, вообще неведомо кого из бесконечных родственников Уизли, чьи портреты висели в Норе и смотрели на Гермиону с укоризной.

— Ну как? — спросила Молли из-за спины, поправляя на ней воротник так, будто Гермиона была куклой. — Сидит хорошо. Немного мешковато, но ты худая очень, это даже незаметно.

Гермиона смотрела на своё отражение. Платье висело на ней, как на вешалке. Цвет был каким-то бежево-серым — цвет пыли, цвет уныния, цвет того, что выбрасывают, но оставляют «на всякий случай».

— Может, я своё надену? — спросила она тихо. — У меня есть чёрное, я в нём на...

— Своё? — Молли приподняла бровь. — Милая, это же церемония. Награждение героев. Там будут важные люди, фотографы. Твоё чёрное платье — оно же простое, студенческое. А это — с историей. Тётя Мюриэль в нём на свадьбе короля была. Почти.

Гермиона промолчала. Она уже знала, что спорить бесполезно. В гостиной ждали. Рон развалился в кресле в своей парадной мантии, которая сидела на нём идеально — Молли специально ездила в Косой переулок, заказывала у лучшего портного. Гарри стоял у окна, смотрел на сад, и на нём мантия сидела так, будто он в ней родился — чёрная, строгая.

— Ну наконец-то, — Рон окинул её взглядом и скривился. — Ты в этом пойдёшь? Выглядит как...

— Как очень приличное платье с историей, — перебила Молли строго. — Не всем же новые мантии покупать. Гермиона, не слушай его. Ты выглядишь... достойно.

«Достойно» — это было хуже, чем «плохо». «Достойно» значило: «мы сделали всё, что могли, не жди большего».

Она села в уголке дивана и смотрела, как Молли суетится вокруг Рона, поправляя ему воротник, отряхивая несуществующие пылинки, сияя от гордости. Гарри к ней не подошёл. Он вообще редко подходил в последнее время.

Интересно, — подумала Гермиона, — а если бы я сейчас исчезла, они бы заметили? Или только перед выходом спохватились бы: «А где девочка Рона?»

Она поймала себя на том, что думает о себе как о «девочке Рона». Даже в мыслях. Министерство магии было залито светом. Тысячи свечей парили под потолком, отражались в полированном мраморе, дробились на тысячи искр в хрустальных люстрах. Люди в парадных мантиях текли по коридорам, как разноцветная река, смеялись, обнимались, хлопали друг друга по плечам. Пахло дорогим вином, духами и предвкушением. Гермиона шла чуть позади. Молли вела Рона под руку, Артур рассказывал что-то Гарри, Джинни шла с ними, смеялась над какой-то шуткой. Гермиона просто шла. Никто не держал её под руку. Никто не говорил с ней. В большом зале, где должна была проходить церемония, было уже почти не протолкнуться. Их провели в первый ряд — для семьи героев. Гермиона села с краю, вжавшись в кресло, стараясь занимать как можно меньше места. Рядом сидела какая-то пожимая ведьма в невероятной шляпе с чучелом птицы. Она посмотрела на Гермиону, на её мятое платье, скривилась и отвернулась. Церемония началась. Кингсли Бруствер говорил долго и красиво. О подвиге, о жертвах, о том, как магический мир сплотился перед лицом тьмы. Потом начали называть имена.

— Гарри Поттер!

Зал взорвался аплодисментами. Гарри поднялся на сцену, прямой, спокойный, такой далёкий. Кингсли выдал ему орден, пожал руку, сказал что-то, от чего зал снова зааплодировал. Гермиона хлопала вместе со всеми. Она правда была рада за него. Правда.

— Рональд Уизли!

Рон встал, расправил плечи, пошёл к сцене, сияя так, что мог бы заменить все свечи под потолком. Молли плакала в платочек. Артур снимал на маггловский фотоаппарат, хотя магия наверняка работала лучше. Гермиона хлопала. Рон обернулся, поймал её взгляд, улыбнулся широко, по-свойски. Она улыбнулась в ответ.

— Невилл Лонгботтом!

Невилл поднялся, красный как рак, чуть не споткнувшись о собственную мантию. Зал смеялся, но смеялся добро. Невилл был героем, все это знали. Гермиона хлопала и думала: «Сейчас назовут меня. Сейчас». Кингсли посмотрел в список. Перевернул страницу.

— А теперь, — сказал он, — мы хотели бы особо отметить вклад...

Он говорил о ком-то ещё. Гермиона не слышала. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях, на выцветшее кружево на рукавах, на пятно у подмышки, которое действительно было незаметно, если не поднимать руку.

Меня нет в списке, — поняла она. — Меня забыли. Или решили, что достаточно того, что я в первом ряду. Или просто... не подумали.

Она подняла глаза. Зал аплодировал, кто-то выходил на сцену, Кингсли улыбался, фотографы щёлкали. Никто не смотрел на неё. Никто. И вдруг — взгляд. Она почувствовала его кожей, затылком, каждой клеточкой тела. Кто-то смотрел на неё так пристально, так тяжело, что захотелось обернуться, вжаться в кресло, исчезнуть. Она медленно повернула голову. В толпе, в самом конце зала, у колонны, стоял мужчина. Высокий, светловолосый, в безупречной чёрной мантии. Он не аплодировал, не улыбался, не разговаривал с соседями. Он просто стоял и смотрел. Прямо на неё. Гермиона не видела его лица — было слишком далеко, слишком много людей между ними. Но она чувствовала этот взгляд. Холодный, оценивающий, изучающий. Как будто её взвешивали. Как будто решали, сколько она стоит. А потом толпа качнулась, кто-то встал, кто-то прошёл, и мужчина исчез. Растворился в море мантий и лиц. Гермиона ещё долго сидела, не двигаясь, вжавшись в кресло. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты чего? — спросил Рон, вернувшись на место. — Бледная вся.

— Ничего, — ответила она. — Просто показалось.

После церемонии был фуршет. Молли таскала её за собой, представляла каким-то дальним родственникам, знакомым, соседям. «А это Гермиона, девушка Рона». Все смотрели на её платье, на её бледное лицо, на её тишину, и отводили глаза. Гарри окружили журналисты. Рон стоял рядом с ним, сиял, давал интервью. Невилл разговаривал с МакГонагалл. Гермиона стояла у стены с бокалом тыквенного сока и смотрела на всё это со стороны.

Я здесь, — думала она. — Я тоже здесь. Я тоже была там. Я тоже сражалась. Я тоже теряла.

Но меня нет в списке. Меня нет на фотографиях. Меня нет нигде. Она допила сок, поставила бокал на поднос проходящего мимо эльфа и пошла искать туалет. Просто чтобы уйти. Просто чтобы побыть одной. В длинном коридоре, ведущем к дамской комнате, было тихо. Гул зала остался где-то позади. Гермиона шла, и её шаги гулко отдавались от мраморных стен. И снова — взгляд. Она резко обернулась. Коридор был пуст. Только статуи в нишах, только портреты на стенах, только тишина. Никого. Она постояла секунду, вслушиваясь в тишину, потом пошла дальше. Но чувство, что за ней наблюдают, не отпускало до самого конца вечера.

Нынешнее время.

Она проснулась от крика петуха — знакомого, ненавистного, пронзающего барабанные перепонки. В шесть тридцать утра, каждый день, одно и то же. Этот крик пробирал её до костей, заставлял молиться о том, чтобы это прекратилось, хотя она давно не верила, что молитвы помогают. Ещё не до конца осознавая происходящее, после резкого пробуждения она почувствовала, как к горлу подступил знакомый ком тошноты. Виновником был противный запах жареной капусты. Он перемешивался с запахом пыли, витающей в воздухе, плесени в оконных рамах, сырости из-под плинтусов, образуя единый едкий, удушающий запах, который Гермиона ненавидела больше всего на свете. Она машинально оттягивала момент, когда придётся открыть глаза. Ведь как только она откроет их, её встретит бывшая комната Перси Уизли. После того как он уехал, она превратилась в кладовку. Там хранились старые сковородки — у половины были отломаны ручки, а вторая половина выглядела так, будто пролежала в костре не одни сутки. Ещё там лежали старые бумаги, которые «очень» нужны были Артуру. Шкафы в комнате почти все покосились набок, полки ломились от веса старых лохмотьев всех мужских поколений семьи Уизли, но до сих пор держались с помощью бытовых заклинаний. Полы скрипели с режущим слух звуком, в воздухе витала пыль — казалось, ещё чуть-чуть, и она начнёт засыпать Гермиону, пока та спит. Не став медлить, она всё-таки открыла тяжёлые после сна глаза. Зрение слегка размылось из-за палящих лучей солнца, причиняя немалый дискомфорт. Денег на новые шторы не было, а доставать из запасов Молли было жалко — вдруг они понадобятся кому-то «более важному». Да и Молли не позволила бы к ним прикоснуться. Слегка потерев глаза, Гермиона снова увидела сползающие вниз надорванные обои. Они давно пожелтели и готовы были оторваться в любую минуту. По полу были разбросаны книги — хоть чтение и было любимым занятием Гермионы, сейчас у неё попросту не было на него времени. С большим усилием она поднялась с кровати. Крик петуха уже притупился и эхом отдавался где-то вдалеке. Она подошла к зеркалу. Кожа была бледной, казалась почти прозрачной. Она почти не ела — вся еда вызывала у неё отвращение, то пресная, то, наоборот, слишком яркая на вкус. Волосы мягко спадали по плечам. Из пушистой копны они давно превратились в аккуратные локоны, которые даже не требовали особого ухода. Гермиона взяла домашние атласные штаны и простую серую футболку, переоделась и направилась в ванную. Выйдя в коридор, в нос снова ударил запах капусты, теперь ещё сильнее. Гермиона закрыла нос рукой и быстрым шагом направилась в ванную, но там её ждал новый сюрприз. Джинни, как обычно, использовала всю горячую воду. Пришлось умываться и чистить зубы ледяной. Их отношения с Джинни очень испортились. Та то и дело смеялась над Гермионой, что её заставляют делать всё по дому, пока Джинни прохлаждается с подругами. Гермионе уже давно не было обидно — просто непонятно, где же она ошиблась. На кухне уже слышались голоса. На часах было ровно семь утра. Зайдя в кухню Норы слегка запыхавшись, Гермиона убрала с лица прядь выбившихся волос. За раковиной она увидела Молли — та мыла посуду, почему-то руками. Обычно она везде использовала магию. Молли обернулась:

— О, дорогая, ты уже проснулась! Сейчас поешь и будешь мне помогать, — не скрывая улыбки, протараторила она. — Нужно почистить вон то ведро картошки.

Взгляд Гермионы переместился в угол комнаты. Там стояло ведро внушительных размеров, до верху забитое картошкой. Гермиона понимала: она будет чистить это всё, в ледяной воде. Но деваться было некуда. Кивнув, она пошла к столу. Её там уже ждали чай и овсянка на воде — ни соли, ни сахара. Пресная каша отвратительного вида. Она заставила себя съесть несколько ложек, запивая горьким чаем, потом подошла к ведру с картошкой, набрала таз ледяной воды — другой не было, да и быть, наверное, не могло. Картошка была слишком грязной, её приходилось помногу раз мыть. Руки покраснели от холода, нож то и дело слетал, почти задевая и без того тонкую кожу.

— Милочка, ну чисть ты аккуратнее, видишь, ты полкартошки отрезаешь, — командовала Молли, поглядывая через плечо.

— Я стараюсь её чистить, но мои руки уже заледенели, я еле удерживаю нож.

— В моё время все чистили в холодной воде и ничего, живые же, — с нескрываемым раздражением буркнула Молли. — Неженки вы пошли, вот что.

Не став спорить, Гермиона продолжала чистить. К девяти утра она осилила только половину ведра. Ей казалось, что эта картошка бесконечна. В комнату зашёл Рон. Он проплыл мимо стола и принципиально сел рядом с ней. Его рука легла ей на колено. Кожа на этом месте, казалось, начала гореть. Гермиону это смутило, ей было неприятно, но она знала: спорить с кем-либо в этом доме бесполезно. Спустя минуту на кухню вошёл Гарри. Он даже не посмотрел в их сторону. Глаза его были красными, он молча прошмыгнул за стол и сел, уткнувшись в старую древесину. Рон поднялся, подошёл к столу, взял яблоко и снова сел рядом с Гермионой, но теперь его рука была выше колена. Гермионе захотелось провалиться сквозь землю. Его прикосновения прожигали в ней дыру.

— Гермиона, слушай, а чего мы всё тянем? Все спрашивают, когда свадьба. Мама вон уже гостей обсуждает, — пробормотал с набитым ртом Рон.

Нож Гермионы соскользнул, оставив глубокий порез на указательном пальце. Кровь закапала в воду, но она даже не почувствовала боли. В комнате повисла неловкая пауза.

— Рон, но мы ведь даже не помолвлены... — почти шёпотом ответила она, зажимая палец.

— Ну формально нет. А по факту? Мы столько лет вместе, все знают, что ты моя девушка. Чего ждать? — смеясь, продолжил он, не замечая ни её пореза, ни её побледневшего лица.

Гермиона смотрела на него и думала: «Мне 19 лет. Я только что пережила войну. Я потеряла родителей, потеряла себя, а он говорит о свадьбе. Я даже не успела понять, кто я без войны».

— Ладно, хочешь официально — сделаем официально. Кольцо там, встану на колено. Но ты же не из-за кольца ломаешься, правда?

— Я не ломаюсь, Рон. Я просто... — ком подступил к горлу.

— Что — просто? Устала от войны? Так все устали. Но жизнь-то продолжается. Пора уже семью заводить, детей. Мама внуков хочет.

«Детей? Мне 19 лет! Я ещё сама ребёнок. Я ещё не жила. Я только научилась убивать, а теперь должна учиться рожать?»

— Рон, давай не сейчас. Я занята, — выдавила она, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Вечно ты занята. То книжки, то картошка, то «не сейчас». Когда «сейчас» будет? — обиженно буркнул он.

Рон встал, сердито направился к двери, распахнул её и вышел, сильно хлопнув так, что стены содрогнулись. Молли обернулась от плиты.

— Чего это он? — удивлённо спросила она.

— Не знаю, — потрясённо ответила Гермиона, глядя на кровь, смешивающуюся с водой в тазу.

— Тяжело с ним, да? Но ты держись. Мужчины — они как дети. Им терпение нужно. Зато потом отблагодарят.

«Отблагодарят? Я в 19 лет уже должна "терпеть" мужчину? Я должна готовить, стирать, рожать, потому что "мама внуков хочет"? А где в этом плане моя жизнь?»

Она молча продолжала чистить, пока Молли не отвернулась, и только тогда позволила себе смахнуть набежавшую слезу. Слеза упала в воду, растворилась среди картофельных очисток. Ближе к десяти она наконец закончила с картошкой. Пальцы болели, кожа на подушечках стала похожа на наждачную бумагу — мокрая, сморщенная, с мелкими порезами от тупого ножа. Молли осмотрела её работу, недовольно поджала губы, но ничего не сказала. Только кивнула в сторону коридора:

— Бельё в ванной, постирай. Там носки Артура, Рона, Гарри. И смотри — белое отдельно, цветное отдельно. Не перепутай.

Гермиона кивнула. Она уже не спорила. Споры забирали последние силы, которых и так почти не осталось. Она поднялась на второй этаж, зашла в ванную. Маленькая комната с облупившейся краской на стенах, с зеркалом в подтёках, с плиткой, которая помнила ещё, наверное, деда Артура. В углу стоял таз — старый, эмалированный, с отбитыми краями. Рядом гора белья. Гермиона вздохнула, открыла кран с холодной водой — горячую Джинни снова извела на свои вещи. Вода полилась ледяная, с ржавым оттенком первые несколько секунд. Гермиона подставила руки, поёжилась. Пальцы, только начавшие отходить от утренней картошки, снова онемели. Она налила таз до половины, насыпала порошка — дешёвого, с резким запахом, от которого слезились глаза. Опустила носки. Тёрла она их руками. Магию Молли запретила использовать для стирки — «садится на ткань, бельё портится». Гермиона давно подозревала, что дело не в магии, а в том, что Молли просто любит командовать. Но молчала. Вода обжигала холодом. Руки покраснели до синевы, костяшки побледнели. Она тёрла носки, смотрела на мыльную воду и думала о том, как странно устроен мир. Ещё год назад она искала крестражи. Ещё год назад она варила Оборотное зелье в подвале этого дома, дрожащими руками, рискуя жизнью. А сейчас она трёт носки. Носки мальчиков, которые тогда были с ней рядом. Теперь они просто... носки. Чьи-то ноги, которые ходили по земле, пока она чистила картошку. За дверью послышались шаги. Лёгкие, быстрые. Джинни. Дверь распахнулась без стука.

— О, ты здесь, — Джинни вошла, держа в руках свитер. Ярко-красный, с эмблемой «Пушки Педдл». — Стираешь? Отлично. Мой тоже кинь, пожалуйста. Там пятно от травы на рукаве.

Она бросила свитер прямо на пол, рядом с тазом. Гермиона молча подняла его. Пятно было въевшееся, зелёное, явно не отстирается в холодной воде без магии. Но говорить об этом бесполезно. Джинни оперлась плечом о дверной косяк, сложила руки на груди. Смотрела на Гермиону сверху вниз — та сидела на корточках у таза, с красными руками, с мокрыми прядями волос, выбившимися из пучка.

— Слушай, — начала Джинни небрежным тоном, каким обычно обсуждают погоду. — А вы с Роном когда уже определитесь? А то все спрашивают.

Гермиона продолжала тереть носок. Вода противно чавкала под пальцами.

— В смысле — определимся? — спросила она, не поднимая глаз.

— Ну, поженитесь там, или что вы там планируете. — Джинни пожала плечами. — Полумна вчера вообще ляпнула, что вы уже тайно помолвлены. Представляешь?

Гермиона замерла на секунду. Потом снова начала тереть.

— Мы не помолвлены.

— Ну да, ну да, — Джинни усмехнулась, поправила волосы. — Только все видят, как он на тебя смотрит. Ты же его девушка, правильно? Или вы уже на этапе «просто спим вместе»?

Сердце Гермионы пропустило удар. Откуда-то изнутри поднялась глухая, тяжёлая волна. Не злость. Нет. Что-то другое. Усталость пополам с тошнотой.

— Я не знаю, Джинни, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я вообще ничего не знаю.

Джинни посмотрела на неё странно. Не то с жалостью, не то с недоумением. Помолчала, потом пожала плечами.

— Ладно, дело ваше. Только Рон переживает. Говорит, ты холодная с ним. А он старается, метлу купил, чтобы время вместе проводить... — она сделала паузу, будто ждала реакции. Не дождалась. — Ну, я пойду. Свитер не забудь.

И ушла. Дверь хлопнула. Гермиона осталась одна. Сидела на корточках, смотрела в мыльную воду. Руки машинально тёрли ткань, но мысли были далеко.

«Я не знаю, Джинни. Я вообще ничего не знаю».

Она повторила это про себя. И вдруг поняла, что это чистая правда. Она не знала, когда началось это — когда она стала «девушкой Рона». Когда перестала быть просто Гермионой и превратилась в приложение к нему. Был тот день после битвы. Они все сидели в гостиной, уставшие, грязные, живые. Рон подсел к ней, взял за руку. Сказал: «Мы теперь встречаемся, да?» И она кивнула. Потому что у неё не было сил спорить. Потому что все смотрели. Потому что Молли улыбалась. Потому что Гарри хлопнул его по плечу и сказал: «Наконец-то». Она кивнула. И с тех пор она — его девушка. Её никто не спросил. Она сама себя не спросила. А теперь она сидит в ванной, стирает его носки, и её спрашивают, когда свадьба. Ей 19 лет. Она не знает, кто она. Не знает, хочет ли замуж. Не знает, любит ли его. Она вообще не знает, что такое любовь — после всего, что было. Война забрала у неё родителей. Забрала дом. Забрала чувство безопасности. А теперь она забирает её саму — по кусочкам, день за днём, картошка за картошкой, носок за носком. Гермиона посмотрела на свои руки. Пальцы распухли от холодной воды, кожа потрескалась на костяшках. Она вспомнила, как эти же руки держали палочку в финальной битве. Как они сжимали меч Гриффиндора. Как гладили маму по щеке перед тем, как стереть ей память. А теперь они стирают носки. Носки Рона Уизли. Мальчика, который целовал её один раз — пьяный, после победы, и с тех пор считал, что она принадлежит ему. Она выжала очередной носок, бросила его в стопку. Вода в тазу стала серой, с мыльными разводами. Надо менять. Набирать новую — снова ледяную, снова обжигающую холодом. Гермиона закрыла глаза. Всего на минуту. Просто чтобы не видеть эту ванную, эту плитку, эти носки.

Интересно, они заметят, если она исчезнет? Если однажды утром не спустится к завтраку — сколько пройдёт времени, прежде чем кто-то поднимется проверить? Молли, наверное, сначала обозлится, что картошка не почищена. Рон — что не с кем посидеть вечером. Гарри... Гарри даже не заметит. Он слишком занят своими кошмарами, чтобы видеть чужие.

Она открыла глаза. Вода стояла всё так же серо. Носки всё так же ждали. Она вылила воду, набрала новую. Ледяная, руки сразу онемели. Опустила следующую партию. И вдруг поймала себя на мысли, которая раньше не приходила в голову: а что, если уйти? Просто взять и уйти. Не спрашивать разрешения. Не объяснять. Взять рюкзак, палочку, деньги — и уйти. В никуда. В маггловский Лондон. В любую дыру, где её никто не знает, где не называют «девушкой Рона», где не ждут, что она будет рожать детей в 19 лет, потому что «мама внуков хочет». Мысль была дикая, страшная, неправильная. Она отогнала её. Но та вернулась. И осталась. К вечеру, закончив со стиркой, она чувствовала себя выжатой досуха. Руки всё ещё болели, пальцы распухли и плохо сгибались — утром картошка, потом стирка, а теперь её ждала гора посуды после ужина. Но сначала — сам ужин. Ритуал, от которого нельзя отказаться. Семейный сбор, где она всегда лишняя. Она зашла на кухню последней. Все уже сидели. За длинным деревянным столом разместились: Молли во главе, раскрасневшаяся от плиты, довольная, что всех накормит; Артур рядом с ней, с «Пророком» в руках, который он читал в очках, то и дело сдвигая их на нос; Рон развалился на стуле, как хозяин жизни; Джинни сидела напротив, что-то строчила совой подруге, не глядя по сторонам; Гарри — в самом углу, с красными глазами, уставший, отсутствующий. И пустой стул. Тот самый. Справа от Молли. Гермиона старалась на него не смотреть. Все старались. Но он стоял. Всегда стоял. Гермиона села на своё место — между Роном и стеной. Рон тут же, даже не повернув головы, опустил руку ей на колено. Тяжёлую, горячую, собственническую. Она замерла. Не отдёрнула. Бесполезно. Молли засуетилась, выставляя тарелки.

— Ну что ж, накладывайте, накладывайте. Сегодня тушёная капуста с сосисками, пюре картофельное. Рон, не жди, пока остынет, ешь горячим. Артур, отложи газету.

Артур послушно отложил «Пророк», снял очки, потёр переносицу.

— Там пишут, что Кингсли опять реформу аврората тянет, — сказал он ни к кому не обращаясь. — Говорят, Гарри хотят назначить главой.

Все на секунду замолчали, посмотрели на Гарри. Тот даже не поднял глаз.

— Гарри, милый, это правда? — всплеснула руками Молли. — Ох, какая честь!

Гарри пожал плечами, поковырял вилкой пюре.

— Ещё не решили. Может, дадут, может, нет.

— Дадут, конечно дадут! — Молли сияла. — Кому, как не тебе?

— Мам, — перебила Джинни, не отрываясь от пергамента, — дай человеку поесть спокойно.

Молли обиженно поджала губы, но замолчала. Ненадолго. Минуты две ели молча. Слышно было только, как Рон чавкает, Джинни шелестит пергаментом, Артур иногда прихлёбывает чай. Гермиона почти не ела — кусок в горло не лез. Она просто водила вилкой по тарелке, размазывая пюре. Рон наконец оторвался от еды, посмотрел на неё.

— Ты чего не ешь? — с набитым ртом спросил он. — Мама старалась.

— Я ем, — тихо ответила Гермиона.

— Не вижу, чтоб ты ела. Сидишь, ковыряешься. А потом жалуешься, что сил нет.

Гарри поднял голову, посмотрел на неё странно. Открыл рот, будто хотел что-то сказать... и снова уткнулся в тарелку. Джинни фыркнула.

— Рон, отстань от неё. Может, невкусно.

— А чего невкусно? — встрепенулась Молли. — Я всё как обычно готовила. Гермиона, тебе не нравится?

Гермиона сжала вилку.

— Нравится, Молли. Всё очень вкусно. Я просто... не очень голодна.

— Не голодна? — Молли приподняла бровь. — Целый день работала и не голодна? Ты смотри, милая, худеть тебе не надо, ты и так тонкая. Рон, ты смотри, чтоб она ела.

Рон кивнул, снова положил руку ей на колено, сжал чуть сильнее.

— Прослежу, мам.

— Кстати, о работе, — Артур снова надел очки. — Гермиона, а ты не думала, чем займёшься? Ну, после всего.

Она подняла глаза. Вопрос застал врасплох.

— Я... не знаю. Ещё не думала.

— Как не думала? — удивился Артур добродушно. — Ты же у нас самая умная. Могла бы в Министерство пойти, в отдел регулирования магических существ, например. Ты всегда за эльфов переживала...

— Артур, — перебила Молли с лёгким раздражением, — какое Министерство? Ей замуж скоро, детей рожать. Какая работа?

Рон довольно ухмыльнулся. Джинни закатила глаза.

— Мам, ну нельзя же так, — сказала она. — Может, она вообще не хочет замуж.

— Не хочет? — Молли посмотрела на Гермиону с искренним недоумением. — А чего не хотеть? Рон парень хороший, работящий, не пьёт, не гуляет. Дом у нас большой, всем места хватит. Будут внуки бегать, радость...

— Мам, — простонал Рон, — ну что ты опять завела?

— А что я? Я о будущем думаю. Вы молодые, не понимаете. А мне уже не двадцать лет, я нянчить хочу. Гермиона, ты же любишь детей?

Гермиона открыла рот, но слова застряли где-то в горле. Любит ли она детей? Она об этом вообще никогда не думала. Она думала о крестражах, о войне, о родителях, о том, как выжить. А о детях... не думала.

— Я... не знаю, — выдавила она наконец.

Молли посмотрела на неё с лёгкой жалостью.

— Ну ничего, придёт время — полюбишь. Все сначала не знают, а потом как родят — сразу понимают, ради чего жили.

Рон сжал её колено ещё сильнее, будто говоря: «Слышишь? Всё будет так, как мама сказала».

Гарри вдруг резко отодвинул тарелку, встал.

— Я пойду. Не голоден.

— Гарри, милый, ты совсем ничего не съел! — всполошилась Молли.

— Не хочу. Спасибо.

Он вышел, даже не взглянув на Гермиону. Дверь за ним закрылась, и в комнате повисла неловкая пауза.

— Вечно он так, — вздохнула Джинни. — Ходит сам не свой.

— Бедный мальчик, — Молли покачала головой. — Ему бы хорошую жену, которая за ним присмотрит. Гермиона, вот у тебя нет подруг? Может, познакомишь с кем?

Гермиона моргнула.

— Подруг?

— Ну да, девушек хороших. Для Гарри.

— Я... не знаю, Молли. У меня не так много подруг.

— Совсем не умеешь ты, милая, людей привлекать, — вздохнула Молли. — Всё в книгах сидишь. А жизнь — она не в книгах. Жизнь — она вот за этим столом.

Гермиона смотрела на них — на эту шумную, живую, настоящую семью — и чувствовала себя так, будто смотрит на них сквозь толстое стекло. Она здесь, за этим столом, но не с ними. Рядом, но чужая. Она молчала. Потому что если скажет правду — разрушит всё. Если скажет, что не хочу замуж в 19 лет — будет «неблагодарной». Если скажет, что не знает, любит ли Рона — будет «ломаться». Если скажет, что хочет работать, жить, дышать — будет «эгоисткой». А если скажет, что внутри неё пустота — её не поймут. Потому что за этим столом не говорят о пустоте. Ужин подходил к концу. Рон зевнул, убрал наконец руку с её колена, потянулся.

— Я наверх, — сказал он. — Устал.

Поцеловал Молли в щёку и вышел. Даже не взглянул на Гермиону. Рука ушла, но ощущение её тяжести осталось — горячее пятно на коже. Молли посмотрела на Гермиону.

— Ну что, милая, посуда в раковине. Помоешь?

— Да, конечно, — автоматически ответила Гермиона.

Молли поднялась, за ней Артур. Джинни утащила свой пергамент наверх. Кухня опустела. Гермиона осталась одна за столом. Перед ней — грязные тарелки, кастрюли, сковородки. Раковина, полная ледяной воды. Руки распухшие, пальцы болят. Она сидела и смотрела на эту гору посуды. И вдруг поняла, что это не просто посуда. Это её жизнь. Каждый день — гора посуды, которую нужно перемыть. Каждый день — картошка, носки, плинтуса, чужие руки на коленях, чужие разговоры о её будущем, в котором её никто не спросил. Она встала, подошла к раковине. Открыла кран — вода полилась ледяная. Гермиона сунула руки под поток, поёжилась. Пальцы сразу онемели. Она мыла посуду и считала минуты до того момента, когда можно будет лечь в кровать, уставиться в трещину на потолке и просто... не быть. ——— Поздно ночью, когда дом наконец затих, Гермиона лежала на узкой кровати и смотрела в потолок. Она считала трещины. Одна, две, три... большая, похожая на карту, разветвлялась на мелкие, как река на притоки. Интересно, куда ведёт эта река? За пределы Норы? За пределы этой жизни? Она не спала уже четвёртую ночь подряд. Тело ныло от усталости, руки горели, но сон не приходил. Стоило закрыть глаза — перед ними всплывали лица. Мама, папа, их пустые глаза, когда она произносила заклинание. Крик Добби. Зелёная вспышка. И почему-то картошка. Бесконечное ведро картошки, которое она чистит, чистит, чистит, а оно не кончается. Где-то в доме скрипнула половица. Гермиона не придала значения — Нора всегда скрипела по ночам. Но шаги приближались. Тяжёлые, нетвёрдые, будто человек шёл наощупь. Дверь открылась без стука. Гарри. Он стоял на пороге, бледный, как полотно. В одних пижамных штанах, босиком. Глаза красные, опухшие, волосы взлохмачены и прилипли ко лбу. Он дрожал — мелко, почти незаметно, но Гермиона увидела.

— Можно? — хрипло спросил он.

Она молча кивнула, села на кровати, подобрав ноги. Гарри вошёл, прикрыл за собой дверь. Подошёл, сел на край кровати. От него пахло потом, страхом и чем-то ещё — тем особенным запахом, который появляется у людей, переживших кошмар.

— Кошмар, — сказал он, не глядя на неё. — Опять.

Гермиона молчала. Она знала, что говорить бесполезно.

— Тот же самый, — продолжил Гарри, глядя в стену. — Лес. Я снова в лесу. Слышу её крик. Лили... она кричит, зовёт на помощь, а я не могу пошевелиться. Ноги будто к земле приросли. Я стою и слушаю, как она умирает. Снова и снова.

Он закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Гермиона положила руку ему на спину. Чувствовала, как дрожит каждая клеточка. Она хотела сказать что-то важное, правильное, но слова застревали где-то в горле.

— Гарри, — наконец выдавила она. — Это был не ты. Ты не виноват.

— Я не мог тогда, — перебил он, резко убирая руки от лица. — А потом? Сколько лет я мог, но не сделал? Я должен был найти эти крестражи раньше. Я должен был понять, что он бессмертен. Я должен был убить его ещё на пятом курсе. Сколько людей погибло, пока я... просто был Мальчиком-Который-Выжил?

— Мы все пытались, — тихо сказала Гермиона. — Мы все делали, что могли.

— Ты делала, — Гарри повернулся к ней. — Ты была умной. Ты всё просчитала, все эти крестражи. Ты спасла нас. А я... я просто был мальчиком со шрамом. До сих пор им и остался.

Он замолчал. Сидел, ссутулившись, глядя в пол. Гермиона убрала руку с его спины. Ей вдруг стало холодно.

— Гарри... мне тоже тяжело, — начала она. — Я по родителям...

— Тебе тяжело? — в голосе появились металлические нотки. — Ты своих родителей стёрла память сама, ты их спасла. Они живы. Где-то. Без тебя, но живые. А мои... мои погибли. И я никогда не узнаю, каково это — просто поговорить с мамой.

Он осекся. Смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло осознание. Осознание того, что он сказал что-то ужасное. Но он слишком устал, чтобы извиняться.

— Прости, — буркнул он, отводя взгляд. — Я пойду. Спасибо, что выслушала.

Он встал. Направился к двери. Остановился на пороге.

— Ты спи. Утром картошку чистить.

И вышел. Гермиона сидела на кровати, не двигаясь. Смотрела на полоску света из коридора и не чувствовала ничего.

«Тебе тяжело? Ты своих родителей спасла».

Слова эхом отдавались в голове. Снова и снова.

«Они живы. Без тебя. Счастливы. А ты...»

А она здесь. В комнате с покосившимися шкафами. Чистит картошку. Стирает носки. Терпит руки Рона на своём теле. Молчит, когда Гарри говорит, что её боль ничего не стоит. Потому что она не сирота. Потому что она не Гарри Поттер. Она просто Гермиона. Девочка Рона. Никто. Она легла обратно на подушку. Уставилась в потолок. Трещина смотрела на неё сверху. Слёзы потекли сами. Тихо, без всхлипов. Просто влага стекала по вискам в волосы, впитывалась в подушку. Гермиона даже не вытирала их. Зачем? Всё равно никто не видит. Всё равно никто не придёт. ——— На следующий день она проснулась от того же проклятого петуха. Тело ломило, пальцы опухли и не сгибались. Она полежала немного, глядя в трещину на потолке, потом заставила себя встать. Гарри уже не было. Молли сказала за завтраком, что он улетел в Министерство до рассвета — «бедный мальчик, совсем загоняли его там». Гермиона кивнула. Весь день Молли гоняла её по дому. Сначала нужно было перестелить все кровати, потом Молли вспомнила, что постельное бельё давно не стирали.

— Магия садит ткань, — сказала она. — Будешь руками стирать.

Гермиона не спорила. Она уже перестала спорить. Воды снова не было. Джинни, конечно, извела всю горячую на свои вещи. Гермиона стирала ледяной. Руки к вечеру посинели, кожа на костяшках лопнула. Она смотрела на свои руки — руки, которые когда-то держали палочку, — и не узнавала их. Рон пришёл на ужин весёлый. Рассказывал за столом о новой метле, которую они с Гарри приглядели, о том, какая она быстрая. Гарри молчал. Молли поддакивала. Артур вставлял замечания. Гермиона сидела и смотрела в тарелку. Она почти не ела. Рон не замечал. Ночью она лежала в кровати и смотрела на подушку. Под подушкой лежала палочка. Она чувствовала её тепло. Палочка звала. Маленький лучик света, просто Люмос, чтобы разогнать тьму. Чтобы убедиться, что магия ещё есть. Что она ещё есть. Гермиона протянула руку. Коснулась подушки. Замерла. А вдруг Молли увидит свет из-под двери? Вдруг придёт, спросит, зачем колдовала? Что она скажет? «Мне страшно? Мне одиноко?» Она убрала руку. Легла на спину. Трещина смотрела на неё, немая, равнодушная. Она не взяла палочку. Не зажгла свет. Просто лежала в темноте и ждала утра. ——— Утром третьего дня она сидела за кухонным столом одна. Точнее, не совсем одна — Рон сидел напротив, но его присутствие никогда не означало, что она не одна. Он жевал тост, громко чавкая, и читал «Пророк». На кухне было тихо. Молли ушла к соседке. Гарри на работе. Джинни ещё спала. Рон отложил газету, посмотрел на неё.

— Слушай, — начал он. — А чего ты всё время молчишь?

Гермиона подняла глаза от кружки.

— Я не молчу. Я пью чай.

— Нет, ты всегда молчишь, — Рон откинулся на стуле. — Раньше ты говорила много. Спорила, доказывала. А сейчас сидишь как мышка. Мама тебя гоняет — ты молчишь. Джинни подкалывает — ты молчишь. Я с тобой разговариваю — ты молчишь.

Гермиона сделала глоток чая. Горький, холодный, противный.

— Раньше была война, — сказала она тихо. — Сейчас — мир.

Рон усмехнулся.

— Ну и что? Мы победили. Живём все вместе. Чего ещё надо? А ты... — он наклонился вперёд. — Ты какая-то холодная стала. Со мной всё в порядке?

Она замерла. Кружка застыла в воздухе. Он замечает. Наконец-то замечает. Она поставила кружку. Посмотрела на него. Впервые за долгое время — прямо, в глаза.

— Рон, я...

— Потому что если я что-то не так делаю, ты скажи, — перебил он. — Мы же скоро поженимся, надо разговаривать.

Слова упали в тишину, как камни в воду. «Поженимся. Скоро поженимся». Она смотрела на него и не верила своим ушам. Он сказал это так просто, как о чём-то решённом. А она не помнила, чтобы соглашалась.

— Рон, — сказала она медленно. — Я не знаю...

— Чего ты не знаешь? — он нахмурился. — Любишь меня? Любишь. Я знаю. Все знают.

— Рон, мне всего 19, — выдохнула она. — Я не думала о свадьбе. Я вообще ни о чём не думала после войны.

— Вот именно, — перебил он. — Ты не думала. А я думаю. За нас обоих думаю. Нам надо семью заводить, детей. Мама внуков хочет.

Она молчала. Слова застряли в горле. Рон вздохнул, убрал руку, откинулся на стуле.

— Вечно ты так. Ладно, пойду метлу посмотрю.

Он встал, подошёл к двери, остановился.

— Ты это... подумай. Не вечно же тянуть.

Дверь хлопнула. Гермиона осталась одна. Сидела за столом, смотрела на свою кружку с холодным чаем. В ушах всё ещё звучало: «Мы же скоро поженимся», «Мама внуков хочет».

«Меня никто не спросил».

Мысль пришла холодная, ясная.

«Никто не спросил, хочу ли я замуж. Хочу ли я детей. Хочу ли я вообще быть с ним. Это просто случилось. Само собой. Потому что так решили они».

Она посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали.

«Я — функция. Я — девочка Рона. Я — будущая миссис Уизли. Я — инкубатор для внуков Молли. Я — всё, что угодно, только не я».

——— После обеда Молли отправила её перебирать старые вещи на чердаке — «там завалялось детское приданое, может, что пригодится, когда вы с Роном...» Гермиона не дослушала. Просто кивнула и пошла. Чердак был пыльный, тёмный, пахло мышами и временем. Она просидела там часа два, перебирая детские распашонки, выцветшие одеяла, игрушки. Каждый предмет кричал о жизни, которой у неё не было. О доме, которого у неё не было. О детстве, которое у неё украла война. К трём часам она спустилась и направилась в свою комнату. Ей нужно было просто посидеть в тишине. Просто побыть одной. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Вдох. Выдох. Шаги на лестнице она услышала сразу. Тяжёлые, неторопливые. Они остановились у её двери. Стука не было. Дверь просто открылась. Рон.

— А ты тут, — сказал он. — А я думаю, куда ты делась.

Он вошёл. Не спросил разрешения. Просто вошёл и закрыл за собой дверь. Подошёл к кровати, сел рядом.

— Чего сидишь одна? Скучаешь?

— Нет. Просто отдыхаю.

— Отдыхаешь, — повторил он. — Ну отдыхай.

И вдруг он просто лёг. Прямо на кровать, положил голову ей на живот. Гермиона замерла. Всё тело превратилось в камень. Рон вздохнул, устраиваясь поудобнее, закрыл глаза.

— Хорошо с тобой, — пробормотал он. — Тихо. Спокойно. А с тобой... как в норку зарыться. Тепло. Уютно. Никто не трогает.

Она смотрела на него сверху вниз. Он лежал на ней, как на подушке. Как на вещи, которая создана для его комфорта.

«Как в норку зарыться».

«Норка. Убежище. Я — норка. Я — убежище. Я — функция».

Рон задремал. Тёплый, тяжёлый, доверчивый. Ему хорошо. Ему спокойно. Он пришёл и лёг, потому что имеет право. Потому что она — его. А она сидела, не двигаясь, чувствуя тяжесть его головы на своём животе. Смотрела в окно. За окном на ветке сидела ворона, чистила перья. Свободная. Может улететь, когда захочет. А она не может. Рон проспал около часа. Потом проснулся, потянулся, чмокнул её в колено и ушёл искать Гарри. Гермиона осталась сидеть. Тело затекло, на штанах осталось мокрое пятно от его слюны. Она смотрела на это пятно и думала, что это очень точная метафора всей её жизни сейчас. ——— К вечеру Молли отправила её помогать Артуру в саду — собирать яблоки. Гермиона собирала их в подол фартука, чувствуя, как холодный ветер задувает под футболку. Солнце садилось, раскрашивая небо в оранжевый и розовый. Красиво. Гермиона смотрела на закат и чувствовала только пустоту.

— Гермиона!

Голос Рона донесся со стороны сарая. Он стоял у калитки и махал рукой. Рядом с ним блестела новая метла. Она подошла.

— Смотри! — он схватил метлу. — Нравится?

— Красивая, — сказала она без выражения.

— Красивая? — Рон рассмеялся. — Это ж не девушка, это метла! Гарри помог выбрать. Будем летать по вечерам. Ты, я, Гарри. Как в старые добрые времена.

Гермиона молчала.

— Ты чего? — спросил он. — Не рада?

— Рада. За тебя рада.

— А за себя? Ты же тоже летать будешь.

— Рон, я не люблю летать. Ты знаешь.

— Ну и что? — он нахмурился. — Я же не говорю, что ты должна стать профессионалом. Просто для удовольствия.

— Я не люблю высоту. И скорость. И ветер в лицо.

Рон слушал, и его лицо медленно вытягивалось.

— То есть, — сказал он медленно, — я тут метлу купил. Дорогую. Думал, будем время вместе проводить. А тебе всё не так?

— Я не просила тебя покупать метлу.

— А чего ты просишь? — вспыхнул он. — Ты вообще ничего не просишь! Нормальная девушка обрадовалась бы, что парень старается. А ты как рыба! Холодная, непонятная!

— Рон, давай не сейчас. Я устала.

— Ты всегда устала! — почти выкрикнул он. — То картошка, то стирка, то устала. Когда мы уже будем жить нормально? Как все?

— Может, тебе вообще ничего не надо? — спросил он тихо. — Может, я тебе вообще не нужен?

Гермиона посмотрела на него. Большой, рыжий, с метлой в руке, с обиженным лицом. Ей вдруг захотелось сказать, что всё хорошо. Но она не могла. Потому что это была бы ложь.

— Ладно, — перебил он. — Забудь. Я пойду.

Он развернулся, вскочил на метлу и взмыл в воздух. Даже не оглянулся. Гермиона смотрела, как он улетает. Потом вернулась к яблокам. На траве, там, где он стоял, что-то блестело. Она подошла, наклонилась. Подняла. Гайка. Маленькая железная гайка, отлетевшая от метлы. Она сжала её в кулаке. Холодная, тяжёлая.

«Маленькая железная гайка. Никому не нужная. Как я».

Она размахнулась и бросила её далеко в темноту. Гайка исчезла в кустах. Как она сама скоро исчезнет, если ничего не изменится. ——— Она сидела в гостиной одна. Рон ушёл к Гарри слушать квиддич по радио, Молли возилась на кухне, Артур — в сарае, Джинни — у подруг. Гермиона могла бы пойти к себе, но там было холодно и пахло пылью. Здесь, в гостиной, хотя бы горел камин и можно было посидеть в тишине, глядя на огонь. Она взяла с полки книгу — какую-то старушку про магические растения, которую сто раз читала — и открыла на середине. Но строчки не складывались в слова. Мысли были далеко. Вдруг входная дверь хлопнула. Голоса, шаги, смех. Кингсли, Тонкс, Невилл и ещё несколько человек из Ордена вошли в прихожую, стряхивая с мантий ночной холод.

— ...да, я говорил ему, что это бесполезно, но он же упрямый, — голос Кингсли звучал устало.

— Чай будете? — засуетилась Молли, вытирая руки о фартук. — Проходите, проходите, располагайтесь.

Гермиона замерла. Собрание Ордена. Она забыла. Или ей не сказали? Она встала, прижимая книгу к груди, не зная, остаться или уйти. Рон уже спускался по лестнице, Гарри вышел из своей комнаты. Все рассаживались на диванах, стульях, подоконниках. Кингсли сел в кресло у камина, достал какие-то бумаги. Гермиона всё ещё стояла, когда Молли обернулась к ней:

— Гермиона, милая, принеси-ка печенье из кухни. И чайник свежий завари.

Это был не вопрос. Это был приказ. Тон, не терпящий возражений. И главное — при всех. Она кивнула и пошла на кухню. Когда она вернулась с чайником и тарелкой печенья, все уже сидели. Свободного места почти не было. Она поставила чайник на столик, огляделась. Никто не подвинулся. Она села на пол, у ножки дивана, прислонившись спиной к мягкой обивке. Книгу положила рядом. Кингсли говорил о реформе аврората. О том, что старые законы нужно менять. О том, что некоторые семьи, поддерживавшие Волондеморта, снова поднимают головы.

— Мы должны быть осторожны, — говорил он. — Малфои, например, ведут себя тихо, но это ничего не значит. Люциус был оправдан, но я ему не верю.

Гермиона слушала и чувствовала, как внутри закипает знакомое раздражение. То самое, которое когда-то заставляло её поднимать руку на уроках и спорить с профессорами. Она знала эту тему. Она читала материалы. Она изучала законы. Она открыла рот, и слова полились сами:

— Вообще-то, если посмотреть на доказательную базу, там ничего нет, кроме подозрений. А подозрения — это не основание для ограничения прав. Если мы начнём преследовать людей только за то, что они когда-то были на стороне Волондеморта, но не совершали преступлений, мы нарушаем...

— Гермиона, — перебил Рон, и в его голосе было что-то новое. Не насмешка — раздражение. Даже злость. — Ты вообще понимаешь, что говоришь?

Она запнулась. Посмотрела на него. Он сидел на диване, развалившись, и смотрел на неё сверху вниз. Буквально сверху вниз — она сидела на полу, у его ног.

— Я понимаю, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я прочитала все материалы по делу Малфоев. Там нет ничего, кроме...

— Ой, да ладно, — перебила Джинни, даже не глядя в её сторону. — Ты всегда всех защищаешь. Сначала эльфов, теперь Малфоев. Может, тебе сразу к ним переехать?

Кто-то усмехнулся. Гермиона сжала пальцы.

— Я не защищаю, я просто говорю, что нужны доказательства. Это основа правового государства. Если мы...

— Гермиона, — Кингсли поднял руку, останавливая её. Даже не глядя на неё. Смотрел в свои бумаги. — Мы ценим твой... энтузиазм. Но сейчас не время для юридических тонкостей. Мы говорим о безопасности.

— Именно о безопасности я и говорю, — не сдавалась она. — Если мы нарушим закон, мы дадим нашим врагам оружие против нас. Мы должны быть...

— Хватит, — сказал Рон, и это слово упало как удар хлыста. Он даже не повысил голос. Просто сказал — и всё. — Ты ничего не понимаешь в политике. Сиди и слушай.

Тишина. Гермиона открыла рот, потом закрыла. Посмотрела на Гарри. Он сидел в кресле напротив, смотрел в огонь, не мигая. Даже не повернул головы. Никто не вступился за неё. Никто не сказал: «Она права». Никто даже не посмотрел с сочувствием. Невилл изучал свои ботинки. Тонкс качала младенца и смотрела в окно. Молли вязала, делая вид, что ничего не слышит. Гермиона сидела на полу, у ножки дивана, и чувствовала, как горит лицо. Как кровь приливает к щекам. Как внутри что-то сжимается в тугой, болезненный комок. Кингсли продолжил говорить о чём-то другом. О новых назначениях, о патрулях. Его голос гудел где-то над головой, но она уже не слышала слов. Слышала только тон. Равнодушный, деловой, исключающий её присутствие. Она перестала существовать. Сидела на полу, у ног Рона, и смотрела в одну точку. Книга о магических растениях лежала рядом. Она смотрела на потрёпанный корешок и думала: «Вот так. Теперь я знаю своё место. На полу. У ног. В углу». Собрание закончилось через час. Все вставали, потягивались, обсуждали что-то, смеялись. Молли понесла чайник на кухню. Кингсли ушёл с Гарри в угол — говорить о чём-то важном. Рон подошёл к Джинни, они заспорили о чём-то. Гермиона поднялась с пола. Ноги затекли, спина ныла. Она взяла книгу, поставила её на полку и тихо вышла из гостиной. Никто не заметил. В коридоре было темно и холодно. Она поднялась по лестнице, вошла в свою комнату, закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и долго стояла так, глядя на сползающие обои. Потом подошла к зеркалу. Посмотрела на себя.

— Ничего ты не понимаешь в политике, — прошептала она своему отражению. — Сиди и слушай.

Губы дрожали. Она легла на кровать, уставилась в потолок. Трещина была на месте. Ждала.

Я больше никогда не открою рта, — подумала она. — Никогда. Буду сидеть тихо, как они хотят. Буду удобной.

Потому что если я не буду удобной — меня просто сотрут в порошок. Она лежала и смотрела на трещину, и внутри росла холодная, тяжёлая пустота. Та самая, с которой потом невозможно жить. ——— На шестой день Молли решила, что Гермионе пора учиться печь.

— Девушка должна уметь готовить, — сказала она за завтраком. — Рон любит домашние пироги. Вот и научишься.

Весь день Гермиона провела на кухне. Молли стояла над душой, командовала, вздыхала. Тесто не поднималось. Она выбрасывала его, начинала заново. В четвёртый раз.

— Ну что за беспомощная девочка, — вздыхала Молли. — В моё время девушки в твоём возрасте уже сами всё умели.

Гермиона молчала. Месила тесто. Руки устали, плечи ныли, спина болела. К вечеру пирог наконец испёкся. Кривоватый, с подгоревшим краем. За ужином Рон съел два куска.

— Моя девушка старается, молодец.

«Моя девушка старается, молодец».

Не «Гермиона испекла пирог». Не «спасибо». А «моя девушка старается». Как будто она сделала это не для всех, а для него. Как будто она — его собственность. ——— На седьмой день пришли подруги Джинни. Гермиона слышала их голоса с лестницы — звонкие, молодые, беззаботные. Молли отправила её мыть посуду. Она стояла у раковины, тёрла губкой пригоревшую кашу, и слушала. Гостиная была рядом, дверь открыта.

— А это кто? — спросил кто-то из девушек. — Та, которая на кухне моет?

— А, это Гермиона, — ответила Джинни небрежно. — Ну, девушка Рона.

— Та самая Грейнджер?

— Ага. Только теперь она у нас живёт. Помогает по дому.

Девушки захихикали.

— Странная она какая-то, — сказал другой голос. — Молчит всё время.

— Ага, — подтвердила Джинни. — Рон с ней мучается. Говорит, холодная она, как рыба.

— Так зачем он с ней тогда?

— А кто ж разберёт этих парней? — Джинни фыркнула. — Привык, наверное.

Гермиона замерла. Губка застыла в руке. Шаги за спиной. Она обернулась. В дверях стояла Полумна. Она прошла к раковине, набрала воды. И всё это время смотрела на Гермиону. Не с насмешкой, не с жалостью. Просто смотрела.

— У тебя в ауре трещины, — сказала Полумна вдруг.

Гермиона моргнула.

— Что?

— В ауре, — повторила Полумна. — Трещины. Ты как разбитая чашка, которую склеили, но плохо. Держишься, но в любой момент можешь рассыпаться.

Гермиона смотрела на неё и не знала, что сказать. Полумна закрыла кран, повернулась к ней.

— Береги себя, — сказала она тихо. — Иногда единственный способ выжить — уйти.

И вышла. Гермиона осталась одна. Стояла у раковины, смотрела на закрывшуюся дверь, и чувствовала, как внутри что-то дрожит.

«Трещины. У тебя в ауре трещины».

«Уходи».

Весь остаток дня она думала об этих словах. В ту ночь она не спала. Лежала на спине, смотрела в потолок, считала трещины. Трещина, трещина, трещина. Как в ауре. Как в чашке, которую плохо склеили. Шаги на лестнице она услышала сразу. Тяжёлые, нетвёрдые, спотыкающиеся. Они остановились у её двери. Ручка дёрнулась. Дверь открылась. На пороге стоял Рон. Пьяный. Сильно пьяный. От него разило огневиски.

— Не спишь? — спросил он тускло. — И правильно.

Он вошёл. Не спросил. Просто вошёл и закрыл за собой дверь. Гермиона села на кровати, поджала ноги, вжалась спиной в стену.

— Рон, ты пьяный. Иди спать.

— Не хочу спать, — он покачнулся, двинулся к кровати. — Хочу с тобой поговорить.

— Мы можем поговорить завтра.

— Завтра, — он усмехнулся пьяно. — Ты всегда говоришь «завтра».

Он рухнул на кровать. Рядом с ней. Кровать жалобно скрипнула. Рон повернулся, посмотрел на неё. В темноте его глаза блестели странно.

— Ты моя, — сказал он. — Ты всегда была моя.

Он потянулся к ней. Гермиона попыталась отодвинуться, но стена была сзади. Некуда. Рон навалился сверху, тяжёлый, горячий, пахнущий перегаром. Его руки полезли под футболку.

— Рон, нет, — сказала она, пытаясь оттолкнуть его. — Ты пьяный. Не надо.

— Надо, — выдохнул он ей в шею. — Хватит ломаться. Мы всё равно поженимся. Чего тянуть?

— Рон, пожалуйста...

— Что пожалуйста? — он поднял голову. — Ты моя. Имею право.

Гермиона замерла.

«Имею право».

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, страшные, окончательные.

«Он имеет право. Потому что я — его. Потому что "мы скоро поженимся". Потому что я — вещь, а вещи не отказывают».

Она перестала сопротивляться. Руки упали вдоль тела. Глаза открылись, смотрели в потолок. Тело обмякло, превратилось в куклу, в неживое. Рон продолжал. Что-то говорил — она не слышала. В ушах шумела кровь. Она смотрела в потолок. Трещина. Трещина. Трещина.

«Я не здесь. Меня нет. Это не со мной. Это с кем-то другим. С куклой. С вещью. С функцией. А меня нет».

Рон вдруг замер. Приподнялся на локтях, посмотрел на неё сверху вниз.

— Ты чего? — спросил он хрипло.

Она молчала. Смотрела в потолок.

— Гермиона?

Молчание. Он отстранился. Сел на кровати, глядя на неё. Она лежала неподвижно, с растрёпанной одеждой, с открытыми глазами, с лицом, на котором не было ничего.

— Тьфу, — выдохнул он вдруг с отвращением. — Ты как рыба холодная. Совсем не живая.

Он встал. Пошатнулся. Посмотрел на неё сверху вниз.

— Что с тобой не так, Грейнджер?

И вышел. Дверь хлопнула. Гермиона осталась лежать. Она смотрела в потолок, на трещину, которая тянулась от угла к углу. Дышала медленно, ровно, глубоко. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

«Я не закричала. Не ударила. Не позвала на помощь. Я просто лежала».

Она медленно села на кровати. Поправила одежду. Застегнула пуговицы. Провела рукой по волосам. В комнате пахло перегаром и страхом. Она подошла к окну. Открыла створку. Ночной воздух ворвался в комнату, холодный, свежий, пахнущий травой и свободой. Гермиона смотрела в темноту.

«Я уйду. Не знаю когда, не знаю как, но я уйду. Потому что если останусь — меня не станет. Совсем».

Она стояла у окна до рассвета. Утром она спустилась на кухню. Рон сидел на своём месте и улыбался.

— О, проснулась! Доброе утро. Передашь масло?

Он смотрел на неё обычным взглядом. Спокойным, довольным, будничным. Будто ничего не произошло. Гермиона замерла в дверях. Потом подошла к столу. Взяла маслёнку. Поставила перед ним. Села на своё место. Рон тут же положил руку ей на колено — легко, привычно, будто имел право. Молли заметила:

— Ты какая-то кислая сегодня. Не выспалась?

— Не очень, — ответила она тихо.

— А чего не спала? Опять книжки читала?

Гермиона промолчала. Рон хмыкнул, жуя тост.

— Да ладно, мам, пусть читает. Она у нас умная.

Молли вздохнула.

— Умная, умная, а с Роном поласковее быть. Он вон старается для тебя.

Гермиона смотрела в тарелку.

«Даже если я расскажу...»

Мысль пришла холодная и ясная.

«Даже если я скажу: "Этой ночью твой сын пришёл ко мне пьяный". Что будет? Молли скажет: "Он просто перебрал". Или: "Ты сама его спровоцировала". Рон скажет: "Я ничего не помню". Гарри промолчит. А я останусь виноватой».

Она отодвинула тарелку.

— Я не голодна. Можно я пойду?

Молли посмотрела с раздражением.

— Иди. Но к обеду чтобы была.

Гермиона кивнула и вышла. Весь день она просидела в своей комнате. Просто сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. На обоях было пятно, похожее на карту Австралии. Она смотрела на него и думала о родителях. О том, как они там, без неё. Счастливы ли? Вспоминают ли? Если бы они были здесь, всё было бы по-другому. Мама обняла бы её. Папа заставил бы улыбнуться. Но их нет. И никогда не будет. ——— На следующий день Молли отправила её в сад — собирать яблоки. Гермиона обрадовалась. В саду хотя бы тихо. Она уже наполнила одно ведро, когда из сарая донеслось:

— Гермиона! Иди сюда!

Артур. Она вздохнула, пошла на голос. В сарае Артур сидел на корточках и держал в руках старый радиоприёмник.

— Смотри, что я нашёл на свалке! — радостно объявил он. — Это же радиоприёмник, да? Только не работает. Может, посмотришь?

Гермиона взяла приёмник, открыла заднюю крышку. Лампы были целы.

— Можно попробовать починить, — сказала она. — Скорее всего, контакты окислились.

Она начала объяснять. Показывала, какие лампы за что отвечают, как идёт сигнал. Артур слушал, раскрыв рот.

— Какая ты умница, Гермиона! — воскликнул он. — Рону повезло. Ох как повезло!

Гермиона замерла.

— Ты его приструнишь, я надеюсь, — продолжал Артур. — Сделаешь из него человека. Будут у вас дети, тоже такие же умные.

Она смотрела на него. На его доброе лицо. На глаза, полные веры в лучшее.

«Даже Артур. Самый добрый, самый понимающий. Даже он видит во мне не меня. Не Гермиону, которая выжила в войну. А "девушку Рона". Функцию. Инструмент для улучшения его сына. Будущую мать его внуков».

— Гермиона? — Артур наклонил голову. — Ты чего?

— Всё хорошо, Артур. Просто устала.

Она вернулась к яблоням. Взяла одно яблоко, провела пальцем по гладкой кожице. Потом размахнулась и со всей силы запустила его в забор. Оно разлетелось на куски.

«Я как это яблоко. Целая снаружи, гнилая внутри».

К вечеру она закончила с яблоками. Зашла в дом, ополоснула руки и направилась на кухню. Все уже сидели за ужином. Она села на своё место. Рон положил руку ей на колено. Ужин шёл своим чередом. Молли рассказывала о соседях. Артур поддакивал. Джинни переглядывалась с Гарри.

— Кстати, — Артур отложил вилку. — Я хочу тост сказать. За Гермиону.

Все замерли.

— Она сегодня помогла мне с радиоприёмником, — продолжал Артур. — Такая умница! Рону повезло. За Гермиону!

— За Гермиону! — подхватили все.

Гермиона улыбнулась механически. Опустила глаза. Молли добавила:

— Умница — это хорошо. Но, Гермиона, я сегодня в гостиную зашла, а там плинтуса опять грязные. Ты когда мыла?

— Я мыла. Вчера.

— Вчера? — Молли приподняла бровь. — А пыль откуда? Надо тряпкой, руками, каждый уголок. А ты, видно, шваброй махнула.

Рон хмыкнул. Джинни закатила глаза.

— Умная ты, умная, — продолжала Молли, — а без хозяйства — как без рук. Вот выйдешь замуж, придётся за домом следить. А ты плинтуса мыть не умеешь.

Гермиона смотрела на неё.

«Я — вещь. Полезная вещь в доме Уизли. Меня хвалят за ум, потому что это пригодится для улучшения их сына. Меня ругают за грязные плинтуса, потому что это пригодится для обслуживания их дома. Я — функция».

После ужина она поднялась к себе. Подошла к окну. Открыла створку. Ночной воздух ворвался в комнату. «Я уйду. Скоро». Мысль Полумны не отпускала её. Она просыпалась с ней, засыпала с ней, носила в себе. «Уйти». Слово стучало в висках, когда она чистила картошку. Когда стирала носки. Когда терпела руку Рона на колене. Молли заметила:

— Что-то ты витаешь в облаках. Соберись.

Рон говорил о планах на лето:

— ...снимем с Гарри дом, поживём все вместе. Ты, я, Гарри. Будет весело.

Он говорил, а она смотрела на него и понимала: он уже решил за неё. Где она будет жить, с кем, что делать. Её мнения никто не спрашивал. Она молчала. Но внутри росло холодное, твёрдое решение. ——— В ночь на девятнадцатый день она не спала. В два часа ночи она села на кровати. Подошла к шкафу, достала старый рюкзак. Положила на кровать. Расстегнула. Вещей было немного. Сменное бельё. Тёплые носки. Футболка. Маггловская куртка. Деньги. Немного, совсем немного. И палочка. Она взяла её в руки. Тёплую, гладкую, живую. Виноградная лоза, сердцевина дракона. Столько всего было с ней. Столько смертей, столько сражений. А теперь она просто лежала в её руке и ждала.

«Я ухожу. Не потому что меня обижают. А потому что здесь я перестаю быть собой. Каждый день я исчезаю по кусочку. Ещё месяц — и не останется ничего. Только пустая оболочка, которая чистит картошку и кивает, когда Рон говорит о свадьбе».

Она спрятала палочку на дно рюкзака. Застегнула. Подошла к окну. Луна светила в сад. Где-то крикнула сова — свободная, дикая.

«Я не прощаюсь. Потому что прощаться не с кем. Они увидят только пустое место за завтраком и обидятся. Но это не моя проблема больше».

Она вернулась к кровати. Легла. Уставилась в потолок. Трещина была на месте. Всё та же — большая, разветвлённая, похожая на карту.

«Трещина. Как я. Треснутая, но пока держусь. Завтра я уйду. И, может быть, где-то там, за этими стенами, я смогу стать целой».

Она закрыла глаза. Она открыла их за минуту до рассвета. Тело знало — пора. Она встала бесшумно. Оделась. Рюкзак за спину. Подошла к двери. Прислушалась. Тишина. Открыла. Шагнула в коридор. Пол скрипнул. Она замерла. Сердце заколотилось, но она заставила себя дышать ровно. Мимо комнаты Рона. Храп. Он спал. Не знал, что его вещь уходит. Мимо комнаты Гарри. Тишина. Лестница. Каждая ступенька — риск. Одна скрипнула — она замерла. Никто не проснулся. Кухня. Запах ударил в нос — вчерашний ужин, зола, старое дерево.

«Я запомню этот запах. Запах несвободы».

Дверь чёрного хода. Ручка. Холодная, железная. Она нажала. Дверь открылась без звука. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Она вдохнула его глубоко, жадно. Он пах травой, росой, свободой. Она сделала шаг. Второй. Пошла по дорожке к калитке.

«Не оборачивайся».

Она приказала себе. Твёрдо.

«Если обернёшься — увидишь дом. Если увидишь дом — вспомнишь, что там тепло и есть еда. Вспомнишь, что там люди, которые тебя любят. По-своему. Криво. Но любят. И останешься».

Калитка. Ручка холодная, мокрая от росы. Она нажала, толкнула. Калитка открылась со знакомым скрипом. Она шагнула за калитку. Остановилась на тропинке. И только тогда — обернулась. Дом стоял тёмный на фоне светлеющего неба. Ни одного огня в окнах. Никто не проснулся. Никто не заметил.

«Они даже не знают, что я ушла. Проснутся — увидят пустую комнату. Обидятся. Скажут: "Могла бы предупредить". А потом найдут другую девушку для Рона. Другую домработницу для Молли. Другую жилетку для Гарри».

Она смотрела на дом ещё секунду. Потом повернулась. И пошла. Дорога была пуста. Серый асфальт уходил вдаль, к горизонту, где небо уже розовело. Ни машин, ни людей. Только она и этот бесконечный путь. Она шла. Рюкзак за спиной, руки в карманах куртки. Ветер трепал волосы. Где-то запела птица. Первая. Радостная, звонкая, свободная.

«Я не знаю, куда иду. Не знаю, что будет. Буду ли я есть завтра? Где буду спать?»

Шаг. Ещё шаг.

«Но здесь — здесь больше нечего ловить. Я отдала этому дому всё, что могла. Время, силы, слёзы, себя. Взамен получила картошку, носки и руки на коленях.

Всё, что я могла потерять, я уже потеряла. Родителей. Друзей. Себя.

Осталась только эта дорога».

Рассвет разгорался, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Начинался новый день. Новый день новой жизни.

«Я пойду по ней до конца. Потому что выбора нет. Потому что выбора не было никогда. Была только иллюзия выбора.

А теперь — есть только дорога».

Её фигура становилась всё меньше на фоне разгорающегося рассвета. Рюкзак за спиной. Волосы на ветру. Шаг, ещё шаг, ещё. Она уходила. А Нора оставалась позади — тёмная, молчаливая, спящая. Не знающая, что потеряла ту, которую никогда не замечала. ——— Дорогие читатели, в этой главе я изменила наверное большую часть, я хотела показать, то как Гермионе было плохо, то как она проживала это все, каждую ее эмоцию и мысль, что бы вам было легче ее понять. Приятного чтения!