Глава 6

Солнце било в окно. Я открыла глаза и сразу поняла: проспала. Типси не разбудила. На тумбочке — поднос с завтраком, чай остыл, тосты зачерствели. Я села, откинула одеяло. В комнате было холодно — камин погас за ночь. На кресле валялось вчерашнее платье. Я смотрела на него и вспоминала. Вчера. Завтрак. Он сидел напротив. Люциус читал «Пророк», Нарцисса пила чай, всё как обычно. А он смотрел на меня. Впервые за всё время — прямо, долго, не отводя глаз. Никакого холода. Никакой пустоты. Тьма. Собственничество. И что-то ещё — то, что я видела теперь ясно, отчётливо. Он не говорил ни слова. Но я услышала. «Ты моя. Ты справилась. Ты остаёшься». Я не могла забыть этот взгляд. Я засыпала с ним. Я видела его, когда закрывала глаза. Он прожёг меня насквозь. А сегодня — новый день. Февраль. И я проспала.

— Типси! — я вскочила с кровати.

Эльфийка появилась мгновенно, с кувшином горячей воды.

— Мисс проснулась! Типси не будила, мисс так сладко спала. Завтрак уже на столе, хозяева ждут.

— Все?

— Да, мисс. Хозяин Люциус, хозяйка Нарцисса и молодой хозяин Драко.

Сердце пропустило удар. Он там. Сейчас. После вчерашнего взгляда — он там. Я сбросила халат и распахнула шкаф. Платья, юбки, блузы — всё, что дала Нарцисса. Пальцы дрожали, перебирая вешалки. Шёлк, бархат, шерсть. Что надеть? Не чёрное — чёрное было на приёме, когда он ударил меня. Не зелёное — цвет Малфоев, но я не Малфой. Синее? Строгое, но... нет, слишком закрытое. Я хотела, чтобы он посмотрел на меня снова. Так же, как вчера. Остановилась. Что я делаю? Выбираю платье для него? Как девушка, которая ждёт свидания? Я — его собственность. Вещь. Инструмент. Я не должна думать о том, понравится ли ему моё платье. Но я думала. Я ненавидела себя за это — и всё равно думала. Схватила тёмно-серое. Простое, закрытое, с длинными рукавами. Ничего лишнего. Если он посмотрит на меня — пусть смотрит на ту, кто я есть, а не на ту, кем я пытаюсь казаться. Оделась быстро. Чулки, туфли. Волосы — расчесала, они послушно легли прямыми прядями. Консилер под глаза — скрыть тени. Тональный крем, румяна, тушь. Руки дрожали. Я злилась на себя за эту дрожь. Вдох. Выдох. Палочка в карман. Я открыла дверь и вышла в коридор. Коридоры Мэнора были пусты. Свечи в настенных бра горели ровно. Я шла, считая шаги. Каблуки стучали по мрамору. Портреты провожали меня взглядами, но молчали. Я не смотрела на них. Я думала только о нём. Вчера он смотрел на меня. Вчера он сказал без слов: «Ты моя. Ты справилась. Ты остаёшься». Что будет сегодня? Может, он заговорит со мной? Может, подойдёт после завтрака? Может, пригласит в библиотеку — не работать, а просто... быть рядом? Я одёрнула себя. Хватит. Ты не глупая девчонка. Ты знаешь, кто он. Но сердце колотилось где-то в горле, когда я подошла к дверям столовой. Он там. Сейчас. Я толкнула дверь. Зал был залит светом. Хрустальные люстры, белоснежная скатерть, серебряные приборы. Всё как обычно. Люциус во главе стола с «Ежедневным Пророком». Нарцисса справа, наливала чай. И Драко. На своём месте. Напротив моего пустого стула. Я вошла. Он не поднял глаз. Ничего. Может, просто не заметил. Я прошла к своему месту. Села. Салфетка на колени. Посмотрела на него. Он пил кофе и смотрел в окно. Его профиль — острый, бледный, безупречный. Никакого движения в мою сторону.

— Доброе утро, — сказала я. Голос прозвучал ровно. Я старалась.

— Доброе утро, дорогая, — ответила Нарцисса.

Люциус кивнул, не отрываясь от газеты. Драко не сказал ничего. Ни слова. Ни взгляда. Он смотрел в окно, будто меня не существовало. Я взяла круассан. Отломила кусочек. Положила в рот. Не чувствовала вкуса.

— ...Кингсли снова тянет с реформой Визенгамота, — говорил Люциус, переворачивая страницу. — Аврорат блокирует передачу полномочий. Поттер заявил, что безопасность важнее бюрократии.

— Поттер, — усмехнулась Нарцисса, намазывая масло на тост. — Мальчишка, который думает, что шрам на лбу даёт ему право управлять Министерством.

— Шрам даёт ему популярность, — сказал Драко. Голос ровный, холодный. — А популярность — это власть. Другое дело, что он не знает, как ею пользоваться.

Он говорил с родителями. Не со мной. Я для него — пустое место. Я жевала круассан. Песок. Во рту был песок. Вчера он смотрел на меня. Вчера. Его взгляд — тьма, собственничество, «ты моя». Я не могла это придумать. Это было. Это было двадцать четыре часа назад.

— Кресвелл тем временем собирает сторонников, — продолжал Люциус. — Говорят, он хочет создать комиссию по расследованию связей старых семей с Пожирателями.

— Старая песня, — Нарцисса отпила чай. — Пусть копает. Много не накопает.

— У Кресвелла есть ресурсы, — возразил Драко. — И люди в аврорате. Гривз, Стоун — это только верхушка.

— У нас тоже есть ресурсы, — сказал Люциус. Он бросил взгляд на меня. — Мисс Грейнджер, ваш анализ по Ноттам был весьма полезен. Мы передали информацию в Министерство через наши каналы. Кресвелл пока не знает, откуда утечка.

— Благодарю, сэр. — Мой голос звучал ровно. Я научилась.

Драко по-прежнему смотрел в окно. Я сжимала вилку так, что побелели костяшки.

— Драко, — позвала Нарцисса, — ты сегодня едешь в Лондон?

— Да. Встреча с поверенным по вопросам поместья.

— Возьми мисс Грейнджер. Ей полезно выходить за пределы Мэнора.

Я замерла. Сердце подпрыгнуло. Лондон. С ним. Как в прошлый раз — кафе, разговор, его слова «я не знаю, как по-другому». Драко наконец повернул голову. Посмотрел на Нарциссу. Потом на меня. В его глазах — ничего. Пустота. Та самая, что была в первые недели, когда он только начинал меня ломать. Никакой тьмы. Никакого собственничества. Никакого «ты моя».

— Сегодня — нет, — сказал он. — У неё много работы в библиотеке.

И отвернулся. Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Работа в библиотеке. Конечно. Я — инструмент. Инструменты не ездят в Лондон. Инструменты сидят в библиотеке и работают. Но вчера... Вчера он смотрел на меня. Вчера он сказал без слов, что я его. Что случилось за ночь? Что я сделала не так?

— Как скажешь, — ответила Нарцисса. Её голос был ровным, но я заметила, как она бросила на сына долгий взгляд. Она тоже что-то почувствовала.

Завтрак продолжался. Люциус обсуждал политику. Нарцисса — розы в оранжерее. Драко вставлял реплики — холодные, точные. Ко мне он не обращался. Ни разу. За весь завтрак. Я ела тост. Песок. Допила кофе — горький, хотя сахара было достаточно. Положила салфетку на стол.

— Благодарю за завтрак. Я пойду работать.

— Конечно, дорогая, — сказала Нарцисса. — Урок сегодня в одиннадцать. Не опаздывайте.

— Да, мадам.

Я встала. Драко не пошевелился. Я вышла из столовой. В коридоре я остановилась. Прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри — пустота. И боль. И злость. Что случилось? Что изменилось за одну ночь? Вчера он смотрел на меня — и я чувствовала, что я его. Сегодня он смотрит в окно, и меня нет. Может, я всё придумала. Может, тот взгляд мне приснился. Может, я схожу с ума. Я отлепилась от стены и пошла в библиотеку. Работать. Я — инструмент. Инструменты работают. Я открыла дверь библиотеки. Здесь было тихо, как всегда. Высокие стеллажи, запах старых книг, пыль, танцующая в сером утреннем свете. Моё место у окна — стол, заваленный пергаментами. Никто не трогал их с вечера. Или трогал? Я остановилась у стола. Что-то было не так. Пергаменты лежали ровно. Слишком ровно. Я вчера ушла, оставив их разбросанными — спешила на ужин, не успела сложить. А теперь они аккуратной стопкой лежали слева от чернильницы. Мои заметки — сверху. Та, что я делала вчера перед сном. Я взяла верхний лист. Пробежала глазами. Вот оно — связь между Гривзом и швейцарским счётом. Я нашла это вчера, перепроверила трижды, записала. Цифры, даты, номера счетов. Вот здесь — я помнила эту строчку. Я помнила, как обводила её чернилами, потому что это была главная зацепка. Строчки не было. Я перевернула пергамент. Посмотрела на свет. Ничего. Чистое место — как будто я ничего там не писала. Как будто этой связи никогда не существовало. Я села. Перебрала остальные листы. Пусто. Никаких пометок о Гривзе и швейцарском счёте. Я знала, что писала их. Знала. Пальцы дрожали.

— Ты рано сегодня.

Я подняла глаза. Драко стоял в дверях. Когда он вошёл — я не слышала. Он прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. Смотрел на меня — холодно, изучающе. Никакой тьмы, как вчера. Никакого «ты моя». Просто смотрел.

— Я всегда рано, — ответила я.

— Сегодня особенно. — Он прошёл к столу, взял один из пергаментов. — Что-то случилось?

— Мои записи. Кто-то их трогал.

— Трогал? — он приподнял бровь. — Кто бы это мог быть?

— Я не знаю. Но здесь была запись. О Гривзе. Я нашла связь со счётом в швейцарском банке. А теперь её нет.

Он отложил пергамент. Посмотрел на меня.

— Ты уверена, что она была?

Я замерла.

— Что?

— Ты уверена, что нашла эту связь? — его голос был спокойным, ровным. Почти заботливым. — Ты плохо спишь последнее время. Я вижу. Может, ты просто устала. Может, тебе показалось.

— Мне не показалось. Я помню. Я перепроверила трижды. Там было имя Гривза, номер счёта, даты переводов...

— Где? — перебил он. — Покажи.

Я схватила пергамент. Перевернула. Поднесла к свету.

— Вот здесь. Должно быть здесь. Я писала это вчера вечером, перед тем как идти спать. Я помню, как обводила цифры...

— Ты помнишь, — повторил он. — Но этого нет.

Я смотрела на чистый пергамент. Гул в висках нарастал.

— Это было. Я не сумасшедшая.

— Я не говорил, что ты сумасшедшая. — Он обошёл стол и встал напротив. — Я говорю, что ты устала. Ты работаешь допоздна, не спишь ночами. Это сказывается. Сделай перерыв. Прогуляйся по парку. Нарцисса говорила, ты любишь гулять.

При чём здесь Нарцисса? При чём здесь прогулка? Я смотрела на него и не понимала. Вчера он смотрел на меня так, что я чувствовала себя его. Сегодня он говорит со мной как с ребёнком, который переутомился и придумывает небылицы.

— Ты стёр это, — сказала я тихо.

— Что?

— Ты стёр мои записи. Ты сделал это. Зачем?

Он вздохнул. Медленно, почти печально.

— Грейнджер, подумай логически. Зачем мне стирать твои записи? Ты работаешь на моего отца. Твои находки помогают моей семье. Уничтожать их — вредить себе. Это было бы иррационально.

— Ты играешь со мной.

— Я не играю. Я пытаюсь помочь тебе увидеть реальность. — Он наклонился, опираясь руками о стол. Его лицо оказалось ближе. — Ты устала. Ты переработала. Твоя память дала сбой. Это случается с каждым. Ничего страшного.

— Моя память не даёт сбоев. Я — Гермиона Грейнджер. Я помню всё, что читаю. Всё, что пишу. Всё, что слышу. Я никогда не ошибаюсь.

— Никогда? — он усмехнулся. — А как же тот случай на четвёртом курсе, когда ты забыла про оборотное зелье и чуть не превратилась в кошку?

Я открыла рот — и закрыла. Откуда он знает? Откуда он знает про оборотное зелье, про четвёртый курс, про кошку?

— Это было... это другое. Это была случайность.

— Случайность, — повторил он. — Как и сейчас. Ты просто устала. Иди, прогуляйся. Подыши воздухом. А завтра посмотришь на это свежим взглядом.

Он выпрямился. Поправил манжету. Развернулся и пошёл к двери.

— Драко.

Он остановился. Не обернулся.

— Вчера. За завтраком. Ты смотрел на меня.

Пауза. Долгая.

— Вчера? — он повернул голову, и я увидела его профиль — острый, бледный. — Вчера я смотрел в окно. Ты, наверное, перепутала.

И вышел. Я осталась одна. Сидела за столом, сжимая пустой пергамент. В висках стучало. «Ты перепутала». «Тебе показалось». «Ты устала». Он стёр мои записи. Он знал про оборотное зелье. Он знал про мою ошибку на четвёртом курсе. И он отрицал, что вчера смотрел на меня. Я прижала ладони к лицу. Пальцы были ледяными. Может, он прав. Может, я действительно устала. Может, тот взгляд мне приснился. Может, я сама написала записи и сама их стёрла, забыв об этом. Может, я схожу с ума. Я опустила руки. Посмотрела на чистый пергамент. Нет. Я не сумасшедшая. Я знаю, что я видела. Я знаю, что я писала. Но доказательств нет. И он знает, что их нет. Он уничтожил их. Я открыла ящик стола. Достала чистый лист. Обмакнула перо в чернила. И начала записывать. Всё. Что он сказал. Что он сделал. Про Гривза. Про швейцарский счёт. Про оборотное зелье. Про «ты перепутала». Если он стирает мои записи — я буду хранить их там, где он не найдёт. Если он заставляет меня сомневаться в себе — у меня будут доказательства. Если он играет со мной — я буду играть в ответ. Я писала быстро, не поднимая головы. Чернила разлетались брызгами. Строчки прыгали. Но я писала. Это моя война. И я не проиграю. За дверью — тишина. Он ушёл. Но я знала, что он вернётся. Завтра. Или через день. Или через час. И когда он вернётся, я буду готова. Я просидела над документами до темноты. За окнами почернело, свечи в канделябрах оплыли воском, Типси дважды приносила чай и дважды уносила нетронутым. Я не могла есть. Не могла пить. Я перебирала пергаменты, сличала даты, искала то, что исчезло — и не находила. Связь Гривза со швейцарским счётом пропала. Не просто стёрлась — её будто никогда не существовало. Все документы, которые могли бы подтвердить мою находку, выглядели иначе. Цифры не сходились. Даты не совпадали. Имена были другими. Я откинулась на спинку стула. Потёрла глаза. Они горели. В висках гудело. Я пыталась вспомнить — действительно ли я видела то, что видела? Может, я ошиблась? Может, перепутала Гривза с кем-то другим? Может, приняла желаемое за действительное? Нет. Я тряхнула головой. Нет, я не ошиблась. Я помнила, как обводила номер счёта чернилами. Я помнила, как трижды перепроверила связь. Я помнила чувство — вот оно, доказательство. То, что мы искали неделями. То, что выведет нас на Кресвелла. Я помнила. Но на пергаменте было пусто. Дверь открылась. Я не услышала шагов — только скрип петель. Подняла глаза. Драко стоял на пороге. В домашней одежде — тёмные брюки, белая рубашка с расстёгнутым воротом. Волосы слегка растрёпаны, будто он провёл по ним рукой. В одной руке — бокал с огневиски, в другой — книга.

— Ты ещё здесь, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— Я работаю.

— Я вижу. — Он прошёл к креслу у камина, сел, закинул ногу на ногу. Открыл книгу. Сделал глоток. — Продолжай. Не буду мешать.

Я смотрела на него. Он не смотрел на меня. Читал. Пил огневиски. Будто ничего не произошло. Будто утром он не стёр мои записи. Будто не сказал, что мне «показалось». Будто не отрицал, что вчера смотрел на меня так, что я чувствовала себя его.

— Ты знаешь, что я права, — сказала я.

Он перевернул страницу.

— О чём именно?

— О Гривзе. О счёте. Ты знаешь, что я нашла это. Ты знаешь, что записи были.

— Ты опять об этом. — Он вздохнул, не поднимая глаз от книги. — Я думал, ты уже успокоилась.

— Я не успокоюсь. Я знаю, что я видела.

— Ты знаешь. — Он наконец посмотрел на меня. — Но доказать не можешь.

Тишина. Я сжимала край стола. Ногти впивались в дерево.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я. Голос прозвучал тихо. Я хотела, чтобы он звучал твёрдо. Не получилось.

— Что именно?

— Играешь со мной. Стираешь мои записи. Заставляешь сомневаться в себе. Вчера ты смотрел на меня — а сегодня делаешь вид, что меня не существует.

Он закрыл книгу. Отложил на столик. Сделал глоток огневиски. Посмотрел на меня — долго, изучающе. В его глазах не было ни тепла, ни холода. Что-то другое. Что-то, чего я не могла прочитать.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Грейнджер? — сказал он наконец. — Ты слишком много думаешь. И слишком много чувствуешь. Это мешает.

— Мешает чему?

— Быть полезной. Ты умна — возможно, самая умная ведьма своего поколения, как любил повторять «Пророк». Но твой ум работает против тебя. Ты анализируешь то, что не нужно анализировать. Ищешь смысл там, где его нет. Придумываешь то, чего не было.

— Я ничего не придумываю.

— Да? — он приподнял бровь. — А тот взгляд? Вчера. Ты сказала, что я смотрел на тебя. Что я сказал без слов... что там было? «Ты моя. Ты справилась. Ты остаёшься»?

Я замерла. Он повторил мои мысли. Мои. Те, что я никому не говорила.

— Откуда ты...

— Я не говорил этого, Грейнджер. — Он отпил ещё глоток. — Я смотрел в окно. Думал о делах. О Кресвелле, о Ноттах, о том, как защитить семью. А ты придумала целую историю. Трагическую, красивую, полную скрытых смыслов. Это трогательно. Но это неправда.

Каждое слово — как удар. Я сидела, не двигаясь. Воздух в лёгких стал плотным, вязким. Я не могла вздохнуть.

— Ты лжёшь, — прошептала я.

— Я лгу, — согласился он. — Или говорю правду. Как ты узнаешь? У тебя нет доказательств. Только твоя память. А память, как мы сегодня выяснили, тебя подводит.

Он встал. Подошёл к моему столу. Остановился напротив. Наклонился, опираясь руками о столешницу. Его лицо оказалось близко — слишком близко. Я чувствовала запах огневиски и его парфюма. Холодного, с нотками дерева и дыма. Я чувствовала тепло его тела.

— Ты можешь продолжать искать правду, — сказал он тихо. — Можешь кричать, спорить, доказывать. Это ничего не изменит. Потому что правда — это то, что я решаю. Не ты. Я.

Он выпрямился. Взял свою книгу. Направился к двери. У порога остановился.

— Завтра продолжим. Отдохни, Грейнджер. Ты выглядишь уставшей.

И вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна. Я сидела за столом, глядя на пустой пергамент. Руки дрожали. Внутри — пустота. И ярость. И боль. И что-то ещё — что-то, чему я не могла дать названия. Он играет со мной. Он уничтожает мою реальность. Он заставляет меня сомневаться в том, что я видела, слышала, чувствовала. Он стирает мои записи, мои воспоминания, мои доказательства. Он превращает меня в ничто. И я ничего не могу сделать. Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Нет. Я могу. Я начала записывать. Я спрятала свои заметки там, где он не найдёт. Я буду играть в его игру. Буду холодной. Буду расчётливой. Буду хитрой. Если ему нужна война — он её получит. Я не помнила, как дошла до комнаты. Ноги сами несли меня по коридорам — мимо портретов, мимо пятен крови на ковре, мимо свечей, которые уже догорали в настенных бра. Я не считала шаги. Не смотрела по сторонам. В голове крутились его слова. «Правда — это то, что я решаю. Не ты. Я». «Ты придумала целую историю». «Твоя память тебя подводит». Я вошла в комнату и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Камин не горел. Типси, наверное, забыла. Или просто не заходила. В комнате было холодно — февральский холод, влажный, липкий, пробирающийся под одежду. Но мне было всё равно. Я прошла к кровати и села. Сжала руками край матраса. Он знал. Он знал про мои мысли — те, что я никому не говорила. «Ты моя. Ты справилась. Ты остаёшься». Я не произносила это вслух. Я никому не рассказывала. Но он повторил слово в слово. Как он мог узнать? Как? Может, я сама проболталась. Может, говорила во сне. Может, Типси подслушала и передала ему. Может... Может, он прав. Может, я действительно всё придумала. Я потёрла виски. Пальцы были ледяными. В висках стучало. Я пыталась вспомнить вчерашний завтрак — его лицо, его взгляд. Он смотрел на меня. Я помнила. Я помнила тьму в его глазах. Помнила, как сердце замерло, а потом забилось быстрее. Помнила, как прочитала в этом взгляде: «Ты моя. Ты справилась. Ты остаёшься». Это было. Я не могла это придумать. Но он сказал, что смотрел в окно. Что думал о делах. Что я придумала историю. Трагическую, красивую, полную скрытых смыслов. Я открыла глаза. Посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Мелко, противно, не переставая. Я сжала их в кулаки — дрожь ушла в ладони, в запястья, в плечи. Теперь дрожало всё тело. Он играет со мной. Он уничтожает мою реальность. Он заставляет меня сомневаться в том, что я видела, слышала, чувствовала. И у него получается. Я уже сомневаюсь. Я уже не знаю, что было, а что нет. Я уже не знаю, кто я. Я — Гермиона Грейнджер. Самая блестящая ведьма своего поколения. Я расшифровала тайну крестражей. Я выжила в лесу, когда за нами охотились Пожиратели. Я смотрела в глаза Волдеморту и не моргала. А теперь я сижу в тёмной комнате и не могу вспомнить, смотрел ли на меня мужчина, которому я принадлежу. Я встала. Подошла к окну. За стеклом — чёрный парк, голые деревья, далёкие огни Мэнора. Скамейка у развилки дорожек — пустая. Плед сегодня не принесли. Может, его вообще никогда не приносили. Может, Типси всё придумала. Может, записка «Не бойся. Я буду рядом» мне приснилась. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Закрыла глаза. Нет. Это было. Должно быть. Но чем больше я пыталась убедить себя, тем тише звучал мой собственный голос. Я отошла от окна. Достала из-под подушки чистый пергамент — тот самый, что прятала от него. Развернула. Перечитала свои записи. Всё, что он сказал. Всё, что он сделал. Про Гривза. Про счёт. Про оборотное зелье. Про «ты перепутала». Про «правда — это то, что я решаю». Это было. Я записала это час назад. Он не мог стереть этот пергамент. Он не знает о нём. Я перечитала ещё раз. И ещё. Строчки плыли перед глазами. Буквы расплывались. Я тёрла веки, но они всё равно расплывались. Я устала. Я действительно устала — он был прав в этом. Я не спала нормально уже несколько дней. Я путала дни. Я забывала, ела я или нет. Я ходила кругами по комнате, не в силах остановиться. Я начинала сомневаться в том, что было вчера, и в том, что будет завтра. Он был прав. Моя память меня подводит. Но не потому, что я устала. А потому, что он этого добивается. Он стирает мои записи. Он отрицает мои воспоминания. Он заставляет меня сомневаться в самой себе. И я... я не знаю, как долго я смогу этому сопротивляться. Я свернула пергамент. Спрятала под подушку. Легла, не раздеваясь. Укрылась одеялом. Смотрела в потолок. Там, в библиотеке, он сказал: «Ты можешь продолжать искать правду. Можешь кричать, спорить, доказывать. Это ничего не изменит». Он был прав. Кричать — бесполезно. Спорить — бесполезно. Доказывать — нечего. Он уничтожил все доказательства. Но у меня осталась я. Моя память. Мои записи. Моя ярость. Он думает, что сломает меня. Он ошибается. Я не сломаюсь. Я буду играть в его игру — холодно, расчётливо, хитро. Я буду записывать каждый его шаг. Я буду ждать. И когда он допустит ошибку — я ударю. Я закрыла глаза. Перед внутренним взором — его лицо. Не такое, как сегодня — холодное, насмешливое. А такое, как вчера. Тьма в глазах, собственничество. «Ты моя. Ты справилась. Ты остаёшься». Это было. Я знаю. Что бы он ни говорил. Я заснула с этой мыслью. И во сне снова шла по бесконечным коридорам Мэнора, а он звал меня по имени — и я не могла понять, откуда идёт звук. ——— Я шла на завтрак и думала о вчерашнем дне. Точнее, я не просто думала — я прокручивала его в голове снова и снова, как заезженную пластинку, которую невозможно остановить. Каждое слово, каждый жест, каждый его взгляд. «Твоя память тебя подводит». «Ты придумала целую историю». «Правда — это то, что я решаю. Не ты. Я». Вчера, когда я сидела в тёмной комнате, сжимая край матраса, эти слова оглушали. Они вгрызались в мозг, как черви в гнилое яблоко. Я почти поверила. Почти. Но за ночь что-то изменилось. Я проснулась среди ночи — в третий или четвёртый раз, уже не помню — и вдруг поняла: он играет. Он не просто стирает записи. Он стирает меня. Мою уверенность, мою реальность, мою способность отличать правду от лжи. И я не позволю. Коридоры Мэнора были пусты. Свечи в настенных бра горели ровно, без колебаний. Я шла, и мои шаги гулко отдавались от мраморных стен. Портреты провожали меня взглядами и перешёптывались — но тише обычного. Я не вслушивалась. Их слова — просто шум, просто фон. Внутри была странная пустота — но не та, высасывающая, что мучила меня в первые недели. Другая. Рабочая. Как будто я отключила всё лишнее, чтобы сосредоточиться на главном. На нём. Вчера он загнал меня в угол. Вчера я сидела, вжавшись в стул, не в силах возразить. Сегодня — нет. Сегодня я знала, что записи были. Я знала, что его взгляд — тьма, собственничество, «ты моя» — был настоящим. И сегодня я заставлю его признать это. Или хотя бы показать, что я не сломлена. Я подошла к дверям столовой. Остановилась. Вдох. Выдох. Толкнула дверь. Зал был залит утренним светом. Хрустальные люстры ещё не гасили — зимой светало поздно, и свечи горели до середины завтрака. Люциус сидел во главе стола с «Ежедневным Пророком». Нарцисса — справа, наливала чай из тонкого фарфорового чайника. И Драко — на своём месте, напротив моего пустого стула. Он пил кофе. Смотрел в окно. Как вчера. Как будто ничего не было. Как будто вчера он не стирал мои записи. Как будто не отрицал, что смотрел на меня так, что я чувствовала себя его. Как будто не говорил, что я «придумала историю». Я прошла к своему месту. Села. Салфетка на колени. Взяла круассан.

— Доброе утро, — сказала я. Голос ровный. Спокойный. Я училась у него — он тоже всегда говорил спокойно, даже когда уничтожал меня.

— Доброе утро, дорогая, — ответила Нарцисса. — Как спалось?

— Хорошо, благодарю.

Ложь. Она, кажется, это поняла — бросила на меня короткий взгляд, но ничего не сказала. Люциус кивнул, не отрываясь от газеты. Драко не сказал ничего. Не повернул головы. Я отломила кусочек круассана. Прожевала. Запила кофе. Смотрела прямо на него. Он чувствовал — я видела, как чуть напряглись его плечи, как пальцы, сжимавшие чашку, стали чуть белее. Но он не оборачивался.

— ...Кингсли опять перенёс слушания, — говорил Люциус, переворачивая страницу. — Говорят, Поттер лично вмешался. Хочет присутствовать на заседании Визенгамота.

— Пусть присутствует, — отозвалась Нарцисса. — Чем больше он светится в Министерстве, тем меньше времени у него остаётся на реальные дела. Аврорат без присмотра долго не протянет.

— Аврорат без присмотра — это хаос, — возразил Драко. — А хаос нам не нужен. Нам нужен порядок.

— Порядок, — повторил Люциус, откладывая газету. — Интересный выбор слова. Ты, кажется, в последнее время увлёкся наведением порядка. Везде.

Он бросил взгляд на меня — быстрый, острый. Я сделала вид, что не заметила.

— Порядок — это основа, отец, — сказал Драко. — Без порядка всё рушится.

— С этим не поспоришь, — кивнул Люциус. — Мисс Грейнджер, как ваши успехи с документами Гривза?

Я подняла глаза. Посмотрела на Люциуса, потом на Драко. Тот по-прежнему смотрел в окно.

— Вчера я нашла связь между Гривзом и счётом в швейцарском банке, — сказала я. — Но, к сожалению, записи исчезли.

Люциус приподнял бровь.

— Исчезли?

— Да, сэр. Кто-то их стёр.

— Кто-то, — повторил Люциус. Он перевёл взгляд на сына. — Драко?

Драко наконец повернул голову. Посмотрел на отца.

— Я не имею к этому отношения, — сказал он ровно. — Возможно, мисс Грейнджер сама их стёрла и забыла. Она в последнее время много работает. Переутомление сказывается на памяти.

— Моя память в порядке, — сказала я. — Я помню каждую цифру, которую записала.

— Да? — Драко перевёл взгляд на меня. — Тогда повтори их.

Пауза. Я открыла рот — и закрыла. Цифры. Я помнила их. Вчера. А сегодня... они ускользали. Как вода сквозь пальцы.

— Я... там был номер счёта. Начинался на семь-три-два...

— Семь-три-два, — повторил он. — Уверена? Может, семь-три-пять? Или семь-один-девять?

Я сжала вилку. Он снова играл. Запутывал меня. И это работало.

— Я помню, что там было семь-три-два, — сказала я твёрдо. — И даты — июль прошлого года. Три перевода.

— Июль, — он кивнул. — А может, июнь? Или август? В документах Гривза много переводов. Легко перепутать.

— Я не путаю.

— Конечно. — Он отпил кофе. — Просто уточняю.

Люциус переводил взгляд с меня на сына. Его лицо ничего не выражало.

— Что ж, — сказал он наконец. — Если записи исчезли, их нужно восстановить. Займитесь этим сегодня. У вас есть всё необходимое?

— Да, сэр, — ответила я.

— Хорошо. — Он взял газету. — Драко, после завтрака зайди в кабинет. Обсудим Ноттов.

— Да, отец.

Завтрак продолжался. Нарцисса говорила о розах в оранжерее — какие-то новые саженцы, которые она заказала из Франции. Люциус кивал, не слушая. Драко молча пил кофе. Я смотрела на него. Он не смотрел на меня. Но я знала — он чувствует мой взгляд. И он знает, что я не сломалась. Что я продолжаю игру. После завтрака я встала.

— Благодарю. Я пойду работать.

— Конечно, дорогая, — сказала Нарцисса. — Урок сегодня в одиннадцать. Жду вас.

— Да, мадам.

Я вышла из столовой. В коридоре остановилась. Прислонилась к стене. Сердце колотилось. Но я держалась. Я не дала ему запутать меня. Я ответила. Я показала, что всё ещё здесь. Теперь — библиотека. Нужно восстановить записи. Если он думает, что я сдамся, он ошибается. Я пришла в библиотеку и сразу села за стол. Пергаменты лежали так же, как вчера — ровной стопкой, аккуратно выровненные по краям. Слишком аккуратно. Я не оставляла их такими. Кто-то снова здесь был. Я разложила документы перед собой. Отчёты Гривза за последние полгода. Банковские выписки. Письма, перехваченные Люциусом. Я просматривала их снова и снова, пытаясь восстановить вчерашнюю цепочку. Связь была — я знала это. Гривз получал деньги через швейцарский счёт. Деньги шли от компании, связанной с Кресвеллом. Я помнила, как нашла это. Помнила, как сердце забилось быстрее, когда цифры сошлись. Помнила, как записала всё в пергамент — номер счёта, даты, суммы. Но сейчас ничего не сходилось. Номер счёта — я не могла его вспомнить. Семь-три-два... или семь-три-пять? Даты — июль? Или июнь? Суммы — они плыли перед глазами, менялись местами, путались. Я тёрла виски. Пальцы дрожали. Этого не может быть. Я — Гермиона Грейнджер. Я помню всё, что читаю. Всё, что пишу. Моя память — это единственное, на что я всегда могла положиться. Даже здесь, в Мэноре, когда у меня отняли всё — свободу, друзей, будущее, — у меня оставалась моя память. Мой ум. Моя способность анализировать и находить истину. А теперь она меня подводит. Нет. Это не память. Это он. Он что-то сделал с документами. Подменил цифры. Перепутал даты. Или... или я действительно схожу с ума. Я опустила голову на руки. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. В висках стучало. Я не спала. Я не ела. Я только работала, работала, работала, а он приходил и стирал всё, что я делала. И я не могла его остановить. Дверь открылась. Я подняла голову. Драко вошёл — как всегда, без стука. В руках — книга. Он прошёл к креслу у камина, сел, закинул ногу на ногу. Открыл книгу. Молчал. Как будто меня здесь не было. Я смотрела на него. Он читал. Или делал вид, что читает. Его лицо было спокойным, почти расслабленным. Никакого напряжения. Никакой насмешки. Просто человек, который пришёл в библиотеку почитать. Вчера он стёр мои записи. Вчера он сказал, что я «придумала историю». Вчера он смотрел на меня и говорил: «Правда — это то, что я решаю». А сегодня он сидит здесь с книгой, будто ничего не произошло. Я не выдержала.

— Что ты делаешь?

Он поднял глаза. Медленно. Лениво. Будто я отвлекла его от чего-то важного.

— Читаю, — ответил он. — А что делаешь ты?

— Ты знаешь, что я делаю. Я пытаюсь восстановить записи, которые ты стёр.

Он вздохнул. Закрыл книгу. Отложил на столик.

— Грейнджер, мы это уже обсуждали. Я ничего не стирал.

— Кто-то стёр. Кто-то был здесь ночью и уничтожил мои записи. Кто, если не ты?

— Может, эльфы. Может, ты сама. Может, их вообще не было.

— Они были! — я встала. Голос сорвался. — Я записала это! Номер счёта, даты, суммы! Всё было здесь, на этом пергаменте!

— Покажи.

Я схватила пергамент. Протянула ему. Он взял его, посмотрел. Перевернул. Поднёс к свету.

— Здесь ничего нет, — сказал он. — Чистый лист.

— Потому что ты стёр это!

— Я не стирал. — Он вернул мне пергамент. — Ты сама перепроверила вчера. Ты сама убедилась, что ничего нет. И сегодня — то же самое. Чистый лист.

— Но я помню...

— Ты помнишь, — перебил он. — Ты много чего помнишь. Вчера ты помнила, что я смотрел на тебя особенным взглядом. Сегодня ты помнишь какие-то цифры. Что ты вспомнишь завтра? Что я признался тебе в любви? Что просил твоей руки? Что обещал спасти тебя от этого дома?

Я замерла. Он смотрел на меня — холодно, изучающе. Никакой злости. Никакой насмешки. Только холод. — Твоя память в последнее время стала... ненадёжной, Грейнджер, — сказал он. — Ты мало спишь. Ты почти не ешь. Ты работаешь на износ. Это сказывается. Я не виню тебя. Но ты должна признать: у тебя проблемы.

— У меня нет проблем, — прошептала я. — Это ты. Ты делаешь это.

— Я не делаю ничего. Я просто читаю книгу. — Он снова взял её, открыл. — Может, тебе стоит последовать моему примеру. Отдохнуть. Взять выходной. Погулять по парку. Нарцисса говорила, тебе полезен свежий воздух.

— Нарцисса, — повторила я. — Ты уже вчера упоминал Нарциссу. Откуда ты знаешь, что я гуляю в парке?

— Эльфы докладывают. Ты же не думаешь, что можешь ходить где угодно без ведома хозяев?

Я опустилась на стул. Ноги не держали. Эльфы. За мной следят эльфы. За мной следят все. Я нигде не одна. Никогда.

— Послушай моего совета, Грейнджер, — сказал он, переворачивая страницу. — Отдохни. Твои записи никуда не денутся. Если эта связь действительно существует, ты найдёшь её снова. Когда будешь в лучшей форме.

— Ты уничтожил документы, — сказала я тихо. — Как я могу найти связь, если ты уничтожил документы?

— Я ничего не уничтожал. Но даже если бы уничтожил — ты же умная. Ты найдёшь другой путь. Ты всегда находишь.

Он говорил это так спокойно. Так рассудительно. Почти... поддерживающе. Почти как в прошлом месяце, когда сказал: «Я не знаю, как по-другому». Почти как тогда, в Лондоне, в маленьком кафе, когда его пальцы дрогнули на руле. Почти. Но не совсем. Я смотрела на него и пыталась понять: кто он? Тот, кто оставлял мне плед на скамейке, или тот, кто стирает мои записи? Тот, кто сказал «не бойся, я буду рядом», или тот, кто говорит «твоя память тебя подводит»? Может, это один и тот же человек. Может, это две стороны одной монеты. Может, я действительно схожу с ума и придумываю то, чего нет.

— Зачем тебе это? — спросила я. Голос прозвучал глухо. — Зачем ты это делаешь?

Он поднял глаза от книги. Посмотрел на меня. Долго. Очень долго.

— Я не делаю ничего, Грейнджер. Я просто читаю.

И снова уткнулся в книгу. Я сидела за столом. Смотрела на пустой пергамент. В висках стучало. Внутри — пустота. И злость. И боль. И что-то ещё, чему я не могла дать названия. Он играл со мной. Он уничтожал мою реальность — медленно, методично, с наслаждением. И я ничего не могла сделать. Потому что у меня не было доказательств. Потому что он всегда был на шаг впереди. Потому что он был умнее, холоднее, расчётливее. Но я не сдамся. Я не позволю ему сломать меня. Я взяла чистый пергамент. Обмакнула перо в чернила. И начала записывать. Всё. Что он сказал. Что он сделал. Каждое слово. Каждый жест. Вчерашний вечер, сегодняшнее утро, этот разговор. Если он стирает мои рабочие записи — я буду вести дневник. Если он заставляет меня сомневаться в памяти — у меня будут доказательства. Если он играет со мной — я буду играть в ответ. Я писала быстро, не поднимая головы. Перо скрипело по пергаменту. Строчки прыгали. Но я писала. Он сидел в кресле у камина, читал книгу. Иногда переворачивал страницу. Иногда отпивал огневиски из бокала, который принёс с собой. Он не смотрел на меня. Но я знала — он видит каждое моё движение. Он знает, что я пишу. И он ждёт. Я вернулась в комнату, когда за окнами уже стемнело. Ужин прошёл как в тумане. Я сидела за столом, ела что-то — кажется, рыбу с овощами, — но не чувствовала вкуса. Люциус и Нарцисса обсуждали предстоящую встречу с поверенными, Драко вставлял реплики — холодные, впрочем как и всегда. Ко мне он не обращался. Я к нему — тоже. Мы сидели друг напротив друга, как два игрока за шахматной доской, которые делают вид, что не играют. Теперь я была в своей комнате. Одна. Камин не горел. Типси, кажется, забыла — или получила указание не заходить. Я не стала её звать. Холод больше не беспокоил меня. Я привыкла к холоду, как привыкают к фоновому шуму, к тишине, к темноте. Мэнор менял меня — и я уже не могла вспомнить, какой была до него. Я села на кровать. Достала из-под подушки пергамент — тот самый, что прятала от него. Развернула. Перечитала.

«День 1. Четверг. Он стёр мои записи о Гривзе и швейцарском счёте. Отрицает, что смотрел на меня вчера. Сказал: "Правда — это то, что я решаю". Упомянул оборотное зелье и случай с кошкой на четвёртом курсе. Откуда он знает?»

«День 2. Пятница. Утром за завтраком я спросила его о записях при Люциусе. Он сказал, что я могла сама их стереть и забыть. В библиотеке он заявил, что моя память "ненадёжна". Посоветовал отдохнуть. Сказал, что эльфы докладывают ему о каждом моём шаге. Я не одна. Нигде.»

Я перечитала ещё раз. И ещё. Строчки были неровными — руки дрожали, когда я писала. Но они были. Доказательство. Если он когда-нибудь скажет, что этих разговоров не было — у меня есть записи. Если он заставит меня сомневаться — я открою этот пергамент и вспомню. Я достала чернила и перо из ящика стола. Села на кровать, положила пергамент на колени. Начала писать — продолжение.

«Вечер. Я в комнате. Он был в библиотеке весь день. Читал. Иногда смотрел на меня — я чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз. Я работала, пыталась восстановить цепочку по Гривзу. Бесполезно. Все документы выглядят иначе, чем вчера. Я не знаю, как он это делает. Может, подменяет пергаменты ночью. Может, использует магию, о которой я не знаю. Может, у него есть сообщник среди эльфов. А может... может, я действительно схожу с ума.»

Я остановилась. Перечитала последнюю строчку. Зачеркнула — резко, так, что перо порвало пергамент.

«Нет. Я не сумасшедшая. Он играет со мной. Он хочет, чтобы я сомневалась в себе. Но у меня есть доказательства. Вот этот пергамент. Мои записи. Моя память. Я не сдамся.»

Я отложила перо. Перечитала написанное. Буквы плыли перед глазами — я устала, я действительно устала, но не могла остановиться. Пока я пишу — я существую. Пока я фиксирую реальность — она не исчезает. Но что, если он найдёт этот пергамент? Что, если он уже знает о нём? Он сказал: «Эльфы докладывают о каждом твоём шаге». Может, Типси уже доложила. Может, он ждёт, когда я испишу достаточно страниц, чтобы потом одним движением палочки стереть всё. Я встала. Прошлась по комнате. Пять шагов до окна, пять обратно. Парк за стеклом был чёрным — ни луны, ни звёзд. Где-то там, в темноте, стояла пустая скамейка. Плед не принесли. Интересно, Типси забыла — или он запретил? Я остановилась у туалетного столика. Посмотрела в зеркало. Из зеркала смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами. Острые скулы, потрескавшиеся губы. Я провела пальцем по щеке — кожа была сухой, почти незнакомой. Я похудела. Я не замечала этого раньше. Или замечала, но не придавала значения. Что он со мной делает? Я сжала пергамент в руке. Спрятала под подушку. Легла, не раздеваясь. Укрылась одеялом. Смотрела в потолок. Там, в библиотеке, он сказал: «Отдохни. Твои записи никуда не денутся». Это было почти заботливо. Почти. Но я знала — за этим «почти» скрывается что-то другое. Он не заботится обо мне. Он заботится о контроле. О том, чтобы я была достаточно функциональна для работы и достаточно сломлена для подчинения. Он балансирует на этой грани, как канатоходец над пропастью. И я балансирую вместе с ним. Я закрыла глаза. Завтра — новый день. Я продолжу работать. Продолжу записывать. Продолжу искать доказательства. Если ему нужна война — он её получит. Если он думает, что я сломаюсь, — он ошибается. Я выживу и сейчас. С этой мыслью я провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, но не пустой. В этом сне был он — стоял у окна и смотрел на меня. И во сне я знала: этот взгляд настоящий. Что бы он ни говорил. ——— Днём я вышла в парк, потому что больше не могла сидеть в четырёх стенах. Библиотека душила — запах старых книг, который я когда-то любила, теперь казался запахом тлена. Комната душила — лепнина на потолке, которую я знала наизусть, давила на голову, на плечи, на грудь. Даже воздух в Мэноре стал другим — плотным, вязким, как кисель. Я просыпалась с этим воздухом, ела с ним, работала с ним, засыпала с ним — и он заполнял лёгкие, не оставляя места для кислорода. Мне нужен был холод. Настоящий, февральский, пробирающий до костей. Мне нужно было небо — пусть серое, низкое, но настоящее. Мне нужно было движение — просто идти вперёд, переставляя ноги, чувствуя, как работают мышцы, как хрустит гравий под подошвами. Я накинула пальто — то самое, маггловское, чёрное, в котором ездила с ним в Лондон. Нарцисса велела Типси принести его из хранилища, сказала: «Вам нужно что-то для прогулок, дорогая, вы слишком бледны». Я не спорила. Теперь это пальто висело в моём шкафу среди шёлковых платьев и бархатных мантий — чужеродное, но моё. Единственная вещь, которая помнила меня прежнюю. Я вышла через боковую дверь — ту, что вела в розарий, а оттуда в парк. Розарий зимой был мёртв: голые кусты, обрезанные ветки, земля, присыпанная снегом. Летом здесь, наверное, цвели розы — белые, алые, чайные. Нарцисса рассказывала о них на уроках: «Розы требуют терпения. Их нужно обрезать, чтобы они цвели. Без боли нет красоты». Я тогда подумала: она говорит не о розах. Теперь я шла через этот мёртвый сад, и мои шаги оставляли следы на подтаявшем снегу. Воздух был влажным, холодным, пах прелой листвой и сырой землёй. Я вдыхала его полной грудью — и впервые за несколько дней чувствовала, что могу дышать. Парк встретил меня тишиной. Не той давящей тишиной Мэнора, где каждый звук — скрип половицы, шорох портьеры, далёкий голос — кажется оглушительным. Другой. Я слышала, как ветер шумит в голых ветвях, как где-то далеко каркает ворона, как хрустит гравий под ногами. Это были звуки реального мира — того, что существовал за пределами каменных стен. Того, о котором я почти забыла. Я пошла по главной аллее. По бокам стояли старые дубы — им было, наверное, лет по двести, не меньше. Их стволы были такими толстыми, что я не смогла бы обхватить и руками. Кора — тёмная, потрескавшаяся, местами поросшая мхом. Я провела по ней ладонью — холодная, шершавая, живая. Эти деревья были здесь задолго до меня. Они будут здесь после. Они пережили войну, пережили Волдеморта, пережили всех, кто жил и умер в Мэноре. И я завидовала им. Они не думают. Не сомневаются. Не пытаются понять, что реально, а что нет. Они просто растут — вверх, к свету, несмотря ни на что. Я свернула на боковую дорожку. Здесь было тише — высокие тисы с обеих сторон создавали подобие тоннеля. Их ветви сплетались над головой, образуя тёмный свод. В этом тоннеле всегда царил полумрак — даже летом, даже в солнечный день. А сейчас, в феврале, здесь было почти темно. Я шла сквозь эту темноту, и мои шаги звучали глухо, будто земля под ногами была не землёй, а чем-то другим. В конце тоннеля — развилка. Три дорожки. Одна вела к оранжерее, вторая — к старому фонтану, третья — к скамейке. Моей скамейке. Я остановилась. Ноги сами принесли меня сюда. Я не планировала этого — просто шла, куда глаза глядят, и оказалась здесь. Перед ней. Скамейка была пуста. Я стояла и смотрела на неё. Старое дерево, облупившаяся краска, мокрые доски. Та самая скамейка, где я сидела в первый месяц и плакала, уткнувшись лицом в ладони. Где в январе каждое утро лежал плед — толстый, шерстяной, в клетку. Сегодня пледа не было. Я подошла ближе. Провела рукой по спинке — холодное, влажное дерево. На сиденье — никаких следов. Никаких намёков на то, что здесь кто-то был. В прошлом месяце он лежал здесь. Я помнила. Помнила, как первый раз увидела его — возвращаясь с вечерней прогулки, уставшая, замёрзшая. Помнила, как замерла, не веря своим глазам. Помнила, как огляделась — никого. Только парк, только закат, только я. Помнила, как прижала плед к лицу и вдохнула — дерево, дым, его парфюм. Я помнила, как Типси призналась мне тогда: «Хозяин Драко попросил отнести. Сказал, что мисс там гуляет, что мисс замёрзнет». Она плакала, рассказывая это, — боялась, что он накажет её за болтливость. Я помнила её дрожащий голос, её огромные глаза, полные слёз. Я помнила записку: «Не бойся. Я буду рядом». Его почерк — мелкий, убористый, немного неровный, будто он писал второпях. Я перечитывала её десятки раз. Я прятала её под подушкой. Я знала каждую букву, каждый изгиб, каждую помарку. Это было. Всё это было. Но теперь, стоя перед пустой скамейкой, я вдруг поймала себя на том, что не могу вспомнить, когда видела плед в последний раз. Неделю назад? Две? Второй месяц закончился — а я не заметила, когда он перестал появляться. Я не помнила, в какой день пришла сюда и увидела пустую скамейку впервые. Не помнила, удивилась ли, расстроилась ли, ждала ли, что он появится снова. Может, он вообще не появлялся. Может, Типси всё придумала. Может, я придумала Типси, которая всё придумала. Я села на скамейку. Доски были мокрыми и ледяными — холод пробирался сквозь пальто, сквозь платье, сквозь кожу. Я не двигалась. Смотрела на Мэнор. Он стоял вдалеке — огромный, тёмный, величественный. Окна горели жёлтым светом. В левом крыле — кабинет Люциуса. В центральной части — столовая, где они, наверное, уже завтракали. На втором этаже — его окно. Шторы были задёрнуты. Он там? Спит? Читает? Смотрит в окно сквозь щель между портьерами, как делал раньше? Раньше. Когда всё было по-другому. Когда он оставлял мне записки и говорил: «Я не знаю, как по-другому». Когда он сидел со мной в кафе в Лондоне и рассказывал о Теодоре Нотте. Когда его пальцы дрогнули на руле, а я спросила: «Только выгода?» — и он ответил: «Нет. Не всё». Это было. Должно быть. Но вчера он сказал: «Ты придумала целую историю. Трагическую, красивую, полную скрытых смыслов. Это трогательно. Но это неправда». И я не знала, чему верить. Своим воспоминаниям — или его словам. Тому, что я видела своими глазами, — или тому, что он убеждал меня видеть. Я опустила голову. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Пар изо рта поднимался вверх и таял в сером воздухе. Холод пробирался под одежду — пальцы онемели, нос замёрз, щёки горели. Но я не вставала. Не могла. Что-то держало меня здесь — не физически, нет. Просто если я встану и уйду, я признаю, что пледа не было. Признаю, что записки не было. Признаю, что всё, что я помню, — ложь. А я не хотела этого признавать. Я открыла глаза. Посмотрела на свои руки. Они лежали на коленях — бледные, с синеватыми прожилками вен. Я сжала пальцы в кулаки. Ногти впились в ладони. Боль отрезвила. Нет. Я не сумасшедшая. Я знаю, что видела. Я знаю, что было. Он играет со мной — стирает не только записи, но и мою реальность. Он хочет, чтобы я сомневалась в себе. Чтобы я перестала доверять собственной памяти. Чтобы я зависела от него — потому что только он знает, что «на самом деле». Я встала. Ноги затекли, пришлось опереться о спинку скамейки. Постояла так, пережидая, пока кровь снова побежит по венам. Потом развернулась и пошла обратно — через тоннель из тисов, через аллею дубов, через мёртвый розарий. Я шла и думала: если он играет — я должна играть лучше. Если он стирает мои записи — я буду прятать их надёжнее. Если он заставляет меня сомневаться — я буду помнить. Всё. Каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. Я запишу это — и перечитаю, когда мне покажется, что я схожу с ума. Это моя война. И я не проиграю. Я не планировала его найти. Я просто шла. Библиотека душила — запах старых пергаментов, которые кто-то подменил, и пустота на месте моих записей. Комната душила — лепнина на потолке, которую я знала наизусть, и тишина, в которой я слышала только собственное дыхание. Мне нужно было куда-то деть себя, своё тело, свою злость. Просто идти вперёд, переставляя ноги, чтобы не сидеть на месте и не прокручивать в голове одно и то же. Я свернула в восточное крыло — туда, где никогда не была. Коридоры здесь были уже, темнее, свечи не горели. Пахло пылью и заброшенностью. Портретов на стенах не было — только голый камень, местами потрескавшийся, местами покрытый пятнами сырости. Я шла, и мои шаги отдавались эхом. Никто не ходил здесь. Возможно, уже много лет. Возможно, со времён войны, когда в Мэноре держали пленных. Возможно, с тех пор, как здесь пытали меня. Я отогнала эту мысль. Не сейчас. В конце коридора была дверь — тяжёлая, дубовая, обитая железом. Без таблички, без ручки. Я толкнула её плечом — она подалась с неохотным скрипом, будто не хотела впускать. Зал был огромен. Высокий потолок терялся в полумраке. Окна — узкие, как бойницы, — пропускали серый февральский свет. Вдоль стен стояли манекены для отработки заклинаний. Некоторые были разбиты — у одного не хватало руки, у другого голова валялась на полу. Третий был обмотан цепями. Четвёртый — с выжженным пятном на груди, туда, куда пришлось бы сердце. На полу — истёртый ковёр с гербом Малфоев, выцветшим до неузнаваемости. В углу — стойка с учебными палочками, покрытыми пылью. И тишина. Такая глубокая, что я слышала, как бьётся моё сердце. Здесь тренировались поколения Малфоев. Люциус — мальчишкой, с первой палочкой, под надзором своего отца. Беллатриса — до того, как стала той, кем стала. Нарцисса — юная, ещё не знающая, что её ждёт. И Драко. Я представила его здесь — двенадцатилетнего, светловолосого, надменного. Как он стоял перед манекеном и отрабатывал заклинания. Как злился, когда не получалось. Как радовался, когда получалось. Каким он был до войны, до метки, до всего, что сломало его. Я тряхнула головой. Я здесь не для того, чтобы думать о нём. Я здесь для того, чтобы перестать быть беспомощной. Я достала палочку. Сначала — то, что я знала. То, чему училась в Хогвартсе. Экспеллиармус. Манекен с цепями дёрнулся — невидимая сила вырвала у него воображаемую палочку. Я повторила. Ещё раз. И ещё. Ступефай. Красный луч ударил в грудь манекена — тот отшатнулся, но устоял. Протего. Вокруг меня замерцал щит — невидимый, но ощутимый, как стена воздуха. Я держала его, пока не загудело в висках. Я вспомнила профессора Флитвика — его тонкий голос, его восторг, когда у меня получалось с первого раза. «Браво, мисс Грейнджер! Браво!» Я всегда была лучшей. Не потому что хотела быть лучшей — потому что не могла иначе. Я должна была знать больше, уметь больше, стараться больше — иначе магглорождённой в мире чистокровных не выжить. Я училась, когда другие отдыхали. Я читала, когда другие спали. Я сражалась, когда другие сдавались. А теперь я стояла в заброшенном зале Мэнора и понимала: то, чему меня учили в Хогвартсе, — этого недостаточно. Экспеллиармус не спасёт меня от Драко. Ступефай не защитит от его издевательств. Протего не остановит его слова, которые проникают глубже любого заклинания. Мне нужно было другое. Я перевела дыхание. В библиотеке Малфоев я читала книги, которых не было в Хогвартсе. Тёмная магия — так их называли. Но магия не бывает тёмной или светлой, говорилось в предисловии. Магия — это инструмент. Всё зависит от того, кто ею пользуется и зачем. Я запомнила это. Я запомнила всё — заклинания, движения палочкой, интонации. Я не практиковала их. Но я знала как. Я подошла к манекену. Самому целому. Он стоял в углу — старый, потрёпанный, но всё ещё крепкий. На его груди кто-то вырезал букву «М». Малфой. Я смотрела на него и думала: это просто дерево. Просто тряпка, набитая соломой. Оно не чувствует. Ему не будет больно. Но я не могла. Палочка дрожала в руке. Я знала слова. Знала движение. Но что-то держало меня — не страх наказания, не мораль, не голос совести. Что-то глубже. Память о том, как Беллатриса пытала меня на этом самом этаже, в подвале, двумя уровнями ниже. Память о том, как я кричала — и никто не пришёл. Я не могу. Пока не могу. Я опустила палочку. Отошла от манекена. Прислонилась к стене. Дышала тяжело, будто пробежала милю. Внутри — злость. На себя, на свою слабость, на свою неспособность переступить черту, которую он переступает каждый день. Я думала: Беллатриса не колебалась. Она наслаждалась. Драко не колеблется. Он просто делает то, что нужно. А я... я всё ещё цепляюсь за остатки той Гермионы, которая верила в справедливость. Но та Гермиона мертва. Её убили два месяца в Мэноре. Её убил Рон, который считал её своей вещью. Её убил Гарри, который не заметил, как она исчезла. Её убил Драко — медленно, методично, с наслаждением. Та Гермиона мертва. А эта — ещё не родилась. Она где-то между — между той, кем я была, и той, кем я стану. Я отлепилась от стены. Подошла к стойке с учебными палочками. Взяла одну — старую, потрескавшуюся. Взвесила в руке. Легко. Не моя. Моя — виноградная лоза, сердцевина дракона, десять и три четверти дюйма. Эта была чужой. Но магия — она везде магия. Я направила палочку на манекен с буквой «М». Вдох. Выдох. Не Круцио. Пока нет. Но что-то другое. Что-то, что не является Непростительным, но приближается к нему. — Ланцетос, — прошептала я. С палочки сорвался тонкий, острый луч — не красный, не зелёный, а серебристый, почти прозрачный. Он ударил в плечо манекена и рассёк ткань. Чистый разрез — будто ножом. Я опустила палочку. Посмотрела на результат. Это не Непростительное. Это даже не тёмная магия. Это медицинское заклинание, которое используют колдомедики, чтобы делать надрезы без скальпеля. Я читала о нём в учебнике для седьмого курса. Но то, как я его произнесла, тон, которым я это сказала, — это не было медициной. Это было оружием. И я знала это. Я повторила. Ещё раз. И ещё. Ланцетос. Ланцетос. Ланцетос. Манекен покрылся разрезами — плечи, грудь, живот. Солома вываливалась наружу. Ткань свисала лохмотьями. Я остановилась, когда он перестал быть похож на человека. Внутри — тишина. И странное, холодное удовлетворение. Я сделала это. Не то, что делала Беллатриса, не то, что делал Драко. Но я сделала. Я переступила черту. Не до конца — но достаточно, чтобы почувствовать: я могу. Я способна. Я не беспомощна. Я убрала палочку. Посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Завтра я вернусь сюда. И послезавтра. И каждый день, пока у меня будет время. Я буду тренироваться. Я буду учиться тому, чему не учили в Хогвартсе. Я стану сильнее. Я стану опасной. Я стану той, кого нельзя просто так стереть, как запись в пергаменте. И я научусь сражаться так, как сражаются Малфои. Без жалости. Без колебаний. Без оглядки. Я вернулась в библиотеку, когда за окнами уже стемнело. После тренировки я пошла в свою комнату — умылась, переоделась, попыталась привести мысли в порядок. Но мысли не приводились. Они крутились вокруг одного и того же: он, я, эта игра. То, что я сделала в зале — Ланцетос, серебристый луч, манекен, изрезанный в лоскуты, — это было правильно? Это было то, чем я хочу стать? Я не знала. Но я знала, что больше не хочу быть жертвой. Не хочу быть вещью. Не хочу, чтобы мои записи исчезали, а моя память подвергалась сомнению. Я хочу сражаться. В библиотеке было темно — только несколько свечей горели на моём столе. Я зажгла ещё. Огонь вспыхнул, осветил стеллажи, стол, пергаменты. Те самые пергаменты, которые я уже не могла восстановить. Я села. Разложила документы. Попыталась работать. Но работа не шла. Цифры не сходились. Даты путались. Я перебирала бумаги и думала о нём. О том, что он сказал вчера: «Правда — это то, что я решаю». О том, что он сказал сегодня утром — за завтраком мы почти не говорили, но он бросил на меня взгляд, короткий, оценивающий. Будто проверял: сломалась или ещё держишься? Я не ответила. Просто ела круассан и смотрела в тарелку. Дверь открылась. Он вошёл без стука — как всегда. В домашней одежде: тёмные брюки, белая рубашка с расстёгнутым воротом. Ворот был распахнут сильнее обычного — я видела ключицы, тень у основания шеи, тонкую серебряную цепочку, которой раньше не замечала. Волосы слегка влажные, будто он только что из душа. В одной руке — бокал с огневиски, в другой — книга. Та самая, что он читал вчера. Он прошёл к креслу у камина и сел, закинув ногу на ногу. Движения были плавными, ленивыми — так двигается большой кот, который только что проснулся и ещё не решил, хочет он играть с добычей или сразу придушить. Я смотрела на него. Он не смотрел на меня. Пламя камина играло на его лице, на его волосах, на его бокале. Он выглядел расслабленным. Почти беззаботным. Будто не было этих двух дней. Будто не он стирал мои записи. Будто не он говорил мне, что я схожу с ума. Я заставила себя отвести взгляд. Вернулась к документам. Но буквы не складывались в слова. Я чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела — как давление, как тепло, как электричество перед грозой. Он молчал. Я молчала. Тишина растягивалась, становилась плотной, почти осязаемой.

— Ты сегодня гуляла в парке, — сказал он.

Я замерла. Он не поднял глаз от книги. Просто сказал это — ровно, спокойно, будто о погоде. Будто мы вели светскую беседу за чаем.

— Да, — ответила я. Голос прозвучал ровно. Я училась у него.

— Долго гуляла. Через розарий, по аллее дубов, через тисовый тоннель. Красивый маршрут. Я сам его выбрал когда-то. Мне было двенадцать, и я прятался там от гувернантки. Она боялась темноты и не заходила под тисовый свод. А я сидел там часами и читал. Мне нравилось, что никто не может меня найти.

Он перевернул страницу. Я молчала. Он знал каждое дерево, каждый поворот. Он знал мой маршрут. Он знал, где я была.

— Плед не нашла? — спросил он. Голос был по-прежнему ровным, но в нём появилась какая-то новая нота. Не насмешка. Любопытство.

Внутри что-то оборвалось. Откуда он знает? Откуда он знает про плед? Я сидела, сжимая край стола, и смотрела на него. Он перевернул ещё одну страницу. Медленно. Спокойно. Как будто у него было всё время мира.

— Я не искала плед, — сказала я.

— Конечно. — Он оторвал взгляд от книги. Посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом. В его глазах плясали отблески каминного огня. — Ты просто гуляла. Дышала воздухом. Любовалась дубами. Они красивые в это время года, правда? Голые, чёрные. Как скелеты. Мне всегда нравились деревья зимой. Они честные. Не притворяются живыми.

— Ты следишь за мной.

— Я забочусь о том, что мне принадлежит. — Он отпил глоток. — Разве это не естественно? Ты бы оставила без присмотра редкую книгу? Ценный артефакт? Уникальный ингредиент для зелья?

— Я не книга.

— Нет. — Он чуть улыбнулся, и от этой улыбки у меня по спине пробежал холодок. — Ты гораздо ценнее. Книгу можно переписать. Артефакт — воссоздать. Ингредиент — купить заново. А тебя... тебя я не смогу заменить. — Он сделал паузу. — Поэтому я слежу. Поэтому я знаю, где ты была и что ты делала. Поэтому я знаю, что ты нашла старый тренировочный зал в восточном крыле.

Я замерла. Он знал. Он знал и про зал. Он знал всё. И он смотрел на меня — не угрожающе, нет. С интересом. С хищным, холодным интересом, от которого кровь стыла в жилах.

— Давно ты меня нашёл? — спросила я.

— Сразу. — Он поставил бокал на столик. — Ты думала, что идёшь туда одна. Что никто не знает. Но в Мэноре нет мест, о которых я не знаю. Я здесь вырос. Я знаю каждую трещину в каждой стене. Я знаю каждую тайную комнату, каждый заброшенный зал. И когда ты толкнула дверь в восточном крыле, я уже был там. Не физически — ментально. Дом сказал мне.

— Дом сказал тебе, — повторила я. Это звучало как бред. Но в его устах — как нечто само собой разумеющееся.

— Мэнор — это не просто дом, Грейнджер. Это живой организм. Он помнит всё, что происходит в его стенах. И он служит своим хозяевам. А ты... ты гостья. Ценная, важная, но гостья. И дом докладывает мне о каждом твоём шаге. — Он откинулся в кресле, взял бокал, покрутил в пальцах. — Ты была в зале около часа. Ты начала с простых заклинаний — Экспеллиармус, Ступефай, Протего. Потом перешла к более сложным. А потом... — он сделал паузу, и его глаза блеснули, — ты попробовала кое-что ещё.

Ланцетос. Я сглотнула. Он знал. Он знал всё.

— Откуда... — начала я, но он перебил:

— Дом сказал мне. — Он отпил глоток. — И я впечатлён. Ланцетос — не самое простое заклинание. Оно требует точности, контроля и... определённого настроя. Ты справилась.

Я смотрела на него. Он хвалил меня. Он хвалил меня за то, что я тренировалась убивать. И от этой похвалы у меня внутри всё переворачивалось. Не от отвращения. От чего-то другого. От того, что его одобрение — холодное, расчётливое, хищное — значило для меня больше, чем я хотела признавать.

— Что тебе нужно? — спросила я. — Зачем ты рассказываешь мне это?

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Всё, что ты делаешь, — я вижу. Всё, что ты чувствуешь, — я знаю. Всё, что ты думаешь, — я могу угадать. Ты не спрячешься от меня. Ни в парке, ни в библиотеке, ни в своей комнате. Ты — моя. И чем быстрее ты это примешь, тем легче будет нам обоим.

Я молчала. Он говорил это так спокойно, так уверенно. И самое страшное — он был прав. Я не могла спрятаться. Я не могла сбежать. Я была заперта в этом доме, и дом был на его стороне.

— Плед, — сказала я наконец. — Ты признаёшь, что он был?

Он усмехнулся. Не зло. Скорее, снисходительно. Как взрослый усмехается над ребёнком, который всё ещё верит в сказки.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что он был. Ты оставлял его для меня. Каждое утро. В январе.

— В январе, — повторил он. — Интересный месяц. Много всего произошло в январе, правда? Ты помнишь, что именно?

Он отставил бокал. Поднялся — медленно, плавно, как хищник, который больше не хочет притворяться спящим. Подошёл к моему столу. Остановился напротив. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах огневиски и его парфюма — холодного, с нотками дерева и дыма. Я чувствовала тепло его тела, видел, как вздымается и опускается его грудь, как бьётся жилка на шее. Он был живым. Настоящим.

— Расскажи мне, — сказал он. Голос стал тише, но в нём появилась какая-то вибрация, какая-то низкая, обволакивающая нота. — Расскажи, что ты помнишь. Я хочу услышать. Хочу понять, как ты видишь то, что между нами было.

Между нами. Он сказал «между нами». Это было признание — такое же тонкое, неуловимое, как его улыбка. Я подняла глаза. Он смотрел на меня — не холодно, не насмешливо, с интересом.

— Я помню всё, — сказала я. Голос дрогнул. — Плед. Записку. Веточку лаванды. Твои слова в Лондоне. «Я не знаю, как по-другому». Твой взгляд — последний день месяца. Ты смотрел на меня так, будто я была... твоей. Не по контракту. По чему-то другому.

— По чему? — прошептал он.

— По праву. По крови. По тому, что глубже любых документов.

Он молчал. Просто смотрел на меня. В его глазах что-то было — не тьма, не холод. Что-то живое. Что-то, что он прятал за всеми этими слоями жестокости.

— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, всё это было. Плед, записка, Лондон, взгляд. Допустим, я действительно чувствовал то, что ты видела. Что это меняет?

Я открыла рот — и закрыла. Что это меняет? Действительно. Если всё это было правдой — почему он это отрицает? Если всё это было ложью — зачем он это делал?

— Я не понимаю тебя, — сказала я.

— Ты и не должна. — Он наклонился, опираясь руками о стол. Его лицо оказалось совсем близко. Я видела каждую ресницу, каждую тонкую морщинку в уголках глаз. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. — Ты должна просто быть здесь. Делать свою работу. Не задавать лишних вопросов.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть. — Он чуть склонил голову. — Ты хочешь определённости. Чётких границ. «Да, это было» или «Нет, этого не было». Но жизнь — не учебник, Грейнджер. В ней нет правильных ответов. Есть только... игра. И мы оба в ней участвуем.

— Кто выигрывает?

— Пока — я. — Он улыбнулся — той самой хищной улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание. — Но ты учишься. Быстро учишься. И это... интригует.

Он выпрямился. Взял свой бокал. Направился к двери. У порога остановился.

— Завтра воскресенье. У тебя выходной. Отдохни. Погуляй в парке. Может, плед появится снова. Кто знает. Или, может быть, ты найдёшь что-то другое. Что-то... более интересное.

— Ты будешь следить?

Он обернулся. Посмотрел на меня через плечо.

— Я всегда слежу, Грейнджер. Это часть игры. Разве тебе не нравится?

И вышел. Я сидела за столом. Смотрела на дверь. В висках стучало. Внутри — ярость. И боль. И что-то ещё, чему я не могла дать названия. Что-то запретное, постыдное. Он признал это. Он почти признал, что всё было — и плед, и записка, и взгляд. Но тут же превратил это в оружие. «Что это меняет?» — спросил он. И я не нашлась с ответом. Потому что ответа не было. Ничего не меняет. Он всё равно играет со мной. Он всё равно заставляет меня сомневаться в себе. И то, что он признал плед, — это не шаг к примирению. Это новый ход в игре. Более тонкий. Более жестокий. Он дал мне надежду — чтобы посмотреть, что я с ней сделаю. Я взяла перо. Достала свой тайный пергамент. Записала:

«День 3. Суббота. Он признал, что плед был. Он назвал это игрой. Он сказал, что я быстро учусь. Он спросил: "Разве тебе не нравится?" Я не знаю ответа. Может быть, в том и дело. Может быть, мне начинает нравиться.»

——— Воскресенье. День, когда Мэнор затихал. Люциус уезжал в Министерство — даже по выходным у него находились дела. Нарцисса запиралась в оранжерее или малой гостиной с книгой и чаем. Драко... Драко мог быть где угодно. Раньше, в январе, он приходил в библиотеку. Садился напротив. Читал. Иногда заговаривал со мной — холодно, отстранённо, но всё же. Теперь я не знала, чего ждать. Я сидела за своим столом с самого утра. За окнами серело — обычный февральский день, ни солнца, ни дождя, только серое небо, нависшее над парком, как тяжёлое одеяло. Свечи горели ровно. Тишина стояла такая глубокая, что я слышала, как потрескивают дрова в камине и как скрипит моё перо по пергаменту. Я работала. После вчерашнего разговора с ним я почти не спала. Его слова крутились в голове, как заезженная пластинка: «Это игра. Разве тебе не нравится?» Я не знала ответа. Не хотела знать. Поэтому я сделала то, что всегда делала, когда реальность становилась невыносимой, — ушла в работу. В цифры, в даты, в схемы. В то, что можно потрогать, проверить, доказать. Я перебирала старые отчёты Министерства — те, что Люциус дал мне в первый месяц. Три года финансовой истории ближнего круга Малфоев. Я знала их почти наизусть, но сегодня решила посмотреть свежим взглядом. Не на Гривза — на Стоуна. Эдгар Стоун, старший следователь аврората, доверенное лицо Дирка Кресвелла. Мы знали, что он связан с Гривзом — переводы, встречи, общие дела. Но прямых доказательств не было. Все следы вели в аврорат, куда у меня не было доступа. Стоун был осторожен. Стоун не оставлял улик. Но у каждого есть слабость. Я перебирала банковские выписки, списки транзакций, налоговые отчёты. Маггловские банки, магические счета, подставные компании. Я искала то, что не складывалось. То, что не имело смысла. То, что кто-то пытался спрятать. И нашла. Это была компания «Эклипс Индастриз» — зарегистрированная в Лондоне, на маггловское имя. Уставной капитал — минимальный. Деятельность — «консультационные услуги». Никаких клиентов, никаких контрактов, никаких следов реальной работы. Пустышка. Такие создают, чтобы провести деньги из одного места в другое и не оставить следов. Я проверила даты. Компания зарегистрирована три года назад. За несколько месяцев до того, как начались странные переводы между счетами Гривза и Стоуна. Я проверила владельца — некий Артур Харрис, маггл, проживающий в Бирмингеме. Я пробила его имя по маггловским базам — Малфои имели доступ к некоторым из них через своих поверенных. Артур Харрис существовал. Но он умер за два года до того, как была зарегистрирована компания. Кто-то использовал имя покойника. Кто-то, кто знал маггловские законы. Кто-то, кто имел доступ к маггловским документам. Кто-то из аврората — потому что авроры часто работали с маггловским миром и знали, как в нём прятать следы. Стоун. Я сидела, глядя на пергамент. Сердце колотилось где-то в горле. Это было оно. Доказательство. Связь Стоуна с подставной компанией, через которую шли деньги от Гривза к Кресвеллу. Если я смогу доказать, что «Эклипс Индастриз» управлялась Стоуном... Я схватила перо. Записала всё — название компании, регистрационный номер, имя покойного владельца, даты, суммы, предполагаемую связь. Писала быстро, боясь, что мысли исчезнут, что кто-то войдёт и помешает, что он снова сотрёт мои записи прежде, чем я закончу. Но он не приходил. Я дописала. Перечитала. Всё сходилось. Это была та самая ниточка, которую я искала неделями. Та самая зацепка, которая могла вывести нас на весь заговор. Я достала свой тайный пергамент — тот, что прятала под подушкой. Переписала всё туда. Оригинал спрятала в ящик стола, под ложное дно, которое обнаружила случайно в первую неделю. Тайный пергамент убрала в карман платья. Если он найдёт записи здесь — у меня будет копия. Если он обыщет мою комнату — я буду носить доказательства с собой. Я не знала, работает ли он сегодня. Не знала, следит ли за мной сейчас. Но я знала: если он увидит эти записи, он их уничтожит. Как уничтожил предыдущие. Как уничтожал всё, что давало мне опору. Но сегодня — сегодня я была на шаг впереди. Сегодня я победила. Я откинулась на спинку стула. Потёрла глаза. Они горели — я не спала, не ела, только работала. Но внутри было странное, почти забытое чувство. Удовлетворение. Я сделала это. Я нашла то, что он не смог спрятать. Я доказала самой себе, что всё ещё могу. Что мой ум всё ещё работает. Что я всё ещё Гермиона Грейнджер. Драко не пришёл. Ни утром, ни днём. Я не знала, радоваться этому или бояться. Может, он был занят. Может, давал мне передышку. А может — ждал. Наблюдал из тени, как я радуюсь своей находке, чтобы потом одним движением уничтожить всё. Я не знала. Но сегодня — сегодня у меня было оружие. И я собиралась его сохранить. Вечером я вышла из библиотеки. В кармане платья лежал тайный пергамент — свёрнутый в трубочку, перевязанный ниткой. Я собиралась отнести его в комнату, спрятать под подушку. Я никуда не спешила. В воскресенье Мэнор был тих. Голоса я услышала из-за угла. Мужские. Громкие. Один — его. Второй — Забини. Дверь малой гостиной была приоткрыта. Я замедлила шаг. Остановилась. Сама не знаю зачем. В гостиной горел камин. Отблески пламени плясали на стене коридора — золотистые, длинные. Пахло огневиски. Звенели бокалы.

— ...нет, ты послушай, — голос Забини, расслабленный, пьяный. — Я серьёзно. Ты гений. Я бы никогда не додумался.

— В этом и разница между нами, Блейз, — ответил Драко. Лениво, довольно. — Ты действуешь прямо. А я предпочитаю более тонкие методы.

— Тонкие методы, — хмыкнул Забини. — Ты называешь это тонкими методами? Ты методично... — неразборчиво, кажется, он отпил, — уже которую неделю. Она скоро начнёт сомневаться в собственном имени.

Смех. Его смех — короткий, сухой.

— Она умна. Умнее, чем я ожидал. Но это делает всё... интереснее.

— И как долго ты планируешь?..

— Пока не надоест. Посмотрим, что наступит раньше.

Я стояла, прижавшись спиной к стене. Кто — она? Дафна? Какая-то женщина из Министерства? Я не знала. Знала только, что не должна здесь находиться. Но ноги не двигались.

— А знаешь, что самое забавное? — голос Драко стал тише, но отчётливее. — Она думает, что это всё по-настоящему. Плед, записки...

Забини перебил его смехом. Громким, искренним.

— А ты нет?

Пауза. Звякнул лёд о стекло.

— Это неважно. Чувства — это инструмент. Как и всё остальное. Она... полезна. Но она — грязнокровка, Блейз. Это не отношения. Это...

Я не расслышала последнего слова. Забини что-то сказал — кажется, пошутил, — и они оба засмеялись. Громко. Долго. Их голоса смешались, стали неразборчивыми. Я стояла в коридоре. Рука, сжимавшая пергамент в кармане, побелела. Плед. Записки. Он говорил о ком-то, кому оставлял плед и записки. О ком-то, кто думал, что это по-настоящему. О ком-то, кто был полезен. О ком-то, кто был грязнокровкой. В голове звенело. Пусто. Я не могла сложить куски в целое. Не сейчас. Может быть, позже. Может быть, ночью, когда я останусь одна и буду смотреть в потолок. Я развернулась и пошла прочь. Тихо. Бесшумно. Мимо портретов, мимо пятен крови на ковре. В комнату. Закрыла дверь. Прислонилась спиной. В кармане — пергамент. Мой. С доказательством. Я достала его. Посмотрела. Смяла. Бросила на пол. Опустилась на кровать. Легла, не раздеваясь. Уставилась в потолок. Я лежала в темноте и слушала тишину. Камин не горел — Типси то ли забыла, то ли не пришла. В комнате было холодно, но я не замечала. Я лежала поверх одеяла, не раздеваясь, и смотрела в потолок. Лепнина, ангелы, виноградные гроздья — всё то же самое, что и вчера, и месяц назад, и два. Только теперь я смотрела на них и не узнавала. Будто видела впервые. Будто это был не мой потолок. В голове крутились слова. Те, что я услышала в коридоре. Вернее, те, что я не дослушала. Вернее, те, что я не поняла. «Она думает, что это всё по-настоящему». «Плед, записки». «Грязнокровка». «Полезна». «Собственность». Они крутились, сталкивались, рассыпались на осколки. Я пыталась собрать их в целое — и не могла. О ком он говорил? О ком-то, кому оставлял плед. О ком-то, кому писал записки. О ком-то, кто был грязнокровкой. Кто это? Я не знала никакой другой грязнокровки в Мэноре. Здесь была только я. Но это не могла быть я. Плед оставлял он — Драко. Мне. Он признал это вчера. Записки писал он — Драко. Мне. Я помнила его почерк. В Лондоне он говорил со мной — о Теодоре Нотте, о предательстве, о том, что не знает, как по-другому. Это было со мной. Со мной. Но в гостиной он смеялся. С Забини. Называл это игрой. «Чувства — это инструмент». «Пока не надоест». «Я от неё избавлюсь». Я перевернулась на бок. Поджала ноги. Обхватила колени руками. В висках стучало. Внутри было пусто — не боль, не злость, просто пустота. Как будто кто-то вынул все внутренности и оставил только оболочку. Может, он говорил не обо мне. Может, была другая. До меня. Или параллельно со мной. Может, он кому-то ещё оставлял записки и признавался, что не знает, как по-другому. Может, я была не единственной. Может, я была одной из многих — игрушек, которые он ломал, а потом выбрасывал. Эта мысль должна была принести облегчение. Если он говорил не обо мне — значит, моё ещё не закончилось. Значит, я ещё не сломана. Но облегчения не было. Было что-то другое. Что-то холодное и липкое. Что-то, что сжимало горло и не давало дышать. Я не знала, о ком он говорил. Может, обо мне. Может, нет. Может, всё, что было в январе, — правда. Может, всё это — игра. Может, я никогда не узнаю. Я закрыла глаза. Перед внутренним взором — его лицо. То, что было вчера, в библиотеке. Близко. Слишком близко. Его голос: «Допустим, всё это было. Что это меняет?» И я не нашлась с ответом. Потому что ответа не было. Ничего не меняет. Даже если плед был настоящим. Даже если записка была настоящей. Даже если его взгляд в последний день января был настоящим. Это ничего не меняет. Потому что сегодня он сидит с Забини, пьёт огневиски и смеётся. Над кем-то. Может, надо мной. Я перевернулась на другой бок. Подушка была холодной. Я прижалась к ней щекой. Закрыла глаза. Завтра понедельник. Урок Нарциссы. Работа в библиотеке. Я продолжу. Я всегда продолжаю. Это единственное, что я умею, — продолжать. Даже когда не знаю, зачем. Даже когда не знаю, кто я. Даже когда не знаю, что правда, а что ложь. Я просто иду вперёд. Потому что остановиться — значит умереть. С этой мыслью я провалилась в сон. Тяжёлый, без сновидений, но не пустой. Там, во сне, кто-то смеялся — и я не знала, надо мной или нет. ——— Малая гостиная встретила меня теплом и светом. Камин горел ярко, отбрасывая золотистые блики на стены, обитые светлым шёлком. Нарцисса уже сидела в своём кресле у окна — чайный сервиз на столике, вазочка с печеньем, тонкий фарфор, серебряные ложечки. Всё как всегда. Только она сама сегодня была другой. Я заметила это сразу, как вошла: она смотрела в окно, и взгляд её был где-то далеко — не в парке, не в розарии, а где-то глубоко внутри, куда мне не было доступа.

— Доброе утро, мисс Грейнджер. Садитесь. Чай?

— Да, спасибо, мадам.

Я села в кресло напротив. Нарцисса налила чай — с бергамотом, как я любила. Подвинула чашку. Я взяла её, сделала глоток. Горячий. Ароматный. Почти успокаивающий. Почти.

— Сегодня мы поговорим о том, как отвечать на оскорбления, — начала она. Голос был ровным, но в нём звучала какая-то задумчивость, которую я не слышала раньше. — Это сложнее, чем кажется. Особенно для женщины в вашем положении.

Я молча кивнула. Она отпила чай и продолжила:

— Оскорбление — это проверка. Вам бросают слово, как перчатку, и ждут, что вы поднимете её. Ждут, что вы начнёте оправдываться, доказывать, спорить. В этом ловушка: тот, кто оправдывается, уже проиграл. Он признаёт, что слова противника имеют вес. Что они задевают. Что они важны.

Она поставила чашку на блюдце. Чуть поправила складку на скатерти — единственный жест, выдававший, что она не так спокойна, как кажется.

— Если вас называют грязнокровкой — вы не оправдываетесь. Не кричите, не плачете, не доказываете, что это не так. Вы смотрите на человека так, будто он — насекомое. Жужжит что-то под ногами — стоит ли на это отвлекаться? Молчание — самое страшное оружие. Оно обесценивает удар.

Я слушала. В голове крутились его слова: «Ты просто ошиблась». «Твоя память тебя подводит». «Ты придумала целую историю». Он не называл меня грязнокровкой — ему это было не нужно. У него были другие слова. Холодные, точные, продуманные. Каждое било в цель. Каждое заставляло сомневаться. Молчание — оружие. Может, мне стоило молчать? Может, если я перестану спорить, кричать, доказывать — он потеряет интерес? Может, игра закончится, когда я перестану в неё играть?

— Мисс Грейнджер? — Нарцисса смотрела на меня. — Вы сегодня особенно задумчивы.

— Простите, мадам. Я просто... осмысливаю.

— Это хорошо. — Она чуть наклонила голову. — Но не всё нужно осмысливать. Иногда нужно просто принять и идти дальше.

Я подняла глаза. Она смотрела на меня — не холодно, не оценивающе. С пониманием. С тем самым выражением, которое я видела у неё всё чаще в последнее время. Будто она знала что-то, чего не говорила. Урок продолжался. Она учила меня, как отвечать на колкости за столом, как игнорировать шёпот за спиной, как держать спину, когда хочется сжаться в комок. Я слушала, запоминала, впитывала. Но мысли были далеко. Вчерашний вечер. Голоса в гостиной. Его смех. Слова, которые я не дослушала. После урока Нарцисса не отпустила меня сразу.

— Задержитесь, — сказала она. — Я хочу рассказать вам кое-что.

Я села обратно в кресло. Она взяла чашку, сделала глоток. Посмотрела в окно — на серый парк, на голые деревья, на пустую скамейку вдалеке.

— Когда я была моложе, — начала она, — у меня была компаньонка. Девушка из обедневшей чистокровной семьи. Её звали Арабелла. Она была... живой. Смеялась, шутила, верила в лучшее. И когда мы вместе оказались в этом доме — она думала, что сможет сохранить себя. Что правила Малфоев её не коснутся. Что любовь — или то, что она принимала за любовь, — защитит её.

Она замолчала. Я ждала.

— Она ошиблась, — сказала Нарцисса. — Правила касаются всех. А любовь... любовь не защищает. Особенно здесь. Она уехала через полтора года. Вышла замуж за какого-то клерка из Министерства. Я иногда получаю от неё письма на Рождество. Она пишет, что счастлива. Но я помню её глаза, когда она уезжала. Это были глаза человека, который проиграл.

Она перевела взгляд на меня.

— Я рассказываю вам это не для того, чтобы напугать. Я рассказываю, чтобы вы поняли: вы не первая. Многие проходили через это. Многие ломались. Но некоторые — выживали. И знаете, что их отличало?

— Что?

— Они принимали правила игры. Не соглашались с ними — но принимали. Они переставали бороться с системой и начинали использовать её. Изнутри. Медленно. Терпеливо. — Она чуть улыбнулась — едва заметно. — Это не плохо и не хорошо. Это просто выживание.

Я смотрела на неё. Впервые — не как на холодную аристократку, не как на жену Люциуса Малфоя, не как на мать Драко. Как на женщину. Которая понимала. Которая прошла через то же, через что проходила я сейчас.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросила я тихо.

— Потому что вы стоите на том же пути, — ответила она. — И я хочу, чтобы вы знали: вы не одна. Вы не первая. И вы не сломаетесь. Такие, как мы, не ломаются. Мы гнёмся — и выпрямляемся снова.

Она встала. Урок был окончен. Я тоже встала и направилась к двери.

— Мисс Грейнджер, — позвала она.

Я обернулась.

— Молчание — действительно оружие. Но не единственное. Иногда нужно говорить. Главное — знать, когда и что.

Я кивнула и вышла. В коридоре я остановилась. Прислонилась к стене. Её слова всё ещё звучали во мне. «Они принимали правила игры. Не соглашались с ними — но принимали. Это просто выживание». Я думала: она понимает. Она действительно понимает. И от этого было немного легче. Совсем немного — но легче. Весь день после урока я просидела в библиотеке. Слова Нарциссы не выходили из головы. «Они принимали правила игры. Не соглашались с ними — но принимали». Я думала об этом, перебирая документы. Думала, когда обедала — одна, за своим столом, потому что Люциус уехал, а Драко не появлялся. Думала, когда вечером зажгла свечи и разложила перед собой новые отчёты. Принять правила игры. Не его правила — он не устанавливал их, он лишь пользовался ими. Правила этого дома, этой семьи, этого мира. Мира, где магглорождённая — вещь. Где контракт важнее чувств. Где слабость наказывается, а сила вознаграждается. Где ты либо становишься частью системы, либо ломаешься. Я не хотела ломаться. Я работала. Перебирала старые налоговые отчёты «Эклипс Индастриз» — компании-пустышки, которую я нашла вчера. Искала хоть какую-то зацепку, связывающую её со Стоуном. Что-то, что можно предъявить Люциусу. Что-то неопровержимое. Цифры, даты, подписи — всё расплывалось перед глазами после бессонной ночи. Но я заставляла себя смотреть, сравнивать, анализировать. Арабелла. Компаньонка Нарциссы. Я думала о ней — о девушке, которая верила, что любовь её защитит. Которая уехала через полтора года с глазами человека, проигравшего всё. Нарцисса рассказывала о ней с грустью — с той холодной, сдержанной грустью, на какую была способна. Предупреждала меня. Или просто делилась тем, что знала. Я не хотела стать Арабеллой. Я не хотела через полтора года писать кому-то письма на Рождество с фальшивым «я счастлива». Я не хотела, чтобы обо мне вспоминали с жалостью. Я хотела выжить — но не так. Не ценой поражения. Не ценой бегства. Я хотела остаться и победить. Но как? Как победить того, кто всегда на шаг впереди? Кто знает каждый мой шаг? Кто стирает мои записи и заставляет сомневаться в собственной памяти? Я не знала. Пока не знала. Дверь открылась. Я подняла глаза — и сердце пропустило удар. Он стоял на пороге. Драко. В тёмно-сером костюме — маггловском, дорогом, сидящем на нём так, будто он в нём родился. Белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута. Ни галстука, ни мантии. Он был похож на хищника, который только что вернулся с охоты — расслабленный, но всё ещё опасный. В одной руке — кожаная папка, в другой — неизменный бокал с огневиски. Он прошёл к своему креслу у камина. Сел. Закинул ногу на ногу. Открыл папку. Молчал. Я смотрела на него и думала: что ему нужно? Почему он здесь? После вчерашнего — после того, что я слышала в гостиной, — он приходит сюда как ни в чём не бывало?

— Ты работаешь, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— Да.

— Над чем?

Я колебалась секунду. Меньше. Если он знает про зал, про парк, про каждый мой шаг — он, скорее всего, уже знает и про «Эклипс Индастриз». Скрывать бессмысленно. Но и выкладывать всё — тоже.

— Над старой компанией, — сказала я. — «Эклипс Индастриз». Она связана со Стоуном.

Он поднял бровь. Отложил папку. Сделал глоток огневиски.

— «Эклипс Индастриз», — повторил он. — Зарегистрирована на маггловское имя. Пустышка. Использовалась для перевода денег от Гривза к Стоуну, а от Стоуна — выше. Ты это нашла?

— Да.

— Сама?

— Сама.

Он кивнул. Медленно. В его глазах блеснуло что-то — может, одобрение. Может, просто интерес.

— Хорошо. Очень хорошо. Я же говорил: ты умна.

Я не ответила. Смотрела на него. Он смотрел на меня. Тишина растягивалась, становилась плотной.

— Ты вчера проходила мимо гостиной, — сказал он вдруг.

Я замерла. Внутри всё сжалось.

— Я не...

— Не лги. Я видел тебя. Ты стояла в коридоре, прижавшись к стене. Слушала.

Я молчала. Он знал. Он всегда всё знал.

— Что ты слышала? — спросил он. Голос был спокойным, но в нём появилась какая-то новая нота. Не угроза. Любопытство.

— Ничего.

— Ничего, — повторил он. — Совсем ничего?

— Разговор двух пьяных мужчин. Сложно было разобрать.

Он усмехнулся. Не зло. Скорее, удовлетворённо. Как будто я прошла какой-то тест.

— Врёшь. Но врёшь хорошо. Молодец. — Он отпил ещё глоток. — Нарцисса учит тебя. Я вижу. Ты стала... сдержаннее.

— Это плохо?

— Это интересно. — Он поставил бокал на столик. Поднялся. Подошёл к моему столу — медленно, плавно, как хищник, который не нуждается в спешке. Остановился напротив. Близко. Слишком близко. — Знаешь, что я думаю?

Я подняла глаза. Он смотрел на меня сверху вниз. Свет камина играл на его лице — острые скулы, бледная кожа, серебристые волосы, падающие на лоб. Серые глаза — не холодные, не пустые, а полные чего-то живого, опасного, манящего. Он был красив. Пугающе красив. И он знал это.

— Я думаю, — сказал он тихо, — что ты начинаешь понимать правила игры. Ты перестаёшь кричать. Перестаёшь спорить. Ты слушаешь. Наблюдаешь. Делаешь выводы. И это... интригует.

Он протянул руку. Коснулся пряди моих волос — той, что выбилась из причёски. Провёл пальцами по ней. Медленно. Почти ласково. Я не отшатнулась. Не могла. Просто сидела, чувствуя, как от его прикосновения по коже бегут мурашки.

— Ты красивая, — сказал он. — Я говорил это раньше. На приёме. Помнишь?

— Помню.

— Я тогда ударил тебя. За то, что позволила Эйвери прикоснуться к себе. А потом сказал, что ты красивая. Ты думала об этом? О том, почему я это сделал?

— Думала.

— И?

Я смотрела в его глаза. В них не было насмешки. Был интерес. Настоящий, живой, хищный интерес. Он хотел знать, что я думаю. Хотел понять, как работает мой мозг. Не для того, чтобы сломать — сейчас, в этот момент, — а потому что это действительно его интересовало.

— Ты хотел показать мне моё место, — сказала я. — И одновременно — показать, что это место рядом с тобой. Что я твоя. Что никто не имеет права трогать меня, кроме тебя. Это был урок.

— Урок, — повторил он. — Да. Ты хорошо его усвоила.

Он отпустил мои волосы. Но не отошёл. Стоял рядом — высокий, опасный, прекрасный. От него пахло огневиски и парфюмом — холодным, с нотками дерева и дыма. Я чувствовала тепло его тела. Видела, как вздымается и опускается его грудь. Как бьётся жилка на шее.

— Ты меняешься, — сказал он. — Я не знаю, замечаешь ли ты это. Но я — да. И это... забавно.

— Забавно, — повторила я.

— Забавно, — подтвердил он. — Ты пришла сюда сломленной. Пустой. Готовой подписать что угодно, лишь бы выжить. А теперь... теперь ты сидишь здесь и смотришь на меня так, будто мы равны.

— А мы не равны?

— Нет. — Он чуть улыбнулся. — Но ты начинаешь в это верить. И это делает игру интереснее.

Он развернулся. Взял свою папку. Направился к двери. У порога остановился.

— Завтра вторник. У меня дела в Лондоне. Я возьму тебя с собой. Будь готова к девяти.

И вышел. Я осталась сидеть за столом. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри — странное чувство. Не страх. Не злость. Что-то другое. Что-то, чему я не могла дать названия. Он вёл себя так, будто вчерашнего разговора с Забини не было. Будто не он смеялся над кем-то, кто «думает, что это всё по-настоящему». Будто не он говорил, что избавится от меня, когда я перестану быть полезной. Или это было не обо мне? Или это было обо мне, но он не знал, что я слышала? Или он знал — и сейчас играл ещё более тонко, ещё более жестоко? Я не знала. Я уже ничего не знала. Но завтра — Лондон. Завтра я снова буду с ним. И, может быть, узнаю больше. ——— Я пришла в библиотеку рано, сразу после завтрака. Драко не было — он, кажется, уехал куда-то с утра пораньше, и за столом царило обычное воскресное затишье: Люциус с газетой, Нарцисса с чаем, я со своими мыслями. Мысли были тревожными. Вчерашняя находка не давала покоя. «Эклипс Индастриз» — компания-пустышка, зарегистрированная на мёртвого маггла. Связь со Стоуном. Я записала всё в тайный пергамент — название, регистрационный номер, имя покойного владельца, даты, суммы. Я помнила, как писала это. Помнила, как прятала пергамент под подушку. Сегодня я хотела перепроверить данные. Сверить с другими документами. Убедиться, что всё сходится. Я села за стол. Разложила бумаги. Отчёты Стоуна за последние полгода, банковские выписки, списки транзакций. Я искала название «Эклипс Индастриз». И не находила. Его не было. Я перебрала все документы. Один за другим. Дважды. Трижды. Никакой «Эклипс Индастриз». Вместо неё — другая компания. «Меридиан Консалтинг». Зарегистрирована на другое имя. С другими датами. С другими цифрами. Я сидела, глядя на пергамент. В висках стучало. Этого не могло быть. Я знала, что нашла «Эклипс». Я знала, что записала это. Я помнила каждую деталь. Но здесь, в этих документах, её не было. Будто она никогда не существовала. Он. Это он. Он снова подменил документы. Снова стёр мои записи. Снова заставил меня сомневаться в том, что я видела своими глазами. Я вскочила. Почти побежала в свою комнату. Тайный пергамент — он должен быть там. Под подушкой. Я точно помнила, что положила его туда вчера вечером. Я зашла в комнату, подошла к кровати, сунула руку под подушку. Пусто. Я отдёрнула одеяло. Перетряхнула простыни. Опустилась на колени и заглянула под кровать. Ничего. Никакого пергамента. Никаких записей. Никаких доказательств. Я села на пол. Прислонилась спиной к кровати. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Я пыталась вспомнить — может, я перепрятала его? Может, положила в другое место? Может, он в ящике стола? В шкафу? В библиотеке? Но я знала. Я знала, что положила его под подушку. И его там не было. Он нашёл его. Он всегда всё находит. Он знает про зал, про парк, про каждый мой шаг. И про тайный пергамент он тоже знал. Знал с самого начала. Ждал, когда я испишу его достаточно, чтобы одним движением уничтожить всё. Я открыла глаза. Посмотрела на свои руки. Они дрожали. Я сжала их в кулаки. Боль отрезвляла. Я вернулась в библиотеку. Села за стол. Разложила документы. Попыталась работать. Но цифры не сходились. Даты путались. Я смотрела на пергаменты и не видела ничего — только его лицо, его холодную улыбку, его глаза, полные хищного удовлетворения. Он играл со мной. Он всегда играл. И я не знала, как долго ещё смогу продержаться. Типси ворвалась в библиотеку, когда я сидела, опустив голову на руки, и пыталась собрать мысли в кучу.

— Мисс! Мисс, скорее! Хозяин Драко велел собираться! Через час выезжаете в Лондон!

Я подняла голову. Типси стояла в дверях, запыхавшаяся, с горящими глазами. В руках она держала что-то большое, упакованное в ткань.

— Что это?

— Платье, мисс! Хозяин Драко прислал. Сказал — сегодня мисс должна выглядеть особенно. Типси поможет. Скорее, скорее!

Она буквально потащила меня в комнату. Я не сопротивлялась. После сегодняшнего утра — исчезнувшие записи, пропавший пергамент, ощущение, что земля уходит из-под ног, — у меня не было сил спорить. Если он хочет везти меня в Лондон — пусть. Если хочет нарядить, как куклу, — пусть. Мне всё равно. Почти. В комнате Типси развернула ткань. Я замерла. Платье было тёмно-зелёным. Цвета бутылочного стекла. Цвета хвои. Цвета его галстука на том приёме, где он впервые посмотрел на меня — не как на вещь, а как на... кого? Я не знала. Но помнила этот цвет. Шёлк струился, переливался при каждом движении. Длинные рукава, глубокий вырез на спине, юбка, ниспадающая мягкими складками до самого пола. Никаких украшений — только ткань. Дорогая. Безупречная.

— Откуда это?

— Хозяин Драко заказал, — прошептала Типси. — Ещё неделю назад. Сказал — для особого случая. Типси не знала, для какого. Но, кажется, сегодня тот самый случай.

Я провела пальцами по шёлку. Холодный. Гладкий. Живой. Он заказал это неделю назад. Когда уже стирал мои записи. Когда уже заставлял меня сомневаться в собственной памяти. Когда играл со мной, как кошка с мышью. И одновременно — заказывал для меня платье. Типси колдовала надо мной целый час. Ванна с маслами — лаванда, роза, что-то ещё, от чего кожа стала мягкой и начала светиться. Волосы — она вымыла их, высушила, уложила в сложную причёску. Локоны спадали на плечи, несколько прядей были заколоты на затылке, открывая шею. Макияж — тени с золотистым отливом, тушь в несколько слоёв, блеск на губы, неяркий, но свежий. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Из зеркала смотрела женщина, которую я никогда не видела. Холодная. Красивая. Опасная.

— Украшения, мисс, — Типси открыла бархатную шкатулку.

Изумруды. Серьги — длинные, тяжёлые, с крупными камнями, такими зелёными, что они казались почти чёрными. Браслет — тонкий, ажурный, с теми же камнями. Кольцо — массивный изумруд в окружении крошечных бриллиантов. Я никогда не видела этих украшений. Они не были похожи на фамильные драгоценности Малфоев, которые давала мне Нарцисса. Эти были новыми. Купленными. Для меня.

— Хозяин Драко прислал, — подтвердила Типси, заметив мой взгляд. — Сказал — они подойдут к платью.

Я надела серьги. Холодный металл коснулся шеи. Браслет защёлкнулся на запястье. Кольцо село на средний палец левой руки — как влитое. Я посмотрела на себя в зеркало в полный рост. Зелёный шёлк, изумруды, бледная кожа, волосы, уложенные волнами. Я выглядела как... как одна из них. Как чистокровная. Как Малфой.

— Мисс готова, — выдохнула Типси. — Хозяин ждёт в холле.

Я спустилась по лестнице, и каждый шаг отдавался эхом в пустом холле. Каблуки стучали по мрамору — размеренно, ритмично, как удары сердца. Он стоял у двери. Спиной ко мне. В тёмно-сером костюме — маггловском, дорогом, сидящем на нём так, будто он в нём родился. Белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута. Ни галстука, ни запонок, ни гербов. Только серебряная цепочка, уходящая в карман пиджака, и тонкий перстень на мизинце — фамильный, малфоевский, со змеёй, кусающей свой хвост. Услышав мои шаги, он обернулся. Я видела, как что-то изменилось в его лице. На секунду — не больше. Но я заметила. Его взгляд скользнул по мне — по платью, по изумрудам, по открытой спине, по волосам. Медленно. Изучающе. Собственнически. Он ничего не сказал. Но его глаза сказали всё. «Ты моя. Ты красивая. Ты — то, что я хочу видеть».

— Ты готова, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— Ты прислал платье.

— И украшения. Тебе идёт зелёный.

— Цвет Малфоев.

— Цвет твоих глаз, — поправил он. — Когда ты злишься, они становятся темнее. Почти как эти изумруды.

Я не нашлась с ответом. Он протянул мне руку — не как хозяин собственности, а как мужчина женщине. Я вложила свою ладонь в его. Холодную. Твёрдую. Настоящую.

— Идём. Нас ждут.

У крыльца стоял автомобиль. Чёрный, блестящий, с тонированными стёклами. Тот самый, на котором мы ездили в Лондон в прошлый раз. Драко открыл передо мной дверцу. Я села. Он обошёл машину, сел за руль. Завёл двигатель.

— Куда мы едем?

— В Лондон.

— Это я поняла. Что мы там будем делать?

— Покупать. Смотреть. Обедать. — Он бросил на меня короткий взгляд. — Ты слишком бледная. Тебе нужен свежий воздух и новые впечатления.

— Нарцисса сказала?

— Я сам вижу. Ты не спишь, не ешь, работаешь на износ. Если ты заболеешь, ты перестанешь быть полезной. — Он вырулил на подъездную дорожку. — Я не могу этого допустить.

— Конечно. Ты заботишься о своей собственности.

Он усмехнулся. Бросил на меня ещё один взгляд — на этот раз дольше.

— Сегодня ты не моя собственность. Сегодня ты — моя спутница. Разница есть. Почувствуй её.

Я замолчала. Смотрела в окно на проплывающие мимо поля, на голые деревья, на серое февральское небо. В салоне пахло кожей и его парфюмом — холодным, с нотками дерева и дыма. Молчание между нами было плотным, но не давящим. Он вёл машину — уверенно, спокойно, одной рукой. Вторую положил на подлокотник между сиденьями. Его пальцы были совсем близко. Я смотрела на них и думала: если бы я сейчас протянула руку — что бы он сделал? Сжал бы её? Оттолкнул бы? Или просто сделал вид, что не заметил? Я не стала проверять. Но мысль осталась — тёплая и опасная. Лондон встретил нас шумом. Гудки машин, голоса прохожих, грохот поездов метро где-то под землёй. Драко припарковался на Кенсингтон-Хай-стрит — широкой улице, застроенной дорогими магазинами. Вышел. Открыл мне дверцу. Подал руку. Я взяла её и вышла на тротуар. Воздух был холодным, влажным, пах бензином и уличной едой. Я вдохнула полной грудью. Лондон. Я не была здесь с тех пор, как... с тех пор, как меня привезли в Мэнор. Три месяца. Вечность.

— Идём, — сказал он.

И мы пошли. Он вёл меня по улице, не держа за руку, но и не отпуская далеко. Я шла рядом — на полшага позади, как учила Нарцисса. «Спутница идёт слева от мужчины, чуть позади. Это не унижение — это этикет. Ты показываешь, что он ведёт, а ты следуешь. Но ты не слуга. Ты — украшение». Я чувствовала на себе взгляды прохожих. Женщины смотрели на Драко — высокого, светловолосого, в безупречном костюме. Мужчины смотрели на меня — и потом на него, с завистью или уважением. Мы были парой. Красивой, богатой, загадочной парой. Никто не знал, кто мы. Никто не знал, что я — грязнокровка, а он — мой хозяин. Для них мы были просто мужчиной и женщиной, которые идут по улице. Он завёл меня в первый бутик — маленький, с тёмными витринами и вывеской, которую я не успела прочитать. Внутри пахло духами и дорогой тканью. Продавщица — высокая, худая, в чёрном платье — подплыла к нам с профессиональной улыбкой.

— Мистер Малфой. Рада видеть вас снова. Чем могу помочь?

— Моей спутнице нужно пальто, — сказал он. — Кашемир. Тёмно-синее или чёрное. И шарф. И перчатки. Покажите лучшее.

— Конечно. Мадам, прошу за мной.

Меня усадили в кресло, принесли шампанское, начали показывать пальто. Одно за другим — кашемировые, шерстяные, с шёлковой подкладкой, с меховыми воротниками. Я смотрела на них и не знала, что выбрать. Я никогда не выбирала. В Мэноре всё было предопределено — Нарцисса заказывала платья, Типси приносила их, я надевала. А здесь я должна была решать сама. Драко стоял у окна, засунув руки в карманы, и наблюдал. Не вмешивался. Не комментировал. Просто смотрел. Я чувствовала его взгляд на себе — на моих пальцах, касающихся ткани, на моём лице, отражающемся в зеркале.

— Вот это, — сказала я наконец, указывая на тёмно-синее пальто с шёлковой подкладкой цвета слоновой кости.

— Прекрасный выбор, мадам, — продавщица улыбнулась. — Примерьте.

Я надела. Пальто село идеально — будто шили на меня. Я повернулась к зеркалу. Из зеркала смотрела женщина, которую я почти узнавала.

— Берём, — сказал Драко. — И шарф. И перчатки. И вон тот шёлковый платок.

— Я не просила платок.

— Он тебе понравился. Ты посмотрела на него дважды.

Я замолчала. Он был прав. Я действительно посмотрела — мельком, на секунду. Он заметил. Он всё замечал. Мы шли по Кенсингтону, и пакеты накапливались. Пальто, шарф, перчатки, платок — это был только первый магазин. Потом был обувной — он купил мне туфли, глядя на которые я не смогла сдержать вздоха. Чёрные, замшевые, на тонком каблуке. «К платью», — сказал он. «К какому?» — спросила я. «К тому, которое ты выберешь в следующем магазине». Потом был книжный. Старый, пыльный, с деревянными стеллажами и запахом времени. Я думала, мы зашли случайно, но он направился прямо к дальней полке и достал книгу в потёртом кожаном переплёте. Протянул мне.

— Что это?

— Посмотри.

Я открыла. «История чистокровных семей Британии». Первое издание. С гравюрами. С пометками на полях, сделанными чьей-то рукой — судя по почерку, рукой Малфоя. Я подняла глаза. Он смотрел на меня.

— Ты читала эту книгу в библиотеке. Я видел. Но то издание — третье, с купюрами. А это — первое. Там есть главы, которые изъяли позже. О крови, о магии, о том, что не принято обсуждать. Тебе будет интересно.

Я прижала книгу к груди. Она была тяжёлой. Настоящей.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул. Ничего не ответил. Но в его глазах что-то мелькнуло — быстро, почти незаметно. Удовлетворение. Ему нравилось это делать. Нравилось смотреть, как я получаю то, чего не ожидала. Как загораются мои глаза. Как я забываю о том, кто он, и вижу только то, что он даёт. Мы обедали в маленьком ресторане на Тёрлоу-стрит. Белые скатерти, серебряные приборы, свечи на столах, хотя был день. Он заказал для нас обоих — не спрашивая меня, но угадав. Рыба, белое вино, десерт с малиной. Я ела и думала: когда я в последний раз ела что-то настолько вкусное? Когда в последний раз сидела в ресторане с мужчиной, который смотрел на меня не как на вещь, а как на женщину?

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О том, что это похоже на свидание.

— Это и есть свидание.

Я замерла. Вилка застыла в воздухе.

— Что?

— Ты думала, я везу тебя в Лондон по делу? — Он отпил вина. — Дела я решаю утром. Днём я везу тебя по магазинам, покупаю тебе платья и книги и кормлю обедом. Как это называется?

— Я не знаю. Ты никогда...

— Я знаю. — Он поставил бокал. — Я не умею. Я говорил тебе. Но я учусь.

Я смотрела на него. На его лицо — острое, бледное, прекрасное. На его глаза — серые, в которых больше не было пустоты. Он говорил правду. Он действительно не умел. Но он пытался. По-своему. Криво. Через подарки, через контроль, через «сегодня ты не моя собственность, а моя спутница». Это было не извинение за вчерашнее. Это был новый ход в игре. Или не ход. Или что-то другое, чему я не могла дать названия.

— Ты запутываешь меня, — сказала я.

— Я знаю.

— Зачем?

— Потому что ты интересна мне, Грейнджер. — Он наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. Его лицо оказалось близко. Я чувствовала запах вина и его парфюма. Видела каждую ресницу, каждую тонкую морщинку в уголках глаз. — Ты умна. Ты сильна. Ты не сломалась там, где сломались бы многие. Ты смотришь на меня так, будто мы равны, — хотя мы не равны. И это... интригует.

— Это игра.

— Это всё игра. — Он чуть улыбнулся. — Но разве тебе не нравится?

Я не ответила. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то тёмное, запретное, постыдное. Он был прав. Мне нравилось. Нравилось сидеть с ним в ресторане. Нравилось, как он смотрел на меня. Нравилось, как его пальцы касались бокала — те самые пальцы, которые ударили меня, которые стирали мои записи, которые держали моё лицо и вытирали мои слёзы. Нравилось быть рядом с ним. Не его собственностью — его спутницей. Пусть на один день. Пусть играя.

— Нравится, — сказала я тихо. — Но это ничего не меняет.

— Меняет, — ответил он. — Всё меняет. Ты просто ещё не знаешь.

Мы вернулись, когда уже стемнело. Всю дорогу от Лондона до Мэнора я молчала. Драко тоже. Но это было другое молчание — не напряжённое, не враждебное. Скорее, задумчивое. Он вёл машину, одной рукой держа руль, второй — перебирая серебряную цепочку, уходящую в карман пиджака. Я смотрела в окно, но краем глаза видела его профиль — острый, бледный, подсвеченный огнями встречных машин. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня. Платье, изумруды, книжный магазин, его слова в ресторане: «Это и есть свидание». Я не знала, что с этим делать. Не знала, верить ли ему. Не знала, что будет завтра. Холл Мэнора встретил нас тишиной. Люциус и Нарцисса, видимо, уже ушли в свои комнаты. Свечи в настенных бра догорали, отбрасывая длинные тени на мраморный пол. Драко помог мне снять пальто — то самое, тёмно-синее, кашемировое, которое он купил сегодня. Его пальцы скользнули по моим плечам, задержались на секунду дольше, чем нужно, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от холода.

— Ты сегодня была... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...хорошей спутницей.

— Ты сегодня был хорошим спутником, — ответила я.

Он чуть усмехнулся. Убрал руки. Взял пакеты — те, что мы привезли из Лондона: платье, туфли, шарф, перчатки, платок, книга.

— Типси отнесёт их в твою комнату. Отдыхай.

— Я сама.

Он приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто отдал мне пакеты — наши пальцы соприкоснулись, и он задержал их на секунду дольше, чем требовалось. Затем развернулся и пошёл к лестнице. Я смотрела ему в спину — прямую, уверенную, в безупречно сидящем костюме. Он поднимался по ступеням — не спеша, как человек, который знает, что каждое его движение отслеживают. И, наверное, знал, что я смотрю. Я поднялась на свой этаж. Коридор был пуст и тих. Пакеты шуршали в моих руках. Я дошла до двери, толкнула её плечом и вошла в комнату. Внутри было темно — только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Типси ещё не разжигала камин. Я положила пакеты на кресло, зажгла свечи и остановилась посреди комнаты. Что-то было не так. Что-то не давало мне покоя — смутное, неоформленное чувство, как заноза под кожей. Пергамент. Тайный пергамент. Я всё ещё помнила, как искала его утром. Как перерыла всю комнату и не нашла. Как сидела на полу, прижавшись спиной к кровати, и думала, что схожу с ума. А потом пришла Типси, и начался этот день — платье, Лондон, магазины, ресторан, — и я почти забыла. Но теперь, когда я осталась одна, тревога вернулась. Я подошла к кровати. Сунула руку под подушку. Ничего. Откинула одеяло. Перетряхнула простыни. Ничего. Опустилась на колени, заглянула под кровать — только пыль и старая книга, которую я читала в первый месяц. Встала, подошла к столу. Выдвинула ящики — один за другим. Чернила, перья, чистые пергаменты, документы, которые я принесла из библиотеки. Тайного пергамента не было. Я проверила шкаф — между платьями. Проверила туалетный столик — за флаконами с духами. Проверила каминную полку, хотя знала, что не клала его туда. Пусто. Везде пусто. Я остановилась посреди комнаты. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Он был здесь. Мой тайный пергамент — единственное, что у меня было, единственное доказательство того, что я не сумасшедшая. Он исчез. Так же, как исчезали мои записи в библиотеке, как исчезала связь Гривза со швейцарским счётом, как исчезал плед со скамейки. Он забрал его. Драко. Он всегда всё забирал. Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Внутри закипала ярость — холодная, тёмная, опасная. Весь этот день — платье, изумруды, книжный магазин, «это и есть свидание» — был ложью. Отвлечением. Способом заставить меня забыть о том, что он снова меня обокрал. А я, как дура, поверила. Позволила себе расслабиться. Позволила себе наслаждаться его вниманием. Ярость захлестнула меня — горячая волна. Я резко развернулась, схватила с туалетного столика первый попавшийся флакон и швырнула его в стену. Хрусталь разбился вдребезги, по комнате разнёсся запах роз. Я схватила второй флакон — и замерла. Нельзя. Нельзя показывать, что я сломлена. Нельзя давать ему этого удовольствия. Я опустила руку. Поставила флакон на место. Сделала глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Я вытерла руки о платье. Развернулась и вышла в коридор. Я шла, не зная куда. Просто шла вперёд, переставляя ноги, чувствуя, как гулко стучит сердце. В библиотеку? Зачем? Моих записей там больше нет. В гостиную? Там пусто. В парк? Там темно и холодно. Я просто шла, и мои шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Я не заметила, как дошла до развилки. Один коридор вёл в восточное крыло, где был тренировочный зал. Второй — к лестнице, наверх, в его крыло. Я остановилась. У двери в мою комнату кто-то стоял. Сердце пропустило удар. В полумраке коридора я разглядела фигуру — высокую, стройную, прислонившуюся плечом к стене. Серебристые волосы блеснули в свете догорающих свечей. Драко. Он ждал меня. Скрестив руки на груди, засунув одну ногу за другую — расслабленный, уверенный, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.

— Ты что-то ищешь? — спросил он. Голос ровный, спокойный.

Я замерла на месте. Руки сжались в кулаки. Он знал. Он всегда всё знал. Он ждал меня здесь, пока я металась по комнате, пока я искала, пока я разбила флакон. Он знал, что я приду.

— Ничего, — ответила я. Голос прозвучал хрипло.

— Ты потеряла свой тайный пергамент? Тот, что прятала под подушкой?

Внутри всё оборвалось. Я смотрела на него и не могла дышать. Пакеты выпали из моих рук — книга, туфли, шарф, перчатки, платок, — всё рассыпалось по полу. Он знал. Он всегда знал. Он назвал место — под подушкой. Он точно знал, где я его прятала.

— Я не...

— Не нужно. — Он отлепился от стены. Подошёл ближе — медленно, плавно, как хищник, который не нуждается в спешке. Остановился в шаге от меня. Так близко, что я чувствовала запах его парфюма — холодный, с нотками дерева и дыма, — и вина из ресторана. Так близко, что видела своё отражение в его зрачках. — Я знаю о нём. Я всегда знал.

Он протянул руку. В его пальцах был пергамент. Мой пергамент. Свёрнутый, перевязанный ниткой. Тот самый, который я искала утром и вечером. Тот самый, который лежал под моей подушкой. Он был у него. Всё это время.

— Держи, — сказал он. — Твои записи. Всё на месте.

Я взяла пергамент дрожащими руками. Развернула. Пробежала глазами. «Эклипс Индастриз», номер счёта, даты, суммы, связь со Стоуном. Всё было здесь. Он не стёр. Не уничтожил. Не подменил цифры. Он просто взял его — и вернул. Забрал, чтобы я знала: он может. Вернул, чтобы я знала: он решает.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала я. Голос сорвался.

— Что именно?

— Играешь со мной. Берёшь мои записи. Возвращаешь их. Даришь подарки. Смотришь на меня — и не видишь. Весь сегодняшний день — платье, магазины, ресторан — это было отвлечение? Чтобы я не заметила, как ты роешься в моей комнате?

Он смотрел на меня. Долго. Очень долго. В его глазах что-то было — не холод, не насмешка. Что-то живое. Что-то, что он прятал за всеми этими слоями жестокости.

— Я не играю, — сказал он. — Не сегодня.

— А вчера? А позавчера? А все эти дни, когда ты стирал мои записи, заставлял меня сомневаться в себе, говорил, что моя память меня подводит? Это была игра?

— Это было нужно.

— Кому? Тебе?

— Тебе. — Он чуть наклонил голову. — Ты была слишком уверена в себе. Слишком цеплялась за свою память, за свой ум, за свою правоту. Это делало тебя уязвимой. Я показывал тебе, что ты можешь ошибаться. Что мир не всегда такой, каким ты его видишь. Что есть вещи, которые сильнее твоего интеллекта. Это был урок.

— Урок, — повторила я. Голос дрожал. — Ты сводил меня с ума. Ты заставлял меня сомневаться в том, что я видела своими глазами. Ты стирал мои записи, подменял документы, отрицал то, что было. И ты называешь это уроком?

— Да. — Он был абсолютно спокоен. — И ты его усвоила. Посмотри на себя. Ты больше не кричишь. Не споришь. Не доказываешь. Ты начала записывать всё тайно. Ты начала играть. Ты стала сильнее.

Я открыла рот — и закрыла. Потому что он был прав. Я действительно стала сильнее. Я действительно начала играть. Он сломал меня — и пересобрал заново. Более хитрую. Более холодную. Более опасную.

— Ты говорил Забини, что я думаю, будто это всё по-настоящему, — сказала я тихо. — Что ты избавишься от меня, когда я перестану быть полезной.

Он не удивился. Не стал отрицать.

— Ты слышала.

— Да. Я стояла в коридоре и слушала.

— И что ты поняла?

— Что для тебя это игра. Что я — всего лишь инструмент. Что ты избавишься от меня, как только я перестану быть нужна.

Он помолчал. Потом покачал головой.

— Ты услышала то, что я сказал Блейзу. Но ты не услышала того, что я не сказал.

— А что ты не сказал?

— Что ты — самое интересное, что случилось со мной за последние годы. Что я жду каждого вечера, чтобы прийти в библиотеку и посмотреть, как ты работаешь. Что я помню каждое твоё слово, сказанное в Лондоне. Что когда ты смотришь на меня так, как сейчас, — с яростью и болью, — я чувствую что-то, чего не чувствовал никогда. Что когда я говорил Блейзу «это неважно», я врал. Ему. Себе. Не тебе.

Я смотрела на него. В горле стоял ком. Он говорил — и каждое слово било в цель. Не как удар. Как... что-то другое. Что-то, от чего внутри всё переворачивалось.

— Ты запутываешь меня, — прошептала я.

— Я знаю. — Он протянул руку. Коснулся моей щеки — тыльной стороной ладони, легко, почти невесомо. Его пальцы были холодными, но от их прикосновения по коже разливалось тепло. — Но я не играю. Не сегодня.

— А завтра?

— Завтра будет завтра.

Он убрал руку. Развернулся. Пошёл по коридору. Его шаги затихли в темноте. Я стояла у двери, сжимая в руках пергамент. На полу валялись пакеты. Книга — первое издание «Истории чистокровных семей». Туфли — чёрные, замшевые. Шарф, перчатки, платок, который он купил, потому что я посмотрела на него дважды. Я опустилась на колени и начала собирать рассыпавшиеся вещи. Книгу прижала к груди. Платок сжала в кулаке. Он играл со мной. Он всегда играл. Но сегодня он сказал: «Я не играю. Не сегодня». И я не знала, верить ли ему. Не знала, что будет завтра. Но впервые за долгое время внутри, под слоями страха и недоверия, шевелилось что-то. Маленькое. Тёплое. Живое. Надежда? Или новый виток игры, из которой мне уже не выбраться? ——— Я спустилась к завтраку с пергаментом в кармане. Он лежал там, свёрнутый, перевязанный ниткой, и я чувствовала его тяжесть при каждом шаге. Я не смогла оставить его в комнате. После вчерашнего — после того, как он исчез и вернулся, — я боялась выпускать его из рук. Глупо, наверное. Если он снова захочет его забрать, карман платья его не остановит. Но мне было спокойнее, когда пергамент был при мне. В столовой уже сидели. Люциус — с «Пророком», Нарцисса — с чашкой чая. Драко — на своём месте. Он пил кофе и смотрел в окно. Я вошла, поздоровалась, села. Он не повернул головы. Ни слова. Ни взгляда. Как будто вчерашнего вечера не было. Как будто он не стоял у моей двери. Как будто не говорил мне: «Ты — самое интересное, что случилось со мной за последние годы». Я смотрела на его профиль — острый, бледный, безупречный, — и внутри медленно разрасталась пустота. Вчера он был... каким? Настоящим? Или это тоже была игра? Новый ход, смысл которого я пока не понимала? Я не знала. Я перестала понимать, где правда, а где ложь. Где настоящий Драко Малфой, а где маска, которую он надевает, чтобы запутать меня. Я взяла круассан. Отломила кусочек. Положила в рот. Песок. Всё тот же песок.

— ...Кресвелл снова поднимает вопрос о старых состояниях, — говорил Люциус. — На этот раз он хочет привлечь гоблинов к проверке счетов.

— Гоблины не станут с ним работать, — ответила Нарцисса. — У них свои интересы, и Кресвелл ничего не может им предложить.

— Кресвелл может предложить доступ к закрытым счетам, — сказал Драко. Голос был холодным, деловым. — Если он получит санкцию Визенгамота, гоблины будут обязаны подчиниться. Это вопрос времени.

Он говорил с родителями. Не со мной. Я для него — пустое место. Как и вчера утром. Как и позавчера. Как и все дни до того, как он украл мой пергамент и вернул его с признаниями, которые теперь кажутся сном. Я жевала круассан. Думала: зачем? Зачем он вернул мне пергамент? Чтобы показать свою власть? «Я могу забрать, я могу вернуть, я решаю»? Чтобы запутать меня ещё больше? Чтобы после его слов — «ты самое интересное, что случилось со мной» — я сидела здесь и смотрела на него, а он даже не поворачивал головы? Если это игра, то я не понимала правил. Если это не игра — то что? Я допила кофе. Положила салфетку на стол.

— Благодарю за завтрак. Я пойду работать.

— Конечно, дорогая, — сказала Нарцисса. — Урок сегодня в одиннадцать.

— Да, мадам.

Драко не шевельнулся. Я вышла из столовой и остановилась в коридоре. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Вчера он сказал: «Я не играю. Не сегодня». А сегодня — снова холод, снова пустота. Может, «не сегодня» означало именно это — только вчера, только на один вечер. Может, я должна быть благодарна за этот вечер. Может, это и есть игра — давать и отнимать, давать и отнимать, пока я не перестану понимать, что настоящее, а что нет. Я открыла глаза и пошла в библиотеку. Работать. Просто работать. Я сидела за столом и перебирала документы. Без эмоций. Без ожиданий. Просто механически двигала пергаменты с места на место, просматривала цифры, делала пометки. После завтрака внутри осталась только пустота — не боль, не злость, а та самая тягучая, высасывающая пустота, которая стала моим постоянным спутником за эти недели. Я уже почти привыкла к ней. Почти. Дверь открылась. Я не подняла глаз. Я знала, кто это. Он прошёл к своему креслу у камина. Сел. Раскрыл книгу. Тишина. Я работала. Он читал. Или делал вид, что читает. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Он не говорил ни слова. Я тоже.

— Ты сегодня спокойная, — сказал он наконец.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня поверх книги — изучающе, холодно. Никакого тепла, никакого намёка на вчерашний разговор в коридоре. Будто его и не было.

— Ты хотел, чтобы я была спокойной, — ответила я.

— Хотел. — Он перевернул страницу. — Спокойствие тебе идёт. Ты меньше напоминаешь загнанного зверя и больше — человека.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Это наблюдение. — Он отложил книгу. Взял бокал с огневиски — когда он успел его принести? — и сделал глоток. — Ты работаешь. Над чем?

— Над тем же, над чем и вчера. Над «Эклипс Индастриз». Ты же знаешь. Ты читал мои записи.

— Читал. — Он поставил бокал. — Неплохо. Очень неплохо для человека, который не спал трое суток и сомневается в собственной памяти.

Я сжала край стола.

— Я не сомневаюсь.

— Сомневаешься. — Он чуть улыбнулся — той самой хищной улыбкой. — Но меньше, чем раньше. Прогресс.

Он встал. Подошёл к моему столу. Остановился напротив. Смотрел на меня сверху вниз. Я чувствовала запах огневиски и его парфюма. Чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела. Он был близко — слишком близко.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. Голос стал тише, но не теплее. Скорее, жёстче. — Всё, что я делаю, имеет цель. Ты можешь не понимать её сейчас. Можешь злиться. Можешь сомневаться. Но цель есть. И ты поймёшь это. Со временем.

— Какую цель? — спросила я.

— Сделать тебя сильнее.

— Сильнее? — я усмехнулась. — Ты называешь это «сделать сильнее»? Ты стираешь мои записи, заставляешь меня сомневаться в собственной памяти, крадёшь мои вещи, возвращаешь их с признаниями, а на следующий день делаешь вид, что ничего не было. И это, по-твоему, делает меня сильнее?

— Да. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Посмотри на себя. Ты больше не кричишь. Не плачешь. Не доказываешь. Ты спокойна. Ты собрана. Ты готова к бою. Разве это не сила?

— Это не сила. Это... я не знаю, что это.

— Это выживание. — Он наклонился, опираясь руками о стол. Его лицо оказалось совсем близко. — Ты учишься выживать в моём мире. В мире, где правда — это то, что я решаю. Где доверять нельзя никому. Где каждое слово может быть ложью, а каждая ложь — правдой. Ты учишься. И у тебя получается.

Я смотрела в его глаза. Холодные. Серые. В них не было ни тепла, ни насмешки. Только что-то — что-то, чего я не могла прочитать. Он говорил это почти как комплимент. Почти как наставление. Но я не знала, верить ли ему. Вчера он сказал: «Я не играю. Не сегодня». Сегодня он снова холоден и снова говорит загадками. Где правда? Где ложь? Я не понимала. Я уже ничего не понимала.

— Ты запутываешь меня, — сказала я тихо.

— Я знаю. — Он выпрямился. — Но это часть процесса.

Он развернулся и пошёл к двери. Я смотрела ему в спину. У самого порога он остановился.

— Кстати, о твоих записях. «Эклипс Индастриз» — ты была права. Связь со Стоуном прямая. Я проверил по своим каналам. Отец будет доволен.

— Ты проверил? — я не смогла скрыть удивления. — Ты мне веришь?

— Я верю фактам. — Он обернулся через плечо. — А факты таковы, что ты нашла то, что мои люди искали неделями. Снова. Это впечатляет.

Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна. Сидела за столом, глядя на закрытую дверь. Он проверил. Он поверил фактам. Он сказал, что я впечатляю. Но что это — искренняя похвала или очередной ход в игре? Я не знала. Я перестала понимать, где заканчивается его ложь и начинается правда. Где заканчивается игра и начинается... что? Что-то другое? Что-то настоящее? Или настоящего не было вовсе? Я опустила голову на руки. В висках стучало. Внутри — пустота. И где-то глубоко, под этой пустотой, тихий голос: «Он снова тебя запутал. Ты снова ему веришь. Ты никогда не выберешься». Я вышла из библиотеки, когда свечи уже догорали. Чернила на стене остались — тёмные потёки на светлых обоях. Я не стала их убирать. Пусть Типси увидит. Пусть доложит ему. Пусть он знает, что я в ярости. Что я ещё жива. Что я не сломалась. Пока. Коридоры Мэнора были пусты. Я шла, и мои шаги гулко отдавались от мраморных стен. В висках всё ещё стучало. Внутри всё ещё кипела ярость — та самая, что заставила меня разбить чернильницу. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Бессилие. Он снова это сделал. Снова украл мою находку. Снова подменил документы. И я ничего не могла сделать. Абсолютно ничего. Я свернула за угол — и замерла. Он стоял у окна. Один. Без книги, без бокала, без своей вечной маски холодного безразличия. Просто стоял и смотрел в парк, засунув руки в карманы. Серебристые волосы блестели в лунном свете. Я не ожидала увидеть его здесь. Не сейчас. Не после того, что он сделал. Я хотела пройти мимо. Просто пройти мимо, не сказав ни слова. Но ноги не двигались. А он уже обернулся.

— Грейнджер, — протянул он. Голос был ленивым, почти скучающим. — Поздно гуляешь. Или ищешь, что бы ещё разбить?

— Я не гуляю. Я иду в свою комнату.

— Из библиотеки? — Он чуть усмехнулся. — Я заметил, там был небольшой... инцидент. Чернила на стене, осколки на полу. Типси в ужасе. Ты устроила погром.

— Ты подменил мои записи, — сказала я. Голос дрогнул, но я смотрела ему прямо в глаза.

— Я ничего не подменивал. — Он говорил спокойно, даже лениво, будто разговор его утомлял. — Ты сама их оставила на столе. Я просто проходил мимо.

— Ты лжёшь.

— Возможно. — Он пожал плечами. — А возможно, ты снова ошиблась. Сделала запись, а потом сама её стёрла, забыв об этом. Ты много работаешь, Грейнджер. Переутомление сказывается на памяти. Я предупреждал.

— Моя память в порядке. Это ты. Ты украл мои записи и подменил их фальшивыми. Ты делаешь это уже вторую неделю. Ты сводишь меня с ума.

— Свожу с ума, — повторил он. — Какое громкое обвинение. У тебя есть доказательства?

Доказательств не было. Он уничтожил их. Как всегда. Я стояла, сжимая кулаки, и ненавидела его. Ненавидела этот спокойный голос, эту ленивую усмешку, эту уверенность в том, что он всегда на шаг впереди.

— Вчера, — сказала я, и голос дрожал от ярости, — вчера ты стоял у моей двери и нёс какую-то чушь про то, что я «самое интересное» в твоей жизни. Что ты помнишь каждое моё слово. Что ты не играешь. А сегодня ты снова делаешь вид, что ничего не было, и уничтожаешь мою работу.

— Вчера? — Он приподнял бровь. — Ах да, вчера. Я был пьян, Грейнджер. Ты разве не заметила? Огневиски, вино за обедом, ещё огневиски вечером. Я нёс какую-то сентиментальную чушь, а ты поверила. — Он усмехнулся. — Это даже мило.

Я замерла. Пьян. Он был пьян. Он сказал все эти слова — «ты самое интересное», «я помню каждое твоё слово», «я не играю, не сегодня» — потому что был пьян. Потому что алкоголь развязал ему язык. Потому что на самом деле ничего этого не было. Ничего.

— Ты... — начала я, но он перебил.

— Я не играю, Грейнджер, — сказал он, и голос стал жёстче. — Я просто живу. А ты — часть моей жизни. Часть, которую я могу использовать, как захочу. Хочешь правду? Вот она: ты — моя собственность. Ты куплена. Ты принадлежишь мне. И всё, что ты делаешь, всё, что ты чувствуешь, всё, что ты думаешь — это моё. Включая твою ярость. Включая твои истерики. Включая чернила на стене. Мне это нравится. Это развлекает меня.

Я смотрела на него. Внутри что-то оборвалось. Что-то, что держалось последние дни — последние недели. Он говорил — и каждое слово било в цель. Не как раньше, когда он был холоден и расчётлив. Теперь он был жесток. Просто жесток. Без прикрас. Без масок. Без игр.

— Ты чудовище, — прошептала я.

— Возможно. — Он пожал плечами. — Но я чудовище, которое говорит тебе правду. А это больше, чем ты получишь от кого-либо ещё в этом доме.

Он развернулся и пошёл прочь. Я смотрела ему в спину. Внутри — пустота. И боль. И ярость. И что-то ещё — что-то холодное и липкое. Он не играл. Он просто использовал меня. Все его слова — пьяный бред. Все его взгляды — пустота. Всё, что было между нами, — ложь. Я стояла в коридоре и не могла пошевелиться. Свечи догорали. Тени сгущались. Я была одна. Совершенно одна. И впервые за долгое время я не чувствовала ничего. Вообще ничего. Только пустоту. И тихий, почти неслышный шёпот в голове: «Он сломал тебя. Ты проиграла». ——— Я шла на завтрак и не чувствовала ничего. Ноги сами несли меня по коридору — мимо портретов, мимо пятен крови на ковре, мимо свечей в настенных бра, которые горели ровно и безжизненно. Я не смотрела по сторонам. Не вслушивалась. Не думала. Внутри был гул — ровный, низкий, как шум далёкого водопада. Он заглушал всё. Я прошла мимо портрета старухи Друэллы. Она открыла рот — и закрыла. Ни звука. Ни слова. Краем глаза я заметила, как она отшатнулась за раму, поджав губы. Раньше я бы задумалась: почему? Что изменилось? Раньше я бы остановилась. Теперь — нет. Я просто шла. В столовой всё было как всегда. Люциус с газетой, Нарцисса с чаем, Драко на своём месте. Он пил кофе и смотрел в окно. Я села. Взяла круассан. Откусила. Вкуса не было. Я жевала и думала: когда еда в последний раз имела вкус? Не помню.

— ...Поттер снова поднимает вопрос о безопасности Министерства, — говорил Люциус, переворачивая страницу. — Хочет усилить охрану всех входов и выходов.

— Пусть усиливает, — ответила Нарцисса. — Чем больше он занят безопасностью, тем меньше у него времени на политические интриги.

— Поттер — не политик, — сказал Драко. — Он солдат. Солдаты не выигрывают войны в министерских кабинетах.

— Он выиграл одну войну, — заметил Люциус.

— Ему повезло. — Драко отпил кофе. — Везение — это не стратегия.

Я смотрела на Гарри Поттера — мальчика, который выжил, мальчика, с которым я прошла через ад, моего лучшего друга. Теперь он был просто именем в разговоре за завтраком. И я ничего не чувствовала. Я доела. Положила салфетку на стол. Встала. Драко не повернул головы. Я вышла в коридор и остановилась у стены. Прислонилась спиной к холодному камню. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Вчера он сказал: «Я был пьян. Ты поверила. Это даже мило». Сегодня он даже не смотрит. Завтра будет новый день, и я пойду на завтрак, и он снова не посмотрит. И послезавтра. И послепослезавтра. Я открыла глаза и пошла в библиотеку. Я шла в библиотеку, но у дверей малой гостиной остановилась. Забыла записи. Те, что делала утром — список документов, которые нужно запросить у Люциуса для продолжения расследования. Я оставила их на столике у камина, когда заходила сюда перед завтраком. Теперь нужно было вернуться и забрать их, иначе работа встанет на весь день. Я развернулась и пошла обратно. Дверь гостиной была приоткрыта. Изнутри доносились голоса. Громкие, мужские, с теми особыми интонациями, которые появляются после второго бокала огневиски. Я замерла на пороге. В гостиной горел камин — пламя плясало, отбрасывая золотистые блики на стены, обитые тёмно-зелёным шёлком. Тяжёлые портьеры были задёрнуты, хотя за окнами ещё стоял день. Свет давали только свечи на каминной полке да огонь. Драко сидел в своём любимом кресле — том, что с высокой спинкой и потёртыми подлокотниками. Он развалился, закинув ногу на ногу, и держал в руке бокал с огневиски — янтарная жидкость мерцала в свете камина. Его галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Он выглядел как человек, который никуда не спешит и полностью контролирует ситуацию. Напротив него, в таком же кресле, сидел Блейз Забини. Смуглый, красивый, с ленивой улыбкой на губах. Он тоже держал бокал и, кажется, был уже не первым. На столике между ними стояла наполовину пустая бутылка и блюдо с закусками, к которым никто не притронулся. Я толкнула дверь и вошла. Они оба повернули головы. Забини — с любопытством. Драко — с той самой хищной усмешкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. Раньше. Теперь — ничего. Только гул.

— Кто это к нам пожаловал? — протянул Драко, поднимая бокал. Голос был ленивым, насмешливым, полным превосходства. — Неужели моя собственность решила почтить нас своим присутствием? Какая честь.

Забини хмыкнул. Отсалютовал мне бокалом.

— Я за записями, — сказала я. Голос прозвучал ровно. — Оставила утром.

— Записи, — повторил Драко. — Вечно ты со своими записями. Знаешь, Блейз, она у нас талант. Находит то, что мои люди ищут неделями. А потом устраивает погромы в библиотеке, когда эти записи... теряются.

Забини перевёл взгляд с него на меня и обратно. В его глазах был интерес — не злой, а скорее оценивающий. Как смотрят на редкого зверька, который вдруг показал зубы.

— Погромы? — переспросил он. — Серьёзно?

— Чернильница в стену, — сообщил Драко доверительным тоном. — Хрустальная. Вдребезги. Типси до сих пор оттирает обои.

Забини присвистнул. Посмотрел на меня с новым выражением — что-то среднее между уважением и удивлением.

— Ничего себе. А с виду такая тихая.

— Она не тихая, — сказал Драко. — Она просто умеет держать лицо. Правда, Грейнджер?

Я подошла к столику у камина — тому, где лежали мои пергаменты. Они были на месте — свёрнутые, перевязанные бечёвкой. Я взяла их.

— Спускаться часто в руки гнусного змея не горю желанием, — сказала я, не оборачиваясь. — Я всего лишь за записями.

Тишина. Такая глубокая, что я услышала, как потрескивают дрова в камине. Я повернулась. Забини смотрел на меня с открытым ртом. Драко... Драко смотрел на меня так, будто увидел впервые. Его глаза — серые, холодные — на секунду вспыхнули чем-то. Не злостью. Не насмешкой. Чистым, незамутнённым интересом. Он не ожидал. Он думал, что я сломана. Думал, что после вчерашнего я буду тихой и покорной. А я ответила. При свидетеле. При его друге. И это было... неожиданно.

— Она кусается, — сказал он наконец. Голос звучал задумчиво, почти одобрительно.

— Вижу, — ответил Забини. Он отпил из бокала, всё ещё глядя на меня с любопытством. — Где ты её взял, Драко? Мне нужна такая же.

— Таких больше нет, — ответил Драко, не сводя с меня глаз. — Это эксклюзивный экземпляр.

— Жаль. — Забини откинулся в кресле. — Я бы заплатил.

— Я бы не продал.

Я сжимала пергаменты в руках. Их диалог шёл поверх моей головы, будто меня здесь не было. Будто я была вещью, которую обсуждают два коллекционера. Но впервые меня это не задело. Потому что я видела: Драко выбит из колеи. Он не ожидал. Он думал, что игра идёт по его правилам. А я только что сделала ход, который он не просчитал.

— Если вы закончили обсуждать меня как предмет мебели, — сказала я, — я пойду работать.

— Конечно, — ответил Драко. — Иди. Работай. Ты же у нас незаменимая.

Я пошла к двери. Спина была прямой, подбородок поднят. Я чувствовала его взгляд на своём затылке — тяжёлый, изучающий. Он провожал меня глазами до самого порога. Я не обернулась.

— Грейнджер, — позвал он.

Я остановилась. Не повернулась.

— Да?

— Молодец.

Одно слово. Но в нём было всё — и удивление, и признание, и что-то ещё, чему я не могла дать названия. Я вышла и закрыла за собой дверь. В коридоре я остановилась. Прислонилась к стене. Руки дрожали — мелкой, противной дрожью. Сердце колотилось где-то в горле. Но я сделала это. Я ответила. При нём. При его друге. И он не разозлился. Он сказал: «Молодец». Я прижала пергаменты к груди. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Это маленькая победа. Маленькая, но победа. И где-то глубоко внутри, под слоями пустоты и гула, шевельнулось что-то. Не надежда. Не радость. Что-то холодное, острое, опасное. Что-то, похожее на вкус крови во рту. Я открыла глаза и пошла в библиотеку. Работать. Я не спала. Час ночи. Или два. Или три. Я не смотрела на часы — какая разница? Время перестало иметь значение где-то между первым и вторым месяцем в этом доме. Теперь были только дни и ночи. Дни — когда он приходил в библиотеку, садился напротив и смотрел на меня своими холодными глазами. Ночи — когда я лежала без сна и прокручивала в голове каждое его слово. Я ходила по комнате. Пять шагов до окна — половицы скрипели под ногами, этот скрип я выучила наизусть за две недели. Пять обратно. Разворот. Снова пять до окна. Снова скрип. Снова разворот. Если ходить достаточно долго, мысли выстраивались в линию. Если остановиться — они рассыпались, как стекло, и ранили. Его слова. Его улыбка. Его «ты просто ошиблась». Я прокручивала их снова и снова, как заезженную пластинку. Понедельник — он сказал, что моя память меня подводит. Вторник — украл мой тайный пергамент, а вечером вернул с видом победителя. Среда — снова холод, снова пустота, снова «я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делаю, имеет цель». Четверг — я нашла связь с Кресвеллом, прямую, неопровержимую, а он подменил документы, пока я была на ужине. Пятница — он назвал меня своей собственностью при Забини, а когда я ответила — сказал «молодец». Я остановилась у окна. Парк за стеклом был чёрным. Ни луны, ни звёзд. Голые ветви деревьев тянулись к небу, как костлявые пальцы. Скамейка у развилки дорожек — пустая. Пледа нет. И не было. И не будет. Он играет со мной. Он уничтожает мою реальность — медленно, методично, с наслаждением. Зацепки исчезают. Записи пропадают. Он возвращает мне пергамент — и на следующий день подменяет другой. Он говорит: «Ты самое интересное, что случилось со мной», — а на следующий день заявляет, что был пьян. Он заставляет меня сомневаться в том, что я видела, слышала, чувствовала. Он заставляет меня сомневаться в самой себе. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Закрыла глаза. Неделя. Всего одна неделя. А я уже не знаю, кто я. Я уже не знаю, что было, а что нет. Я уже не знаю, что он чувствует — если чувствует вообще. Я уже не знаю, что чувствую я. Раньше я была Гермионой Грейнджер. Самой блестящей ведьмой своего поколения. Я расшифровала тайну крестражей. Я варила Оборотное зелье в тринадцать лет. Я смотрела в глаза Волдеморту и не моргала. А теперь я хожу кругами по комнате и не могу вспомнить, был ли плед на скамейке. И была ли записка. И был ли его взгляд в последний день января — или я придумала это, как он говорит. Внутри что-то лопнуло. Не взорвалось. Не разбилось. Просто лопнуло — как струна, которую перетянули. Я открыла глаза. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, которые я не удосужилась расчесать перед сном. Я смотрела на эту женщину и не узнавала её. — Кто ты? — прошептала я. Отражение молчало. Я отошла от окна. Села на кровать. Сжала руками край матраса. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Завтра воскресенье. Он снова придёт в библиотеку. Или не придёт. Снова скажет что-то — или промолчит. А я снова буду сидеть за столом и делать вид, что работаю. Я легла. Укрылась одеялом. Уставилась в потолок. Лепнина, ангелы, виноградные гроздья. Сколько раз я смотрела на них? Сотни. Тысячи. Они были со мной каждую ночь — свидетели моего медленного падения. Я закрыла глаза. Завтра будет новый день. Я не знала, сколько ещё продержусь. Но я знала, что не сдамся. Не сейчас. Не после всего. Хотя, может быть, я уже сдалась. Просто ещё не поняла этого. ——— Я ждала его. Весь день просидела в библиотеке, перебирая пустые пергаменты. Пустые — потому что все мои записи снова исчезли. Связь с Кресвеллом, которую я нашла в четверг, — стёрта. Связь со Стоуном через «Эклипс Индастриз» — я восстановила её после того, как он вернул мне тайный пергамент, но сегодня утром она снова пропала из документов. Он играл со мной, как кошка с мышью: давал надежду и отнимал её, возвращал записи и снова стирал их. Я больше не могла. Не могла работать. Не могла думать. Не могла дышать. Я просто сидела и ждала его. За окнами стемнело. Свечи в канделябрах оплыли воском — я не стала их менять. Пусть горят, пока не погаснут. Пусть всё горит. Дверь открылась. Он. В тёмно-сером свитере, с неизменной книгой в руке. Прошёл к своему креслу у камина. Сел. Закинул ногу на ногу. Открыл книгу. Как будто ничего не происходило. Как будто он не стёр мою последнюю зацепку. Как будто он не украл мои записи и не подменил документы. Как будто он не стоял в коридоре и не говорил мне, что я — самое интересное в его жизни, а на следующий день не называл это пьяным бредом. Я смотрела на него. Он переворачивал страницы — медленно, лениво. Огонь камина играл на его лице: острые скулы, бледная кожа, серебристые волосы, падающие на лоб. Он был красив. Пугающе красив. И он знал это. Каждое его движение — то, как он держал книгу, как поправлял выбившуюся прядь, как отпивал огневиски из бокала, — всё было рассчитано. Всё было частью образа. Хищник в отдыхе. Змей, греющийся у огня. Соблазнительный, опасный, неуловимый. Я не выдержала.

— Ты стёр мои записи. — Голос прозвучал глухо. Я сама едва узнала его. — Ты подменил документы. Ты играешь со мной. Я не ошиблась. Я знаю, что я видела.

Он поднял глаза. Медленно. Лениво. Будто я отвлекла его от чего-то важного.

— Ты закончила?

— Нет! — Я встала. Стул отшатнулся, проскрежетал ножками по полу. — Ты... ты заставляешь меня сомневаться в себе. Ты стираешь то, что я нахожу. Ты врёшь мне в лицо. Зачем? Зачем ты это делаешь?!

Он отложил книгу. Не бросил — аккуратно положил на столик. Взял бокал. Сделал глоток. Поставил. И только потом посмотрел на меня. Долгим, изучающим взглядом — снизу вверх, потому что я стояла, а он сидел. В его глазах не было злости. Не было даже насмешки. Там было что-то другое. Удовлетворение? Любопытство? Он слегка наклонил голову набок — как хищник, который смотрит на добычу и решает, напасть сейчас или подождать ещё. Огонь камина отражался в его зрачках, и от этого взгляд казался ещё более глубоким, ещё более опасным.

— Грейнджер, — сказал он. Голос был тихим, почти ласковым. — Успокойся. Прими то, что ты никогда не докажешь своей нужности никому, даже своими мозгами. Ты ошиблась. Просто прими это.

— Я не ошиблась! — Я почти кричала. Голос срывался, переходил на визг. — Я видела эти цифры! Я проверила их пять раз! Связь с Кресвеллом была прямой, и ты это знаешь! Ты украл мои записи и подменил их!

— Доказательства? — Он приподнял бровь. Движение было плавным, почти ленивым. Он получал удовольствие.

— Что?

— Доказательства, Грейнджер. У тебя есть хоть одно доказательство того, что я что-то украл? Хоть один пергамент, где есть твои записи, а не пустое место? Хоть один свидетель?

Я открыла рот — и закрыла. Доказательств не было. Он уничтожил их. Все до одного.

— Вот видишь, — сказал он. — Ничего нет. Только твоё слово против моего. А моё слово в этом доме весит больше. Ты же понимаешь.

Он встал. Медленно, плавно — ни одного резкого движения. Подошёл ко мне. Остановился в шаге. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах огневиски и его парфюма — холодного, с нотками дерева и дыма. Я чувствовала тепло его тела. Он был выше меня на голову, и мне приходилось задирать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза.

— Ты так красива, когда злишься, — сказал он. Голос был низким, почти интимным. — Глаза горят, щёки раскраснелись, волосы растрепались.

Я отшатнулась. Он улыбнулся — тонко, ехидно, почти незаметно.

— Что, думала, я скажу что-то другое? Думала, признаюсь, что был неправ? Что извинюсь? — Он склонил голову набок, разглядывая меня с откровенным любопытством. — Ты всё ещё веришь в сказки, Грейнджер. Это трогательно.

— Ты... — голос дрожал. — Ты уничтожаешь меня. Ты стираешь мою реальность. Ты заставляешь меня сомневаться в собственном рассудке. Зачем? Что я тебе сделала?

— Ты? — Он сделал ещё полшага вперёд. Теперь между нами было меньше вытянутой руки. — Ты существуешь. Ты умна. Ты горда. Ты думаешь, что можешь со мной тягаться. И мне нравится доказывать тебе обратное.

— Это садизм.

— Возможно. — Он пожал плечами. — Но тебе ведь тоже нравится.

— Мне не нравится!

— Нравится. — Он чуть наклонился, и его лицо оказалось на уровне моего. Его губы почти касались моего уха. — Ты ждала меня весь день. Ты не могла работать, не могла есть, не могла думать ни о чём, кроме меня. Ты живёшь от встречи до встречи. Я — центр твоей вселенной, Грейнджер. И тебе это нравится. Признай это.

Я молчала. Потому что он был прав. Прав во всём. Я ждала его. Я думала о нём. Он был центром моей вселенной — не потому что я хотела этого, а потому что он сделал себя центром. Он выжег всё остальное. Он оставил только себя.

— Ты ошиблась, — сказал он. Тихо. Почти ласково. — Просто прими это.

И улыбнулся. Тонко. Ехидно. Почти незаметно. Я смотрела на него — на эту улыбку, на этот наклон головы, на этот соблазнительный, хищный, невыносимо прекрасный образ, — и воздух вышел из лёгких. Если я продолжу кричать, я буду выглядеть безумной. А он — спокойным, рассудительным, абсолютно правым. Он загнал меня в угол. Как всегда. Я развернулась и вышла. В коридоре ноги стали ватными. Я прислонилась к стене. Сползла по ней вниз. Села на холодный пол. В висках стучало. Внутри — пустота. И боль. И ярость. И что-то ещё — что-то тёмное и липкое. Он выиграл. Всегда выигрывал. А я проиграла. Снова. ——— Я вошла в малую гостиную и сразу поняла: Нарцисса заметила. Она сидела в своём кресле у окна, с чашкой чая, и смотрела на меня тем самым взглядом — изучающим, проницательным, от которого ничего нельзя было скрыть. Я села напротив. Взяла чашку. Сделала глоток. Чай с бергамотом — как всегда. Но сегодня он казался безвкусным. Как и всё в последнее время. Нарцисса молчала. Я молчала. Тишина была плотной, но не давящей. Скорее, выжидающей. Я знала: она видит. Тени под глазами — я не смогла замазать их консилером, как ни старалась. Бледность — кожа стала почти прозрачной за эти две недели. Дрожь в пальцах — я прятала руки под столом, но она всё равно заметила. Она всегда всё замечала.

— Вы не спали, — сказала она наконец. Не вопрос. Констатация факта.

— Плохо спала.

— Плохо — это неделю назад. Сейчас вы не спите совсем. Я вижу.

Я промолчала. Отрицать было бессмысленно. Она положила чашку на блюдце — аккуратно, как всегда, — и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Когда я была молодой, — начала она, — моя мать говорила мне: «Если мужчина заставляет тебя кричать — он победил. Если ты заставляешь кричать его — ты победила». Это звучало как правило дуэли. Как кодекс чести. Как что-то, что можно выучить и применить.

Она сделала паузу. Взяла чашку, но не отпила — просто держала в руках, глядя куда-то поверх моего плеча.

— Только потом я поняла, что это не совсем так. Можно не кричать — и всё равно проигрывать. Можно молчать — и всё равно быть побеждённой. Мать говорила о гордости. О чести. О том, как сохранить лицо. Но она никогда не говорила о том, что делать, когда противник умнее тебя. Когда он не кричит. Когда он улыбается и говорит «ты ошиблась» — а ты стоишь и не можешь доказать, что была права.

Я подняла глаза. Она смотрела прямо на меня.

— Мой сын, — сказала она. — Он хороший стратег. Очень хороший. Он умеет ждать. Он умеет бить в нужный момент. Он знает слабые места людей и использует их. Это фамильная черта. Этому учили поколениями. — Она отпила чай. — Я знаю, что он делает. Я вижу. Я не вмешиваюсь — это не моя война. Но я вижу.

Я молчала. В горле стоял ком.

— Что мне делать? — спросила я тихо. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

Нарцисса долго смотрела на меня. Потом поставила чашку. Сложила руки на коленях.

— Когда мужчина играет с тобой в игру, — сказала она, — у тебя есть два пути. Первый: отказаться играть. Уйти с доски. Сломать фигуры. Но вы не можете уйти. Контракт, обязательства, война — всё это держит вас здесь. Значит, этот путь закрыт.

— А второй?

— Второй: научиться играть лучше. Если он ставит ловушку — вы учитесь её видеть. Если он бьёт в слабое место — вы учитесь его защищать. Если он ждёт, что вы закричите, — вы молчите. Если он ждёт, что вы сломаетесь, — вы держитесь. Вы меняете правила. Делаете то, чего он не ожидает.

— Я пыталась. — Я сжала чашку в руках. — Я пробовала быть холодной. Пробовала отвечать. Пробовала играть в его игру. Но он всегда на шаг впереди. Он умнее. Он знает меня лучше, чем я сама.

Нарцисса чуть улыбнулась — грустно, понимающе.

— Знаете, что самое страшное в моём сыне? Он не просто умён. Он умеет заставлять людей думать, что они предсказуемы. Что они слабы. Что они проиграли. Он убеждает их в этом — и они начинают верить. И тогда они действительно проигрывают. Не потому что они слабы. А потому что он убедил их в этом.

Она подалась вперёд. Её голос стал тише, но твёрже.

— Не верьте ему, мисс Грейнджер. Ни единому его слову. Когда он говорит, что вы ошиблись, — проверяйте. Когда он говорит, что вы слабы, — доказывайте обратное. Когда он говорит, что вы проиграли, — смейтесь ему в лицо. Потому что проигрыш — это не когда вас загнали в угол. Проигрыш — это когда вы согласились там остаться.

Я смотрела на неё. Внутри что-то дрогнуло. Не надежда — нет. Что-то другое. Что-то холодное и острое. Слова Нарциссы падали на благодатную почву — на ярость, на боль, на отчаяние последних недель. И что-то начинало прорастать.

— А если я уже согласилась? — спросила я. — Если я уже поверила?

— Тогда вы перестаёте верить. — Она откинулась в кресле. — Прямо сейчас. С этой минуты. Вы больше не жертва, мисс Грейнджер. Вы — игрок. А игроки не плачут. Игроки не кричат. Игроки просчитывают ходы.

Она взяла чашку и сделала глоток — спокойно, как будто мы только что обсуждали погоду, а не способы выживания в этом доме.

— Урок окончен, — сказала она. — Завтра продолжим. Подумайте над тем, что я сказала.

Я встала. Направилась к двери. У порога остановилась.

— Мадам?

— Да?

— Почему вы мне помогаете?

Нарцисса посмотрела на меня. Долго. В её глазах было что-то — не холод, не расчёт. Что-то, что я видела там всё чаще в последнее время.

— Потому что вы мне напоминаете меня, — сказала она. — Ту меня, которой я была до того, как научилась играть. И я знаю, что вы справитесь. Вы сильнее, чем думаете. Вы просто ещё не знаете об этом.

Я вышла. В коридоре остановилась. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. «Вы больше не жертва. Вы — игрок». «Не верьте ему. Ни единому его слову». «Проигрыш — это когда вы согласились остаться в углу». Я открыла глаза. Что-то изменилось. Не снаружи — внутри. Я всё ещё была в том же коридоре, в том же доме, в той же клетке. Но теперь у меня было оружие. Не записи — их он мог украсть. Не доказательства — их он мог уничтожить. А слова Нарциссы. Её правила. Её наука. Я больше не буду кричать. Не буду доказывать. Не буду ждать его прихода, как ждёт собака хозяина. Я буду играть. Холодно. Расчётливо. Безжалостно. Как играют Малфои. Я пошла в библиотеку. Работать. Но теперь — по-другому. ——— Я сидела за столом и смотрела в стену. Пергаменты лежали передо мной — неразобранные, непросмотренные. Чернильница была полна, перо лежало рядом, но я не прикасалась к ним. Я просто сидела, положив руки на колени, и смотрела в одну точку на противоположной стене. Там, между стеллажами, было тёмное пятно — след от чернильницы, которую я разбила в четверг. Типси пыталась оттереть его, но до конца не смогла. Остался бледный, едва заметный отпечаток — как напоминание о том, что я здесь была. Что я кричала. Что я боролась. Внутри была пустота. Не та, что раньше — холодная и высасывающая. Другая. Спокойная. Тихая. Как будто после вчерашнего срыва что-то выгорело дотла, и осталась только зола. Я не чувствовала ни злости, ни боли, ни надежды. Ничего. Только усталость — глубокая, всепоглощающая, до самых костей. Я не спала ночь. Думала о словах Нарциссы. О том, что я не жертва. Что я игрок. Что я должна перестать верить ему и начать думать. Это звучало правильно — но я не знала, с чего начать. Я не знала, как играть, когда он всегда на шаг впереди. Я не знала, как не верить, когда каждое его слово попадает в цель. Я не знала ничего. Поэтому я просто сидела и смотрела в стену. Дверь открылась. Драко. Я не подняла глаз. Не повернула головы. Просто слышала его шаги — уверенные, неторопливые, — а потом скрип кресла, когда он сел напротив. Тишина. Долгая. Густая. Он молчал. Я молчала. Прошла минута. Две. Пять.

— Ты сегодня тихая, — сказал он наконец.

Голос был ровным. Никакой насмешки. Никакого холода. Просто констатация факта — как говорят о погоде.

— Тебе нравится, когда я тихая, — ответила я. Голос прозвучал глухо, но спокойно.

— Да. — Он сделал паузу. — Но мне больше нравилось, когда ты кричала.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — без привычной усмешки, без хищного прищура. Почти серьёзно. Почти... искренне? Я не знала. Я уже не могла отличить.

— Почему? — спросила я.

— Потому что это было честно. — Он откинулся в кресле, закинул ногу на ногу. Движения были плавными, ленивыми — как у большого кота, который решил, что добыча никуда не денется. — Ты кричала — и я знал, что ты чувствуешь. Ты злилась — и я знал, что попал в цель. Ты плакала — и я знал, что ты ещё жива. А теперь ты сидишь и смотришь в стену, и я не знаю, о чём ты думаешь. Это... непривычно.

— Тебе нужно знать, о чём я думаю?

— Мне нужно знать всё, что касается тебя. — Он чуть склонил голову набок. Серебристые волосы упали на лоб, он небрежным движением откинул их назад. — Ты — моя собственность. А собственность должна быть предсказуемой.

— Прости, что разочаровала.

— Ты не разочаровала. Ты... удивила. — Он взял со столика бокал — когда он успел его принести? — и сделал глоток. — Я думал, после вчерашнего ты снова будешь кричать. Или плакать. Или разбивать чернильницы. А ты сидишь и смотришь в стену. Это новая тактика?

— Это не тактика. Это усталость.

— Усталость, — повторил он. — Усталость — это тоже тактика. Ты копишь силы. Это разумно.

Я промолчала. Он смотрел на меня — изучающе, но без обычного холода. Что-то в его взгляде изменилось за эти дни. Или мне просто казалось.

— Я не понимаю тебя, — сказала я наконец.

— Ты и не должна.

— Что это значит?

Он поставил бокал. Поднялся — медленно, плавно. Подошёл к моему столу. Остановился напротив. Наклонился, опираясь руками о столешницу. Его лицо оказалось близко — слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма. Видела каждую ресницу, каждую тонкую морщинку в уголках глаз. Видела своё отражение в его зрачках.

— Это значит, — сказал он тихо, — что ты не должна понимать меня. Ты не должна анализировать каждое моё слово, каждый жест, каждый взгляд. Ты не должна пытаться разгадать, где правда, а где игра. Ты должна просто быть здесь. Этого достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для меня.

Он выпрямился. Взял свой бокал. Направился к двери. Я смотрела ему в спину — прямую, уверенную, в безупречно сидящем свитере. У порога он остановился. Не обернулся.

— Отдыхай, Грейнджер. Ты выглядишь так, будто не спала неделю. Прими ванну. Почитай книгу. Съешь что-нибудь. Завтра у нас много работы.

— У нас?

— У нас. — Он обернулся через плечо. — Ты — мой лучший аналитик. Я не могу допустить, чтобы ты выгорела. Это было бы... неэффективно.

И вышел. Я осталась одна. Сидела за столом и смотрела на закрытую дверь. «Ты должна просто быть здесь. Этого достаточно». Что это значит? Он заботится обо мне как об инструменте — или как о чём-то другом? Он сказал «для меня» — что это? Признание? Новый ход в игре? Или просто слова, за которыми ничего нет? Я не знала. Я уже ничего не знала. Но впервые за долгое время внутри, под слоем усталости, шевельнулось что-то. Не надежда. Не вера. Что-то другое. Что-то, похожее на любопытство. На желание понять — не его, а себя. Кто я теперь? Жертва? Игрок? Или что-то другое, чему ещё нет названия? Я взяла перо. Придвинула пергамент. И начала писать — не записи по расследованию, а свои мысли. Всё, что сказала Нарцисса. Всё, что сказал он. Всё, что я чувствовала — или не чувствовала. Если он украдёт и это — пусть. Но пока я пишу, я существую. Я лежала в темноте и слушала тишину. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов с того момента, как он впервые посмотрел на меня за завтраком — нет, не посмотрел, отвёл взгляд, — и всё началось. Триста тридцать шесть часов сомнений, страха, ярости и пустоты. Я лежала, уставившись в потолок, и считала. Лепнина. Ангелы. Виноградные гроздья. Я знала их наизусть — каждую трещинку, каждый изгиб. За две недели можно выучить потолок до последней детали. За две недели можно разучиться спать. Камин не горел. Типси не приходила — то ли забыла, то ли получила указание не беспокоить. В комнате было холодно, но я не замечала. Я привыкла к холоду, как привыкают к фоновому шуму, к тишине, к темноте. Мэнор менял меня — и я уже не могла вспомнить, какой была до него. Та Гермиона — которая верила в справедливость, в дружбу, в любовь, — она казалась далёкой, как персонаж книги, прочитанной в детстве. Две недели он разрушал меня. Стирал мои записи. Подменял документы. Заставлял сомневаться в собственной памяти. Говорил «ты ошиблась» — и я верила. Говорил «ты придумала» — и я сомневалась. Говорил «ты самое интересное, что случилось со мной» — а на следующий день называл это пьяным бредом. Он играл со мной, как кошка с мышью, — то давал надежду, то отнимал её. И я всё ещё здесь. Я всё ещё жду его прихода. Каждый вечер. Каждую ночь. Я сижу в библиотеке и жду, когда откроется дверь. Я лежу в кровати и прислушиваюсь к шагам в коридоре. Я ненавижу себя за это — и всё равно жду. Я перевернулась на бок. Поджала ноги. Обхватила колени руками. Закрыла глаза. Перед внутренним взором — его лицо. То, что было сегодня в библиотеке. Близко. Слишком близко. Его голос: «Ты должна просто быть здесь. Этого достаточно». Что это значит? Зачем он это сказал? Он говорил искренне — или это был новый ход в игре? Я не знала. Я уже ничего не знала. Он сильнее. Он умнее. Он всегда на шаг впереди. Он знает меня лучше, чем я сама. Он предугадывает каждое моё движение, каждую мысль, каждую эмоцию. Он играет со мной, как с открытой книгой. И я не могу победить. Не могу переиграть. Не могу даже понять, где правда, а где ложь. Но если нельзя победить... может, можно стать как он? Может, это единственный способ выжить в этом доме, в этом мире, рядом с ним? Перестать быть жертвой. Перестать быть той, кого ломают. Стать той, кто ломает сама. Перестать чувствовать. Перестать надеяться. Перестать верить. Стать холодной. Расчётливой. Безжалостной. Как он. Как Нарцисса. Как все Малфои. Мысль скользнула по краю сознания — и исчезла. Я не ухватилась за неё. Не стала развивать. Просто позволила ей быть где-то там, на периферии. Я не осознавала её. Не формулировала словами. Но она уже была здесь. Уже пустила корни. Уже начала прорастать. Я перевернулась на другой бок. Подушка была холодной. Я прижалась к ней щекой и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Я не знала, что он принесёт. Может быть, новые удары. Может быть, новые игры. Может быть, ничего. Но я всё ещё здесь. Я всё ещё дышу. Я всё ещё борюсь — даже когда не знаю, зачем. Я провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, но не пустой. Там, во сне, я стояла перед зеркалом и смотрела на своё отражение. И отражение смотрело на меня — холодными, серыми, совершенно чужими глазами. ——— Я шла на завтрак и чувствовала, как что-то изменилось. Не снаружи — внутри. Тот же коридор, те же портреты на стенах, те же свечи в настенных бра, тот же холодный мрамор под ногами. Но я воспринимала всё это иначе. Будто за ночь кто-то выкрутил невидимую линзу — и мир стал чётче, резче, жёстче. Звук моих каблуков по мрамору — цок-цок-цок — отдавался в висках, но не раздражал. Я слышала его — и принимала. Холод коридора пробирался под платье, но я не ёжилась. Я принимала и его. Портреты на стенах молчали. Я проходила мимо, и они даже не шевелились. Старуха Друэлла — та самая, что в первый месяц довела меня до слёз, называя «грязнокровкой» и «подстилкой для палачей», — сегодня просто стояла в своей раме, поджав губы. Я поймала её взгляд — и она отвела глаза. Отвела глаза. От меня. Я не остановилась. Не улыбнулась. Не почувствовала триумфа. Просто отметила этот факт — как отметила бы строчку в отчёте — и пошла дальше. Внутри что-то переключилось. Не резко — плавно, как шестерёнка, которая встала на место после долгого скрежета. Я проиграла битву. Да, проиграла. В воскресенье, в библиотеке, когда он сказал «ты ошиблась» и улыбнулся своей хищной улыбкой, — я проиграла. Я кричала, а он был спокоен. Я требовала правды, а он говорил «доказательства?». Я разбила чернильницу — а он даже бровью не повёл. Я проиграла ту битву. Но не войну. Война продолжалась — тихая, невидимая, без правил. И теперь я знала, как буду сражаться. Не криком. Не слезами. Не разбитыми чернильницами. Холодом. Расчётом. Колкостью. Всем тем, чему меня учила Нарцисса. Всем тем, что он сам мне показывал — своими насмешками, своими манипуляциями. Если он думает, что я сломана, — тем лучше. Пусть недооценивает. Я подошла к дверям столовой. Остановилась. Вдох. Выдох. Толкнула дверь. Зал был залит утренним светом. Люциус с газетой, Нарцисса с чаем, Драко — на своём месте напротив моего пустого стула. Он пил кофе и смотрел в окно. Я вошла. Он бросил на меня взгляд — короткий, оценивающий. Я видела, что он ждал. Ждал, что после воскресного срыва, после двух недель газлайтинга, после всего, что он со мной сделал, — я буду подавленной. Буду тихой. Буду смотреть в тарелку и молчать. Я прошла к своему месту. Села. Взяла круассан. Отломила кусочек. Положила в рот. Никакой дрожи в руках. Никаких опущенных глаз. Я ела — спокойно, размеренно, — и смотрела прямо перед собой. На него не смотрела. Но и не пряталась. Он слегка прищурился. Я заметила это краем глаза. Заметила, как его пальцы, сжимавшие чашку, чуть напряглись. Он не понимал. Он думал, что я сломана, — а я сидела здесь, прямая, спокойная, и ела круассан так, будто ничего не произошло.

— Доброе утро, — сказала я ровно.

— Доброе утро, дорогая, — ответила Нарцисса.

Люциус кивнул. Драко промолчал. Я продолжила есть. Тишина была плотной — но не давящей. Я чувствовала его взгляд на себе. Чувствовала, как он пытается понять, что изменилось. Пусть гадает. Пусть ломает голову. Я больше не буду кричать. Я буду играть. После завтрака я пошла в библиотеку. Не потому что хотела работать — работа не шла уже которую неделю. А потому что знала: он придёт. Он всегда приходил. Иногда утром, иногда днём, иногда вечером — но каждый день он появлялся в дверях библиотеки, садился в своё кресло у камина и смотрел на меня. Ждал реакции. Ждал срыва. Ждал подтверждения того, что его игра работает. Сегодня он этого не дождётся. Я села за стол, разложила пергаменты. Те самые, с которыми работала последние дни — восстановленные после того, как он стёр мои записи. Я помнила каждую цифру, каждую дату, каждое имя. Он мог стирать пергаменты сколько угодно — мою память он стереть не мог. Как бы ни старался. Я взяла перо и начала писать. Не рабочие заметки — их он уничтожит. Я составляла список. В левой колонке — его действия за последние две недели. Стер записи о Гривзе. Подменил документы по Стоуну. Украл тайный пергамент и вернул его. Назвал меня сумасшедшей. Сказал «ты самое интересное» — и через день назвал это пьяным бредом. В правой колонке — мои действия. Кричала. Плакала. Разбила чернильницу. Ждала его в библиотеке. Снова кричала. Я смотрела на эти две колонки и видела: он играл, а я реагировала. Он делал ход — я отвечала эмоцией. Он был охотником, я — добычей. Пора было менять правила. Дверь открылась. Я не подняла глаз. Продолжала писать. Он вошёл — я слышала его шаги, уверенные, неторопливые. Прошёл к своему креслу у камина. Сел. Тишина. Я чувствовала его взгляд на себе — изучающий, холодный, — но не реагировала. Перо скользило по пергаменту. Минута. Две. Пять. Я дописала предложение, поставила точку и только тогда подняла глаза. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня. Без книги. Без бокала. Просто смотрел. В тёмно-синем свитере с высоким воротом, серебристые волосы небрежно откинуты назад — он выглядел как человек, который только что проснулся и ещё не решил, чем заняться. Но я знала: эта небрежность обманчива. Он был собран. Всегда собран. Как змей перед броском.

— Ты сегодня спокойная, — сказал он наконец. Голос ровный, без насмешки.

— Ты говорил это вчера, — ответила я.

— Вчера ты была тихая. Сегодня ты спокойная. Разница есть.

— Какая?

— Тишина — это отсутствие звука. Спокойствие — это отсутствие страха. — Он чуть склонил голову набок. — Ты больше не боишься меня?

Я отложила перо. Сцепила пальцы в замок. Посмотрела ему прямо в глаза.

— А должна?

Он приподнял бровь — едва заметно. Я видела, что он удивлён, хотя он никогда не показал бы этого открыто. Он ждал, что я буду подавленной после воскресного срыва. Что я буду тихой, как вчера. А я ответила. Не криком — спокойно. Не обвинением — вопросом. Это было новое. Неожиданное.

— Должна, — сказал он. — Я твой хозяин. Я могу сделать с тобой всё, что захочу. Контракт, пункт семь. Ты помнишь?

— Помню. Но ты не сделаешь.

— Почему ты так уверена?

— Потому что я полезна. — Я выдержала его взгляд. — Ты сам сказал: я нахожу то, что твои люди ищут неделями. Я лучший аналитик в твоём распоряжении. Ты не уничтожишь ценный инструмент просто так. Это было бы... неэффективно.

Он смотрел на меня. Долго. Очень долго. В его глазах что-то мелькнуло — не злость, не раздражение. Интерес. Настоящий, живой, хищный интерес. Он не ожидал, что я использую его же слова против него. Он не ожидал, что я буду играть.

— Ты учишься, — сказал он наконец.

— Ты сам этого хотел.

— Хотел. — Он чуть улыбнулся — не насмешливо, а скорее задумчиво. — Но я не знал, что это будет так... быстро.

Он встал. Подошёл к моему столу. Остановился напротив — как вчера, как позавчера, как все эти дни. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма — холодный, с нотками дерева и дыма. Но сегодня я не отшатнулась. Не опустила глаза. Смотрела прямо на него — так же, как он смотрел на меня.

— Ты меняешься, — сказал он тихо.

— А ты нет.

— Я не меняюсь. Я — константа.

— Константы не стирают чужие записи и не крадут пергаменты из-под подушек.

Он улыбнулся — на этот раз шире, открыто. Хищно. Соблазнительно. Платиновый блондин, который знал, что он красив, и пользовался этим.

— Touché, — сказал он. — Один-ноль в твою пользу. Но не обольщайся. Это только начало.

Он развернулся и пошёл к двери. У порога остановился. Обернулся через плечо.

— Я рад, что ты перестала кричать. Это было утомительно. А это... — он обвёл меня взглядом, — это интересно. Продолжай.

И вышел. Я осталась одна. Посмотрела на свои руки — они не дрожали. Посмотрела на пергамент — список его ходов и моих реакций. Взяла перо и дописала в правой колонке: «Ответила спокойно. Он удивился». Маленькая победа. Маленькая, но моя. ——— Я сидела за столом и работала. По-настоящему работала — не просто перекладывала пергаменты с места на место, а анализировала, сопоставляла, выстраивала цепочки. После вчерашнего разговора с Драко что-то изменилось. Не в нём — во мне. Я перестала ждать его прихода как приговора. Перестала вздрагивать от каждого скрипа двери. Перестала бояться. Он говорил, что я меняюсь, — и я действительно менялась. Но не так, как он думал. Не в его сторону. В свою. Дверь открылась. Я не подняла глаз. Он вошёл — шаги уверенные, неторопливые, — сел в своё кресло у камина. Тишина. Я перебирала документы Стоуна, сличала даты, делала пометки на полях. Перо скрипело по пергаменту. Он молчал. Я молчала. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.

— Ты сегодня не в духе, — сказал он наконец.

Я подняла глаза. Он сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня. На нём был тёмно-серый свитер с высоким воротом, серебристые волосы небрежно падали на лоб. В руке — бокал с огневиски, хотя был ещё день. Он выглядел расслабленным — но я знала, что эта расслабленность обманчива. Как змей, который греется на солнце, но готов к броску в любую секунду.

— Я в порядке, — ответила я. — Просто работаю.

— Работаешь. — Он отпил глоток. — Не кричишь. Не обвиняешь меня в том, что я что-то стёр. Странно.

Я отложила перо. Подняла глаза и встретилась с ним взглядом — прямо, без страха.

— А ты что-то стёр?

Он замер. Бокал застыл на полпути ко рту. На секунду — не больше. Но я заметила. Я видела, как дрогнули его пальцы, сжимавшие ножку бокала. Он не ожидал этого вопроса. Он ждал, что я буду защищаться. Ждал, что я начну оправдываться. А я перевела атаку на него. Это было новое. Неожиданное. Он поставил бокал на столик — медленно, аккуратно. Посмотрел на меня. Долго. Очень долго.

— Нет, — сказал он наконец. — Сегодня — нет.

— Тогда у меня нет причин кричать.

Я выдержала его взгляд — спокойно, без вызова, без страха. Просто констатировала факт. И вернулась к документам. Тишина. Густая, плотная, почти осязаемая. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Я продолжала работать. Перо скользило по пергаменту — ровно, уверенно. Руки не дрожали.

— Что ты делаешь? — спросил он наконец.

— Работаю над связью Стоуна с «Эклипс Индастриз», — ответила я, не поднимая глаз. — Ты же знаешь, ты читал мои записи.

— Я не об этом. — Он встал. Подошёл к моему столу. Остановился напротив. — Я спрашиваю: что ты делаешь? С тобой что-то произошло. Ты была... другой.

— Другой — это какой?

— Эмоциональной. Кричала, плакала, разбивала чернильницы. — Он чуть усмехнулся. — А теперь ты сидишь здесь, спокойная, как статуя, и задаёшь мне вопросы так, будто мы коллеги. Что изменилось?

Я отложила перо. Посмотрела на него. Он стоял напротив — высокий, опасный, прекрасный. Серебристые волосы, серые глаза, тонкая усмешка на губах. Хищник, который пытался понять, почему добыча перестала бояться.

— Ты хотел, чтобы я перестала кричать, — сказала я. — Ты говорил это. Несколько раз. Что мои истерики утомительны. Что спокойствие мне идёт. Что я должна принять правила игры. Я приняла.

— Приняла, — повторил он. — Просто так?

— Не просто так. Ты убедил меня.

— Я? — Он приподнял бровь. — И чем же?

Я встала. Медленно. Плавно. Так, как учила Нарцисса — спина прямая, подбородок поднят. Мы стояли друг напротив друга — ближе, чем следовало бы. Я чувствовала запах его парфюма и огневиски. Чувствовала тепло его тела. И не отступала.

— Ты сказал мне правду, — произнесла я. — Неделю назад. В коридоре. Когда я спросила, зачем ты это делаешь. Ты сказал: «Потому что это единственный способ стать сильнее. Пройти через ад и выжить». Ты сказал: «Я прошёл, и ты пройдёшь». Я запомнила.

Он смотрел на меня. В его глазах что-то дрогнуло — на долю секунды. Не холод, не насмешка. Что-то живое.

— Я был пьян, — сказал он.

— Ты был честен. Ты сам сказал: крик — это честно. Но честным может быть и молчание. И спокойствие. И вопрос, заданный вовремя.

— И что же ты поняла из той моей... честности?

— Что ты не сломаешь меня. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Ты можешь стирать мои записи. Можешь подменять документы. Можешь называть меня сумасшедшей и говорить, что моя память меня подводит. Но ты не сломаешь меня. Потому что всё это — урок. Ты сам так сказал. А уроки нужно усваивать.

Он молчал. Просто смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Не насмешка. Не холод. Не хищный интерес. Что-то другое. Что-то, похожее на... уважение? Или удивление. Или и то, и другое.

— Ты действительно умна, — сказал он наконец. — Я всегда это знал. Но ты ещё и... живуча. Как гидра. Отрубаешь одну голову — вырастает две.

— Это комплимент?

— Это наблюдение. — Он чуть улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание. Теперь — нет. Теперь я просто смотрела на него и ждала следующего хода.

— Ты начала играть, — сказал он. — По-настоящему. Не просто отвечать — просчитывать. Это... впечатляет.

— Я училась у лучших.

— У кого же?

— У тебя.

Он рассмеялся. Негромко, но искренне. Впервые за всё время — не насмешливо, не холодно. Просто смех человека, который оценил шутку.

— Touché, Грейнджер. Два-ноль в твою пользу. Но не забывай: игра только началась.

— Я помню.

Он развернулся и пошёл к двери. У порога остановился. Обернулся.

— Мне нравится эта версия тебя. Она... достойна соперника. Продолжай.

И вышел. Я осталась стоять у стола. Сердце билось ровно. Руки не дрожали. Внутри — странное чувство. Не радость, не гордость. Что-то холодное, острое, опасное. Что-то, похожее на азарт. Я не просто ответила ему. Я перевела игру на новый уровень. И он это оценил. Маленькая победа. Но теперь я знала: он не ждёт, что я сломаюсь. Он ждёт, что я буду играть. И я буду. ——— После обеда я снова пошла в восточное крыло. Библиотека душила. Документы, которые я пыталась анализировать, расплывались перед глазами. После двух недель этой бесконечной игры — стёртых записей, подменённых пергаментов, его слов, которые то обнадёживали, то уничтожали, — я перестала доверять бумаге. Бумагу можно изменить. Чернила можно вытравить. Слова можно отрицать. Но тело — тело не лжёт. Мышцы помнят каждое движение. Рефлексы не поддаются манипуляции. Магия, пропущенная через палочку, — это правда, которую нельзя стереть. Я толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла в полумрак. Зал был таким же, как в прошлый раз — пыльным, заброшенным, полным теней. Узкие окна-бойницы пропускали серый февральский свет. Манекены стояли вдоль стен — некоторые целые, некоторые покорёженные после моих прошлых тренировок. Тот, с буквой «М» на груди, всё ещё валялся в углу, изрезанный Ланцетосом. Я не стала его поднимать. Пусть лежит. Пусть напоминает. Я достала палочку. Сделала глубокий вдох. Начала с простого — разминка. Ступефай, Экспеллиармус, Протего. Красные лучи разрывали полумрак, манекены отлетали к стенам, щиты вспыхивали и гасли. Я повторяла каждое заклинание до автоматизма — не потому что не умела, а потому что хотела, чтобы тело запомнило. Чтобы в бою мне не пришлось думать. Чтобы палочка двигалась сама. Потом перешла к сложному. Редукто — манекен в центре зала разлетелся в щепки. Конфундус — другой манекен задёргался, будто в конвульсиях. Петрификус Тоталус — третий замер на месте, словно статуя. Я переходила от одного к другому, и с каждым заклинанием внутри что-то разгоралось. Не ярость — ярость я выплеснула в тот день, когда разбила чернильницу. Не боль — боль я выплакала за две недели бессонных ночей. Это было что-то другое. Холодное, острое, чистое. Азарт. Я становилась сильнее — и чувствовала это каждой клеткой тела. Потом перешла к тому, что было на грани. Заклинания, которые в Хогвартсе называли тёмными и запрещали изучать. Я знала их — прочитала в книгах из библиотеки Малфоев, тех, что стояли в закрытой секции. В обычной библиотеке Хогвартса таких не было. Здесь — были. И я читала их. Жадно. Тайно. Запоминая каждое слово, каждое движение палочкой. Сектумсемпра. Лезвие невидимого меча рассекло воздух и разрубило ближайший манекен пополам — от плеча до пояса. Солома посыпалась на пол, деревянный каркас рухнул. Я опустила палочку и посмотрела на результат. Ровный срез — как будто по дереву прошлись бритвой. Внутри было спокойно. Никакого ужаса, никакого раскаяния. Это просто заклинание. Просто инструмент. Как нож, как перо, как слова, которыми он сводил меня с ума две недели. Инструмент не бывает добрым или злым — всё зависит от того, кто его держит. Я тренировалась ещё час. Повторяла одно и то же снова и снова, пока рука не начала уставать, пока палочка не стала продолжением пальцев. В какой-то момент я перестала думать — просто двигалась, просто колдовала, просто была. И в этом было странное, холодное счастье. Я становилась сильнее. Я знала это. Чувствовала каждой клеткой. В тёмном углу зала, за старыми манекенами, кто-то пошевелился. Я не заметила. Не услышала. Я стояла спиной к двери, глядя на разрубленный манекен, и не знала, что за мной наблюдают. Он был там — в тени, у самой стены. Драко Малфой. Он стоял, прислонившись плечом к холодному камню, скрестив руки на груди. Он был здесь с самого начала — с того момента, как она вошла в зал. Эльфы доложили ему, что она снова направилась в восточное крыло, и он пришёл. Не чтобы остановить. Не чтобы вмешаться. Чтобы смотреть. Он видел, как она тренировалась. Видел, как она переходила от простых заклинаний к сложным, а от сложных — к тёмным. Видел, как Сектумсемпра рассёк манекен пополам. Видел её лицо в этот момент — спокойное, сосредоточенное, безжалостное. Она не знала, что он здесь. Но он был. И он смотрел. Она становится той, кем я хотел её видеть, — думал он. — Но не благодаря мне. Вопреки. Она прошла через всё, что я устроил, и не сломалась. Она стала сильнее. Она стала опасной. Она стала... равной. Я вытерла пот со лба. Убрала палочку. Осмотрела зал — разрушенные манекены, щепки на полу, пыль в воздухе. Всё, что осталось от моей тренировки. Я сделала это. И мне понравилось. Я развернулась и пошла к выходу. Прошла в нескольких шагах от него — и не заметила. Он стоял в тени, неподвижный, как статуя, и смотрел мне вслед. Когда дверь за мной закрылась, он отлепился от стены. Подошёл к разрубленному манекену — тому, что пал от Сектумсемпры. Наклонился, провёл пальцами по ровному срезу.

— Молодец, Грейнджер, — прошептал он в тишину пустого зала. — Очень хорошо.

И ушёл. Я шла по коридору и точно знала, куда направляюсь. В малую гостиную. Ту самую, где неделю назад Драко и Забини пили огневиски и обсуждали меня как предмет мебели. Где Драко поднял бокал и сказал: «Неужели моя собственность решила почтить нас своим присутствием?» Где я впервые ответила — и впервые увидела в его глазах не насмешку, а интерес. Сегодня я шла туда намеренно. Мне нужна была книга — «Генеалогия чистокровных семей Британии», которую я действительно забыла здесь вчера после урока с Нарциссой. Но если бы мне нужно было просто забрать её, я бы сделала это утром, пока гостиная пустовала. Я шла вечером. Я шла, когда знала, что они там. Дверь была приоткрыта. Голоса доносились изнутри — громкие, мужские, с теми особыми пьяными интонациями, которые появляются после второго бокала. Я толкнула дверь и вошла. В гостиной горел камин. Пламя плясало, отбрасывая золотистые блики на стены. Драко сидел в своём кресле — том, с высокой спинкой, — закинув ногу на ногу. В руке — бокал с огневиски. Рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы, волосы небрежно откинуты назад. Он выглядел как человек, который только что хорошо пообедал и теперь наслаждается покоем. Забини расположился напротив — такой же расслабленный, с такой же ленивой улыбкой на губах. На столике между ними стояла наполовину пустая бутылка и блюдо с фруктами. При моём появлении Драко повернул голову. Его глаза блеснули в свете камина.

— А вот и ты, — протянул он. — Решила присоединиться к нашей скромной трапезе? Или снова за записями?

Забини хмыкнул в бокал.

— Боюсь, у меня более интересные занятия, чем слушать пьяные разговоры двух скучающих аристократов, — сказала я ровно. — Я всего лишь за книгой.

Я прошла к столику у окна. Книга лежала там, где я её оставила, — раскрытая на главе о Блэках. Я взяла её и повернулась к выходу. Забини присвистнул.

— Ничего себе, — сказал он. — Драко, она у тебя с характером.

— С характером, — повторил Драко задумчиво. — Знаешь, Блейз, когда я только привёл её в этот дом, она была тихая, как мышь. Вздрагивала от каждого слова. А теперь... — он сделал глоток, не сводя с меня глаз, — теперь у мыши выросли когти.

— Может, это не мышь, — отозвался Забини, разглядывая меня с откровенным интересом.

— Может, и нет. — Драко поставил бокал. — Может, это кошка, которая притворялась мышью. Что скажешь, Грейнджер? Ты кошка или мышь?

Я остановилась у двери. Обернулась. Посмотрела на него — спокойно, без вызова.

— Я думаю, что классифицировать людей по видам животных — удел тех, кому больше нечем заняться. У меня есть работа. Доброго вечера, джентльмены.

Я вышла. Закрыла за собой дверь. В коридоре прислонилась к стене и позволила себе выдохнуть. Из гостиной донёсся смех Забини — громкий, искренний.

— Она тебя сделала, Драко! Сделала!

Ответа Драко я не услышала. Но представила, как он сидит в своём кресле, глядя на закрытую дверь, и в его глазах разгорается тот самый холодный, хищный интерес. Я ответила. Снова. И ему это нравилось. Я развернулась и пошла в библиотеку. Работать. Но теперь на моих губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Я больше не жертва. Я — игрок. И я только что сделала ход. ——— Малая гостиная встретила меня теплом и светом. Камин горел ярко, чай был заварен — с бергамотом, как я любила. Нарцисса сидела в своём кресле у окна и ждала. Когда я вошла, она подняла глаза и чуть заметно улыбнулась. Не холодной светской улыбкой — другой. Той, что появлялась у неё всё чаще в последнее время. Понимающей.

— Доброе утро, мисс Грейнджер. Садитесь. Чай?

— Да, спасибо, мадам.

Я села напротив. Взяла чашку. Сделала глоток. Горячий. Ароматный. Почти успокаивающий.

— Сегодня мы поговорим о том, как вести светскую беседу с врагом, — начала Нарцисса. — Это особое искусство. Вы не атакуете в лоб — это грубо и предсказуемо. Вы не показываете слабость — это приглашение к удару. Вы улыбаетесь. Вы задаёте вопросы, на которые он не хочет отвечать. Вы делаете так, что каждое его слово оборачивается против него. Вы заставляете его защищаться — и он совершает ошибку.

Я слушала, впитывала, запоминала. Она говорила — и я понимала: это именно то, что я делала вчера. То, что я пыталась делать все последние дни. Не кричать, не обвинять, не оправдываться. А задавать вопросы. Возвращать ему его же оружие. Заставлять его удивляться.

— Притворяйтесь, что вам скучно, — продолжала Нарцисса. — Ничто так не выбивает противника из колеи, как скука. Он ожидает страха. Он ожидает гнева. Он готов к этому. А вы зеваете — и он теряется. Он думает: «Почему она не боится? Почему ей всё равно?» И начинает ошибаться.

— Это работает, — сказала я.

Нарцисса подняла бровь.

— Вы проверяли?

— Вчера. В гостиной. С Драко и Забини.

Она помолчала. Потом уголки её губ дрогнули.

— И как?

— Он не ожидал. Забини смеялся. Драко... — я сделала паузу, подбирая слова, — Драко смотрел на меня так, будто увидел впервые.

— Это хороший знак. — Нарцисса отпила чай. — Когда мужчина смотрит на тебя так, будто видит впервые, — ты снова стала для него загадкой. А загадка — это вызов. Вызов — это интерес. Интерес — это власть.

Она поставила чашку. Урок продолжался. Она учила меня, как уходить от неудобных вопросов, как переводить разговор в другое русло, как отвечать колкостью на колкость, не опускаясь до грубости. Я запоминала каждое слово. Но мысли то и дело возвращались к её последней фразе. «Интерес — это власть». Драко интересовался мной. Всегда. Но раньше его интерес был интересом хозяина к собственности. Теперь — что-то другое. Что-то, чего я пока не понимала. После урока Нарцисса не отпустила меня сразу.

— Задержитесь, — сказала она.

Я села обратно. Она смотрела на меня — долгим, изучающим взглядом.

— Я заметила, — сказала она наконец, — что вы последовали моему совету.

— Да, мадам. Я перестала кричать.

— Я вижу. — Она чуть наклонила голову. — Но вы сделали больше. Вы не просто замолчали. Вы начали играть. Я слышала ваш диалог в гостиной вчера — тонкие стены, знаете ли. И я слышала, что вы сказали. «Классифицировать людей по видам животных — удел тех, кому больше нечем заняться». Это было... элегантно.

— Благодарю, мадам.

— Не благодарите. Это не комплимент. Это констатация факта.

Она помолчала. Взяла чашку. Сделала глоток.

— Вы стали другой, мисс Грейнджер, — сказала она. — Не хуже и не лучше. Просто другой. В ваших глазах что-то появилось. Не огонь — лёд. Это хорошо. Лёд не тает под давлением. Лёд можно разбить — но для этого нужно очень постараться.

— Я чувствую это, — ответила я. — Что-то изменилось. Я больше не та, что была в январе. Я больше не та, что плакала на скамейке в парке.

— А кто вы теперь?

Я задумалась. Ответа не было. Я не знала, кто я теперь. Не знала, кем стану.

— Я пока не знаю, — сказала я честно.

Нарцисса кивнула — медленно, понимающе.

— Это нормально. Когда ты меняешься, ты теряешь себя прежнюю. А новая ещё не родилась. Ты где-то между — между той, кем была, и той, кем станешь. Это самое опасное время. И самое важное.

— Почему опасное?

— Потому что именно сейчас решается, кем ты будешь. Жертвой или охотницей. Сломленной или выжившей. Той, кто подчиняется, или той, кто правит. — Она поставила чашку. — Я думаю, вы уже выбрали. Вы просто ещё не знаете об этом.

Я смотрела на неё. В горле стоял ком. Я действительно выбрала? Когда? В тот день, когда разбила чернильницу? Или вчера, когда ответила ему в гостиной? Или сегодня, когда поняла, что больше не боюсь?

— Урок окончен, — сказала Нарцисса. — Завтра продолжим. Идите.

Я встала и направилась к двери. У порога остановилась.

— Мадам?

— Да?

— Спасибо. За всё.

Она кивнула. Я вышла. В коридоре остановилась. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. «Вы уже выбрали. Вы просто ещё не знаете об этом». Я открыла глаза и пошла в библиотеку. Работать. Но теперь я знала: что-то изменилось. Не снаружи — внутри. Я больше не жертва. Я — игрок. И я только учусь играть. Я сидела за столом и работала. После урока Нарциссы, после её слов о том, что я «уже выбрала», внутри что-то успокоилось. Не исчезло — но улеглось, как волны после шторма. Я перестала ждать его прихода с замиранием сердца. Перестала вздрагивать от каждого скрипа двери. Он придёт — или не придёт. Скажет что-то — или промолчит. Это не имело значения. Имело значение только то, что я делала. А я работала. Дверь открылась. Он вошёл — без стука, как всегда. В тёмно-сером свитере, с книгой в руке. Прошёл к своему креслу у камина. Сел. Открыл книгу. Тишина. Я продолжала писать. Перо скрипело по пергаменту — ровно, уверенно. Он молчал. Я молчала. Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

— Ты стала интереснее, — сказал он наконец.

Я подняла глаза. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на меня поверх книги. В его глазах не было ни насмешки, ни холода. Только интерес — живой, изучающий, холодный.

— В каком смысле? — спросила я.

Он отложил книгу. Взял бокал с огневиски — когда он успел его принести? — и сделал глоток.

— Раньше ты была предсказуемой. Когда я стирал твои записи, ты кричала. Когда я называл тебя сумасшедшей, ты плакала. Когда я говорил «ты ошиблась», ты бросалась доказывать обратное. Это было... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...монотонно. Я знал каждый твой шаг наперёд. Знал, что ты скажешь, ещё до того, как ты открывала рот. Это скучно.

— А теперь?

— А теперь я не знаю. — Он поставил бокал. — Ты молчишь — и я не понимаю, о чём ты думаешь. Ты задаёшь вопросы — и я не знаю, что ты спросишь в следующую секунду. Ты отвечаешь — и я не могу предсказать, что ты скажешь. Ты перестала быть книгой, которую я читал. Ты стала текстом на незнакомом языке.

— Это плохо?

— Это по-другому. — Он чуть склонил голову набок. — Не плохо и не хорошо. Просто... непривычно. Ты сбила мне прицел. Я привык к определённой... реакции. А ты перестала её давать.

— Может, это и есть твоя цель? — спросила я. — Сделать меня непредсказуемой?

Он усмехнулся. Не насмешливо — скорее, задумчиво.

— Моя цель была проще. Я хотел посмотреть, как долго ты продержишься. Две недели? Месяц? Два? Ты продержалась дольше. И не просто продержалась — ты адаптировалась. Это... неожиданно.

— Ты разочарован?

— Я не разочарован. — Он взял бокал, покрутил его в пальцах. — Разочарование — это когда ожидаешь одного, а получаешь хуже. Я ожидал, что ты сломаешься. А ты стала крепче. Это не хуже. Это просто другой результат.

Я отложила перо. Сцепила пальцы в замок. Посмотрела на него.

— Ты говоришь так, будто ставил эксперимент.

— А разве нет? — Он приподнял бровь. — Ты — магглорождённая ведьма в доме чистокровных. Ты — собственность по контракту. Ты — женщина, у которой отняли всё. Я хотел понять, что ты такое. Тряпка, которая расползётся по швам? Или сталь, которая закалится в огне?

— И что же ты понял?

— Что ты — сталь. — Он отпил глоток. — С примесью чего-то ещё. Чего — пока не разобрал.

Я смотрела на него. В его словах не было тепла. Не было комплиментов. Был холодный, почти научный интерес. Он изучал меня, как редкий образец. И это не оскорбляло. Наоборот — это давало мне почву под ногами. Я понимала его логику. Я могла с ней работать.

— Ты говоришь это, чтобы запутать меня, — сказала я.

— Возможно. — Он пожал плечами. — А возможно, я просто констатирую факты. Как ты узнаешь?

— Никак. Но я перестала пытаться.

— Вот именно. — Он поднял бокал, будто в тосте. — Ты перестала пытаться понять, где правда, а где игра. Ты приняла правила. И теперь ты играешь сама. Это рационально. Я ценю рациональность.

Он встал. Подошёл к моему столу. Остановился напротив — как вчера, как позавчера, как все эти дни. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма и огневиски. Но не отшатнулась.

— Ты стала достойным соперником, Грейнджер, — сказал он тихо. — Не союзником. Не другом. Соперником. Это больше, чем я могу сказать о большинстве людей в этом доме.

Он развернулся и пошёл к двери. У порога остановился. Обернулся.

— Завтра продолжим. Готовь новые ходы.

И вышел. Я осталась одна. Посмотрела на свои руки — они не дрожали. Посмотрела на пергамент — работа ждала. Я взяла перо и продолжила писать. Внутри было спокойно. Холодно. Он назвал меня соперником. Не вещью. Не собственностью. Соперником. Это было признание. Не в любви, не в дружбе — в войне. И этого было достаточно. Я стояла у окна и смотрела в темноту. Три недели. Двадцать один день с того момента, как всё изменилось. С того завтрака, когда он впервые не посмотрел на меня — и понеслось. Его холод, его насмешки, его игра. Мои крики, мои слезы, моя разбитая чернильница. А потом — тишина. Спокойствие. Лёд. Я больше не кричала. Я больше не спорила. Я играла. И мне начинала нравиться эта игра. Вот что пугало. Не его манипуляции, не его хищные улыбки и слова, от которых земля уходила из-под ног. А то, что я привыкла. То, что я научилась отвечать. То, что я ждала его прихода не со страхом — с азартом. Как шахматист ждёт хода противника, чтобы сделать свой. Я думала об этом, стоя у окна. Три недели назад я была сломленной женщиной, которая плакала на скамейке в парке. Две недели назад — загнанным зверем, который разбивал чернильницы о стены. Неделю назад — ученицей, которая слушала советы Нарциссы и пыталась понять, как выжить. А теперь... Теперь я стояла у окна и не узнавала себя. Не ту Гермиону, что чистила картошку в Норе, не ту, что спала в лондонском подвале, не ту, что подписывала контракт, дрожа от страха. Ту, что смотрела на меня из тёмного стекла: бледное лицо, острые скулы, холодные глаза. В них больше не было страха. Не было боли. Был лёд. И этот лёд мне... нравился? Я не знала. Я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается та женщина, в которую меня превращал этот дом. Может, это одно и то же. Может, я всегда была такой — просто не знала. Может, Мэнор не сломал меня, а слепил заново. Из стали. Изо льда. Из того, что не плавится под давлением. Я отошла от окна. В комнате было душно — камин горел, тени плясали по стенам. Мне нужен был воздух. Настоящий, холодный, февральский. Тот, что пробирает до костей и напоминает, что ты ещё жива. Я накинула пальто — то самое, маггловское, чёрное, — и вышла в коридор. В парке было тихо. Ни ветра, ни шороха. Только холод — чистый, резкий, пробирающийся под пальто, под платье, под кожу. Но я не ёжилась. Я шла по дорожке, хрустя гравием, и думала о том, как странно устроен этот дом. Днём он душил — запахом старых книг, свечным воском, чужими интригами. А ночью отпускал. Ночью я могла дышать. Я миновала розарий — мёртвые кусты, обрезанные ветки, земля, присыпанная инеем, — и вышла на открытое пространство. Здесь, вдалеке от стен Мэнора, небо было огромным. Чёрным, бескрайним, усыпанным звёздами. Я остановилась. Запрокинула голову. Звёзды были холодными и далёкими — как всегда. Но сегодня они казались ближе. Или это я стала ближе к ним — потому что внутри был тот же холод, та же пустота, тот же далёкий свет. Я стояла посреди спящего парка и смотрела в небо. Думала о том, что где-то там, за этими звёздами, есть другой мир. Мир, в котором не было Мэнора, не было контракта, не было Драко Малфоя с его играми. Мир, в котором я была свободна. Но я не могла туда вернуться. Не сейчас. Может быть, никогда. Потому что я изменилась. И та Гермиона, которая мечтала о свободе, осталась где-то в прошлом — в Норе, в Лондоне, на скамейке в парке, где лежал плед. А эта Гермиона стояла под звёздами и думала о том, что свобода — это не место. Свобода — это умение играть. И я училась. Медленно, трудно, через боль — но училась. Я опустила голову. Посмотрела на Мэнор — тёмный, огромный, с горящими окнами. Где-то там, в одном из этих окон, был он. Драко Малфой. Мой хозяин. Мой соперник. Мой... кто? Я не знала. Но я знала, что завтра он снова придёт в библиотеку. Снова сядет напротив. Снова скажет что-то, что собьёт меня с толку или, наоборот, заставит ответить. И я отвечу. Потому что теперь я играю. Потому что мне начинает нравиться эта игра. Я развернулась и пошла обратно. Холод больше не беспокоил. Внутри было спокойно. Тихо. Как звёзды над головой — далёкие, но вечные. ——— Он пришёл, когда свечи уже догорали. Я сидела за столом, разбирая документы по «Эклипс Индастриз». После нескольких недель работы связь со Стоуном была практически доказана. Оставалось только оформить отчёт для Люциуса. Я писала, не поднимая головы, когда дверь открылась и он вошёл. Драко. В тёмно-зелёной мантии — значит, был у отца или принимал кого-то из Министерства. Волосы уложены тщательнее обычного. На лице — та самая маска холодной аристократической скуки, которую он носил при посторонних. Но здесь, в библиотеке, он её снял. Я видела это по тому, как изменился его взгляд — стал острее, хищнее. Он сел в своё кресло у камина. Не взял книгу. Не взял бокал. Просто сидел и смотрел на меня. Тишина была густой, как вода перед грозой.

— Ты — моя вещь, — сказал он. Голос ровный, спокойный. — Ты куплена. Твой ум, твоё тело — всё моё. Ты здесь, потому что я так решил. Ты работаешь, потому что я позволяю. Ты дышишь, потому что я ещё не передумал.

Я отложила перо. Подняла глаза. Он смотрел на меня в упор — холодно, оценивающе. Ждал реакции. Ждал, что я вспыхну, начну спорить, доказывать обратное. Как раньше. Как в первую неделю, когда я кричала на него и требовала правды. Как во вторую, когда я разбила чернильницу. Но это было раньше. Сейчас была третья неделя. И я была другой. Я выдержала его взгляд. Долго. Спокойно. Потом заговорила:

— Ты повторяешь это уже три месяца. Каждую неделю. Иногда — каждый день. «Ты моя вещь. Ты куплена. Ты принадлежишь мне». Я помню. Я выучила эти слова наизусть. — Я чуть склонила голову, копируя его жест. — Но знаешь, что интересно?

Он приподнял бровь.

— Что же?

— Вещь, которую нужно постоянно убеждать в том, что она вещь, — уже не совсем вещь. Если бы я действительно была просто инструментом — тебе не нужно было бы мне это повторять. Инструмент не задаёт вопросов. Инструмент не отвечает. Инструмент не меняется. А я... я меняюсь. Ты сам это видишь. Ты сам говорил мне об этом вчера.

Он замер. На секунду — не больше. Но я заметила. Заметила, как дрогнули его пальцы, лежавшие на подлокотнике. Как сузились глаза. Как в них мелькнуло что-то — не злость, не раздражение. Удивление. Он не ожидал. Он ждал эмоций — а получил логику. Ждал взрыва — а получил холодный анализ. И это выбило его из колеи. На мгновение. Но я это увидела.

— Ты стала смелее, — сказал он наконец. Голос был ровным, но в нём появилась какая-то новая нота. Не угроза. Скорее, признание.

— Ты сам этого хотел, — ответила я. — Ты говорил: «Я хочу, чтобы ты стала сильнее». Ты говорил: «Ты должна научиться играть». Ты говорил: «Пройди через ад и выживи». Я прошла. Я выжила. Я научилась. Ты получил то, что заказывал.

— Не такой ценой.

— А какой ценой ты ожидал? — Я смотрела на него в упор. — Ты думал, что я сломаюсь и останусь сломленной? Что буду тихой, покорной, удобной? Что буду сидеть в углу и ждать твоих приказов? Этого ты хотел?

Он молчал.

— Ты хотел сломать меня, — продолжала я. — Но вместо этого ты сделал меня сильнее. Ты хотел подчинить меня — но вместо этого научил сопротивляться. Ты хотел, чтобы я стала твоим идеальным инструментом — но инструменты не спорят. А я спорю. Инструменты не задают вопросы. А я задаю. Инструменты не меняют правил игры. А я... я меняю.

— Ты думаешь, что меняешь правила? — Он усмехнулся, но усмешка вышла не такой уверенной, как обычно. — Ты всё ещё здесь. Ты всё ещё моя. Контракт не изменился.

— Контракт — это бумага. — Я пожала плечами. — Ты сам учил меня, что бумагу можно изменить. Подделать. Стереть. Ты проделывал это с моими записями десятки раз. Неужели ты думаешь, что я не усвоила урок?

Он смотрел на меня. Долго. Очень долго. В его глазах что-то происходило — какая-то переоценка. Будто он видел перед собой не ту женщину, которую купил три месяца назад. А кого-то другого. Кого-то, кого он сам помог создать — но теперь не мог контролировать.

— Ты — моя вещь, — повторил он, но теперь это прозвучало иначе. Не как утверждение. Как вопрос.

— Ты повторяешься. — Я взяла перо и вернулась к работе. — Придумай что-нибудь новое.

Тишина. Густая, плотная. Я писала, не поднимая глаз. Он сидел в своём кресле и смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий. Но не оборачивалась. Наконец он встал.

— Цену определяешь не ты, — сказал он тихо.

— Как и ты. — Я подняла глаза. — Цену определяет игра. А игра ещё не закончена.

Он стоял у двери. Смотрел на меня через плечо. В его глазах было что-то новое. Не гнев. Не раздражение. Не привычный холод. Что-то, похожее на интерес. И что-то ещё — что-то, чему я пока не могла дать названия. Может быть, уважение. Может быть, азарт. Может быть, осознание того, что он создал нечто, что больше не может контролировать.

— Завтра продолжим, — сказал он. — Готовь новые аргументы.

— Обязательно.

Он вышел. Я осталась одна. Посмотрела на свои руки — они не дрожали. Посмотрела на пергамент — он был чист. Я отложила перо и позволила себе выдохнуть. Он снова атаковал. Но впервые — я не защищалась. Я атаковала в ответ. И это сработало. Маленькая победа. Но теперь я знала: лёд нельзя сломать. Лёд может только растаять — но для этого нужно тепло. А тепла в этом доме не было. Ни для него. Ни для меня. ——— Я шла из библиотеки в свою комнату, когда услышала звук. Звон разбитого стекла. Такой тонкий, хрустальный, почти музыкальный. А потом — всхлип. Тихий, сдавленный, какой бывает у того, кто пытается плакать беззвучно, чтобы никто не услышал. Я узнала этот всхлип. Типси. Я завернула за угол. Она сидела на полу коридора, прямо на ковре, среди осколков. Поднос валялся рядом — судя по луже и разбросанным черепкам, она несла чайный сервиз в малую гостиную и уронила его. Белый фарфор с золотым ободком — я видела такой у Нарциссы на уроках. Теперь он лежал на полу, разбитый на десятки острых кусочков. Типси плакала. Её худенькие плечи тряслись, большие уши поникли, слёзы капали на грязный передник. Она не пыталась убрать осколки. Просто сидела среди них и дрожала, как зверёк, который знает, что сейчас его ударят. Я остановилась.

— Типси.

Она вздрогнула. Подняла голову. Огромные глазищи — красные, полные слёз, полные ужаса. Она ожидала наказания. Может быть, от Люциуса. Может быть, от Нарциссы. Может быть, от Драко — он был особенно жесток с эльфами, когда бывал не в духе. Она сжалась в комок, будто пыталась стать меньше, незаметнее, исчезнуть.

— М-мисс, — пролепетала она. — Типси не хотела, Типси случайно, Типси сейчас всё уберёт, только не говорите хозяину, пожалуйста, мисс, пожалуйста...

Я смотрела на неё. На эту маленькую, дрожащую фигурку среди осколков. На её слёзы, капающие на фарфор. На её руки, исколотые мелкими порезами — она, наверное, пыталась собрать осколки голыми руками. Я смотрела и ждала, что почувствую что-то. Жалость. Сочувствие. Желание утешить, как раньше — в первые месяцы, когда я сама была сломленной и видела в ней родственную душу. Но ничего не приходило. Только пустота. И лёгкое раздражение.

— Прекрати, — сказала я. Голос был ровным. Спокойным. Чужим.

Типси замерла. Подняла на меня глаза — в них было непонимание. Она ждала крика. Или утешения. А я не дала ни того, ни другого.

— Слезами ты ничего не исправишь, — продолжила я. — Осколки сами не исчезнут. Убери их. Потом собери новый сервиз и отнеси в гостиную. И в следующий раз будь аккуратнее.

Типси смотрела на меня так, будто видела впервые. Её губы дрожали. В глазах стояла обида — глубокая, искренняя, почти детская. Раньше мисс была добрее. Раньше мисс утешала её, когда она плакала. Раньше мисс сама чуть не плакала, глядя на её дрожащие руки. А теперь мисс стояла над ней и говорила «прекрати» — холодно, как говорил хозяин Люциус, как говорил молодой хозяин Драко. Как говорили все в этом доме.

— Да, мисс, — прошептала она. Голос был едва слышен. — Типси сейчас всё уберёт. Типси будет аккуратнее.

Я кивнула и пошла дальше. Прошла мимо неё, мимо осколков, мимо лужи чая на ковре. Не обернулась. Внутри было тихо. Никакого раскаяния. Никакой жалости. Типси — эльфийка. Она выполняет свою работу. Она уронила поднос — она должна его убрать. Это просто логика. Это просто порядок. Я свернула в свой коридор и закрыла дверь комнаты. Подошла к столу. Села. Достала пергамент. И только тогда на секунду замерла, глядя на своё отражение в тёмном окне. Когда я стала такой? Я не знала ответа. И, честно говоря, мне было всё равно. ——— Я снова пришла в восточное крыло. После вчерашнего разговора с Драко в библиотеке мне нужно было выпустить пар. Не злость — злости не было. Не обиду — обида прошла. Что-то другое. Что-то, что копилось внутри и требовало выхода. Что-то, что можно было выплеснуть только через магию. Я толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла в полумрак. Зал был таким же, как всегда — пыльным, заброшенным, полным теней. Манекены, которые уцелели после моих прошлых тренировок, стояли вдоль стен, ожидая своей очереди. Я сняла пальто, бросила его на старый стул у входа. Достала палочку. И начала. Сегодня я не разминалась. Не тратила время на простые заклинания. Сразу перешла к тому, что было на грани. Редукто. Манекен в центре зала разлетелся в щепки — я даже не заметила, как произнесла заклинание. Конфринго. Взрывная волна швырнула второй манекен в стену. Он ударился о камень и рухнул на пол, развалившись на части. Сектумсемпра. Невидимое лезвие рассекло воздух и разрубило третий манекен от плеча до бедра. Солома посыпалась на пол, деревянный каркас заскрипел и рухнул. Я не останавливалась. Переходила от одного манекена к другому, и каждое заклинание ложилось точно в цель. Без промаха. Без колебаний. Палочка стала продолжением руки. Магия текла по венам, как кровь, как адреналин, как что-то горячее и опасное, чему я не могла дать названия. Я не думала. Я просто делала. Тело двигалось само — уклонялось от воображаемых атак, разворачивалось, било в ответ. Хищно. Точно. Безжалостно. Он наблюдал. Драко стоял в тёмном углу, у самой стены — там, где тени были гуще всего. Он пришёл через несколько минут после неё — эльфы, как всегда, доложили. Он не стал входить, не стал обозначать своё присутствие. Просто прислонился плечом к холодному камню, скрестил руки на груди и смотрел. Он видел всё. Видел, как Редукто разрывает манекен. Видел, как Сектумсемпра рассекает воздух. Видел её лицо в этот момент — спокойное, сосредоточенное, лишённое всяких эмоций. Видел, как она двигается — быстро, резко, как хищник, который не сомневается в своём ударе. И в его глазах разгоралось что-то. Не просто холодное восхищение — он уже испытывал его раньше. Что-то другое. Что-то более тёмное. Более голодное. Она становится сильнее, — думал он, глядя, как очередной манекен разлетается в щепки. — Сильнее, чем я ожидал. Сильнее, чем я хотел. Она прошла через всё, что я ей устроил, — через ложь, через газлайтинг, через унижения. И не сломалась. Она стала крепче. Она стала опасной. Она стала... равной. Эта мысль должна была его встревожить. Может быть, даже напугать. Но вместо этого она заводила его. С новой силой. С новым азартом. Он смотрел, как я двигаюсь, и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Не просто интерес. Не просто охотничий азарт. Что-то более глубокое. Что-то, от чего перехватывало дыхание. Она была великолепна. Дикая, неукрощённая, опасная. Такая, какой он хотел её видеть с самого начала. Такая, какой он сам её сделал — сам того не желая. Он создал хищника. И теперь этот хищник смотрел на мир его глазами. Дрался его приёмами. Играл в его игру. И от этого его тянуло к ней с невыносимой, почти болезненной силой. Я вытерла пот со лба. Остановилась. Осмотрела зал — разрушенные манекены, щепки на полу, пыль в воздухе. Всё, что осталось от моей тренировки. Я тяжело дышала, но внутри было спокойно. Холодно. Я сделала это. Я стала сильнее. Я убрала палочку. Накинула пальто. И вышла, не заметив его. Он остался в тёмном углу. Смотрел на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на разрушенные манекены. На ровный срез Сектумсемпры. На щепки, оставшиеся от Редукто. Он провёл рукой по волосам. Усмехнулся — не насмешливо, а как-то иначе. Как усмехается человек, который поставил эксперимент и получил результат, превзошедший все ожидания.

— Что же ты делаешь со мной, Грейнджер? — прошептал он в тишину пустого зала. Ответа не было. Только пыль, танцующая в луче света. Он развернулся и вышел. Но мысли остались. И желание — острое, тёмное, невыносимое — осталось с ним.

——— Нарцисса попросила меня разобрать старые книги.

— В дальнем углу, за стеллажом с геральдикой, — сказала она на утреннем уроке. — Там ящики, которые не открывали со времён войны. Блэки хранили там семейные архивы. Мать перевезла их сюда после смерти отца. Если найдёте что-то интересное — дайте знать.

Я кивнула и после обеда отправилась в библиотеку. Ящиков оказалось три. Тяжёлых, деревянных, с потускневшими металлическими уголками. От них пахло пылью, старым пергаментом и временем. Я открыла первый. Внутри лежали свитки с генеалогическими древами, брачные контракты, завещания. Всё на латыни и староанглийском. Я откладывала их в сторону аккуратными стопками — Нарцисса захочет просмотреть. Второй ящик был заполнен письмами. Переписка Блэков с другими чистокровными семьями за последние два столетия. Я узнала почерк Вальбурги Блэк — острый, угловатый, будто она писала ножом, а не пером. Узнала почерк Ориона Блэка — более сдержанный, но такой же холодный. Третий ящик был набит книгами. Старыми, в кожаных переплётах, с потрескавшимися корешками. Я доставала их одну за другой — «История рода Блэк», «Тёмные искусства в средневековой Англии», «Трактат о чистоте крови» с дарственной надписью от какого-то Мракса. А потом мои пальцы наткнулись на что-то другое. Не книга. Тетрадь. В мягкой обложке из тёмно-бордовой кожи, потёртой на углах, с серебряным гербом Блэков на обложке. Без названия. Без имени автора. Я открыла её — и замерла. Почерк. Я узнала его мгновенно, хотя прошло почти два года с тех пор, как я видела его в последний раз. Острый, летящий, с сильным наклоном вправо. Буквы, которые будто догоняли друг друга, спеша рассказать то, что жгло изнутри. Почерк Беллатрисы Лестрейндж. Я захлопнула тетрадь. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы онемели. Она была здесь. В этом доме. Она пытала меня в подвале этого дома. Её смех — высокий, безумный — до сих пор звучал у меня в ушах по ночам. Её нож, которым она вырезала на моей руке «грязнокровка». Её глаза — тёмные, горящие, полные экстаза от чужой боли. И её дневник. Её дневник лежал сейчас в моих руках. Я огляделась. В библиотеке было пусто. Только свечи горели на моём столе да тени плясали по стенам. Драко сегодня не приходил — воскресенье, он, кажется, уехал в Лондон. Люциус в кабинете. Нарцисса в оранжерее. Никто не войдёт. Никто не увидит. Я села за стол. Положила дневник перед собой. Сделала глубокий вдох. И открыла первую страницу.

2 сентября 1959 года

Мама подарила мне эту тетрадь на двенадцатый день рождения. Сказала: «Ты должна записывать свои мысли, Белла. Женщина из рода Блэк должна уметь формулировать. Мысль, не записанная на бумаге, — это мысль, потерянная для вечности». Я не хочу терять свои мысли. Я вообще ничего не хочу терять. Особенно сейчас.

Сегодня я впервые увидела его. Мы с Нарциссой гуляли в саду — она, как всегда, ныла, что платье колется. Я хотела её ударить, но сдержалась. Мама говорит, что леди не дерутся. Леди улыбаются и делают так, чтобы обидчик пожалел. Я учусь. Так вот, мы гуляли, и к отцу пришёл гость. Молодой человек. Лет двадцати, может, чуть старше. Высокий, тёмные волосы, глаза... я никогда не видела таких глаз. Они смотрят сквозь тебя. Видят всё — и ничего не говорят. Отец представил его: Том Марволо Реддл. Он говорил с отцом о политике, о чистоте крови, о будущем магического мира. Я стояла за дверью гостиной и слушала. А потом он вдруг повернул голову и посмотрел прямо на меня — как будто знал, что я там. Как будто чувствовал.

И улыбнулся.

Я никогда не забуду эту улыбку. Она была... как обещание.

Я перевернула страницу. Пальцы дрожали. Я читала дальше — не могла остановиться.

15 октября 1959 года

Он приходит к отцу каждую неделю. Они запираются в кабинете на несколько часов. Я пыталась подслушивать, но отец поставил заглушающие чары. Нарцисса говорит, что он страшный. Андромеда говорит, что он — тёмный маг и что с ним опасно водиться. Андромеда — дура. Она ничего не понимает. Он не страшный. Он... великий. Я чувствую это. Когда он смотрит на меня, у меня внутри всё замирает. Не от страха — от чего-то другого. От предчувствия.

Сегодня я набралась смелости и заговорила с ним. Спросила о душах — можно ли разделить душу, не теряя рассудка? Он посмотрел на меня так, будто увидел впервые. Сказал: «Ты задаёшь правильные вопросы, Беллатриса. Не по годам развитый ум. Из тебя выйдет толк». Из тебя выйдет толк. Я запомнила это на всю жизнь.

Я оторвалась от страницы. Вдох. Выдох. Сердце колотилось. Она писала это, когда ей было двенадцать. Двенадцать лет — и она уже была очарована Тёмным Лордом. Двенадцать лет — и она уже чувствовала, что он — её судьба. Я вспомнила себя в двенадцать. Хогвартс, мантия, палочка. Я была счастлива просто быть волшебницей. А она в этом возрасте уже говорила о разделении души. Я перевернула ещё страницу. Ещё одну. Ещё. Дневник вёл меня дальше — через годы, через события, через медленное, неотвратимое падение в бездну. Я читала, и передо мной разворачивалась жизнь женщины, которую я ненавидела больше всех на свете. И впервые — я начала её понимать. Я читала о том, как Беллатриса впервые увидела Тёмного Лорда. Как заговорила с ним. Как он похвалил её — и этот момент стал для неё точкой невозврата. Я читала о её сестре Андромеде — «предательнице крови», которая сбежала с магглорождённым и была выжжена с семейного древа. Беллатриса писала о ней с презрением, но между строк сквозило что-то ещё. Боль. Тоска. Непонимание: как можно было выбрать любовь вместо семьи? Я читала час. Два. Три. Свечи догорали. За окнами стемнело. Я не замечала. Я была там — в 1959-м, в 1965-м, в 1972-м. Вместе с Беллатрисой. Вместе с девочкой, которая стала чудовищем. И где-то внутри меня что-то откликалось. Не сочувствие — нет. Понимание. Я тоже стояла на пороге. Я тоже выбирала между прежней жизнью и новой. Между светом и тьмой. Между теми, кто меня предал, и теми, кто дал мне новый дом. Я захлопнула дневник. Спрятала под стопку книг. Посидела так минуту, глядя на тлеющие свечи. Потом встала и пошла к себе. Дневник остался в библиотеке. Но мысли, которые он пробудил, пошли со мной. ——— Я несла дневник в комнату. После вчерашнего вечера я не могла оставить его в библиотеке. Он лежал там всю ночь — под стопкой старых геральдических справочников, — и каждую минуту, пока я не спала, мне казалось, что кто-то его найдёт. Драко. Люциус. Нарцисса. Эльфы. Кто угодно. Дневник Беллатрисы Лестрейндж — в моих руках. Если кто-то узнает... Я не знала, что будет. Но знала, что ничего хорошего. Я взяла его утром, до завтрака. Сунула под стопку книг, которые Нарцисса просила перенести в её гостиную, и пошла по коридору. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо было спокойным. Я научилась этому за три недели. Научилась у него. Я почти дошла до своего крыла, когда из-за угла вышел Драко. Он был в домашнем — тёмные брюки, белая рубашка с расстёгнутым воротом. Волосы слегка влажные после душа. В руке — неизменный бокал с чем-то янтарным, хотя было ещё утро. Он шёл мне навстречу, и я поняла: столкновения не избежать. Коридор узкий, книг в моих руках много, он заметит. Я замедлила шаг. Он тоже. Мы остановились друг напротив друга.

— Грейнджер, — сказал он. Голос был ленивым, но взгляд — острым. Он скользнул по моему лицу, по стопке книг, по моим пальцам, сжимавшим кожаный корешок. — Куда-то направляешься?

— В комнату, — ответила я. — Нарцисса попросила перенести книги.

— Книги, — повторил он. — Дай взглянуть.

Я не шевельнулась. Он протянул руку и взял верхнюю — «Трактат о чистоте крови» с дарственной надписью Мракса. Повертел в пальцах. Вернул на место.

— Семейные архивы Блэков, — сказал он. — Мать просила разобрать. Я знаю. — Он взял следующую книгу. Потом ещё одну. Его пальцы коснулись обложки той, что лежала в самом низу стопки — старой, в тёмно-бордовой коже, с серебряным гербом. Я перестала дышать.

— Что это? — спросил он.

— Ничего особенного, — ответила я. Голос был ровным. Спокойным. Чужим. — Старые книги для Нарциссы. Генеалогия, история рода, брачные контракты. Ничего интересного.

Он поднял глаза. Посмотрел на меня. Долго. Очень долго. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, проникающий под кожу. Он пытался понять. Пытался уловить ложь. Но я смотрела ему прямо в глаза — без страха, без вызова. Просто смотрела. Как смотрела бы Нарцисса. Как смотрел бы он сам — если бы скрывал что-то от меня.

— Ты сегодня какая-то... напряжённая, — сказал он.

— Я просто не выспалась. Работала допоздна.

— Над чем?

— Над отчётом по «Эклипс Индастриз». Ты же знаешь. Ты читал мои записи.

Он чуть усмехнулся. Узнал свой собственный приём — переводить разговор на рабочую тему, чтобы уйти от неудобного вопроса.

— Читал, — сказал он. — Неплохо. Очень неплохо.

— Спасибо.

Пауза. Долгая. Густая. Он всё ещё держал руку на стопке книг, не убирая пальцев с обложки дневника. Я не отводила взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо было спокойным. Лёд. Только лёд. Наконец он убрал руку.

— Хорошо, — сказал он. — Иди. Передай матери, что я буду на ужине.

— Передам.

Я пошла дальше. Спина прямая, подбородок поднят, шаг ровный. Я чувствовала его взгляд на своём затылке — тяжёлый, прожигающий. Он стоял в коридоре и смотрел мне вслед. Я не обернулась. Только когда я завернула за угол и оказалась в своём крыле, я позволила себе выдохнуть. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. Руки дрожали — мелкой, противной дрожью. Но я сделала это. Я обвела его. Драко Малфоя. Того, кто стирал мои записи. Того, кто называл меня вещью. Того, кто играл со мной, как кошка с мышью. Я обвела его — как равного. Как хищник хищника. Внутри разгоралось тёмное торжество. Я открыла глаза. Прижала книги к груди. И пошла в комнату. Дневник Беллатрисы был у меня. И никто об этом не знал. Я заперла дверь. Пальцы сами повернули ключ — привычным движением, которому я научилась за эти месяцы. Замок щёлкнул, отсекая меня от коридора, от Мэнора, от него. Я зажгла свечи на туалетном столике — три штуки, не больше, чтобы свет не пробивался под дверь и не выдал меня случайному взгляду эльфа или ночному обходу. Села на кровать, скрестив ноги, и достала дневник из-под подушки. Тёмно-бордовая кожа. Серебряный герб Блэков — ворон и меч. Потёртые уголки, трещинки на корешке. Я провела пальцами по обложке. Холодная. Как всё в этом доме. Вчера я остановилась на 1974-м. Беллатриса только что совершила своё первое убийство — магглорождённый клерк из Министерства, который посмел выступить против чистокровных. Она описала это буднично, почти скучающе. «Зелёная вспышка. Тишина. Тело на земле. Я стояла над ним и смотрела. И знаете, что я чувствовала? Ничего. Только удовлетворение». Я помнила эти слова наизусть. Они врезались в память, как надпись, которую она вырезала на моей руке. Я открыла дневник. Нашла нужную страницу. И продолжила читать.

3 декабря 1974 года

Мой Лорд похвалил меня. Сказал, что я превзошла его ожидания. Что я — лучшая из его слуг. Что он видит во мне не просто последователя — наследницу. «Ты понимаешь меня, Беллатриса. Ты чувствуешь то, что чувствую я. Это редкий дар. Не растрать его». Я не растрачу. Я буду беречь этот дар, как самое ценное сокровище. Я буду оттачивать его, как лезвие ножа. Я стану достойной его.

Родольфус злится. Говорит, что я провожу с Ним слишком много времени. Что люди начинают шептаться. Что это бросает тень на наш брак. Я рассмеялась ему в лицо. Брак! Как будто это имеет значение! Родольфус — ничтожество. Он годится только на то, чтобы держать мантию, пока я выполняю волю нашего Лорда. Он думает, что я должна быть благодарна ему за то, что он взял меня в жёны. Глупец. Это я сделала ему одолжение. Без меня он — просто ещё один Пожиратель. Со мной он — муж правой руки Тёмного Лорда. Пусть запомнит это.

25 декабря 1974 года. Рождество.

Сегодня я впервые пытала человека по-настоящему. Не просто Круцио — это слишком быстро, слишком просто. Мой Лорд сказал: «Ты должна научиться растягивать удовольствие, Беллатриса. Боль — это искусство. Смерть — это финал. А между ними — симфония». Он дал мне пленного. Какой-то аврор, которого схватили во время рейда. Молодой, рыжий, веснушчатый. Он смотрел на меня с такой надеждой — думал, что женщина не сможет причинить ему боль. Ха.

Я начала с пальцев. Они такие хрупкие. Ломаются с приятным хрустом. Потом перешла к рёбрам. Потом — к лицу. Я не спрашивала его ни о чём. Мой Лорд сказал: «Информация — это цель. Но процесс — это награда. Ты заслужила награду». И я наслаждалась. Каждым криком. Каждой слезой. Каждой мольбой о пощаде. Я слушала его и думала: «Вот так. Вот так чувствует себя тот, кто выше. Кто сильнее. Кто решает».

К концу он уже не кричал — только хрипел. Я устала. Я была покрыта его кровью, и это было... красиво. Мой Лорд вошёл, когда всё закончилось. Посмотрел на тело. Посмотрел на меня. И улыбнулся. «Ты превзошла саму себя, Беллатриса. Я горжусь тобой». Ради этой улыбки я готова убить сотню авроров. Тысячу. Весь мир.

Я оторвалась от страницы. Руки дрожали. Перед глазами стояла картина: она, молодая, с ещё не безумными, но уже горящими глазами, стоит над изуродованным телом, вся в крови, и улыбается. Улыбается, потому что он похвалил её. Потому что он гордится ею. Потому что она доказала свою преданность. Я помнила эту Беллатрису. Не ту, что писала дневник в семьдесят четвёртом, — а ту, что ворвалась в мою жизнь через двадцать с лишним лет. Ту, что пытала меня в подвале этого самого дома. Ту, что вырезала на моей руке слово «грязнокровка» — медленно, с наслаждением, слушая мои крики. Ту, чей смех до сих пор звенел у меня в ушах по ночам. Я читала её дневник — и видела, как она стала той, кем стала. Шаг за шагом. Убийство за убийством. Пытка за пыткой. Её не сломали — она сломала себя сама. Ради него. Ради его похвалы. Ради его улыбки. Я думала о Драко. Он тоже смотрел на меня так — оценивающе, изучающе, иногда с холодным восхищением. Он тоже говорил мне: «Ты стала сильнее». «Ты меняешься». «Ты становишься той, кем я хотел тебя видеть». Он тоже лепил из меня оружие — через боль, через страх, через унижения. Но в отличие от Беллатрисы... я не хотела быть оружием в чужих руках. Я не хотела, чтобы меня направляли, как палочку, на чужих врагов. Я не хотела, чтобы мной владели. Я хотела владеть сама. Я перевернула страницу. Ещё одну. Ещё. Годы мелькали перед глазами: 1975-й, 1976-й, 1977-й. Она убивала. Много. С наслаждением. С каждым разом — всё более изощрённо. Её записи становились короче, отрывистее, безумнее.

14 мая 1975 года

Сегодня я убила троих. Одновременно. Мой Лорд был рядом. Он смотрел. Он сказал, что я — его лучший инструмент. Инструмент. Я не обиделась. Инструмент — это прекрасно. Инструмент не чувствует. Инструмент не сомневается. Инструмент просто делает.

9 января 1976 года

Андромеда прислала письмо. У неё родился ребёнок. Девочка. Метаморф. Она назвала её Нимфадорой. Какое глупое имя. Какая глупая сестра. Я сожгла письмо. У меня нет сестры. У меня есть только мой Лорд.

31 октября 1977 года

Сегодня я поняла, что люблю его. Не как последователь. Не как слуга. Как женщина. Я никогда не скажу ему об этом — он не терпит слабости, а любовь — это слабость. Но я знаю. И, кажется, он тоже знает. Иногда он смотрит на меня — и в его глазах что-то мелькает. Что-то, чего он не позволяет себе чувствовать. Но это есть. Я знаю.

Я отложила дневник. Потёрла глаза. Они горели — я не моргала, пока читала. Строчки плыли перед глазами, но я не могла остановиться. Беллатриса любила его. Тёмного Лорда. Волдеморта. Человека, у которого не было души — в прямом смысле. Она знала это. Знала, что он не способен на любовь. И всё равно любила. В этом было что-то... жалкое. И что-то пугающе знакомое. Я думала о Драко. О том, как он смотрел на меня вчера — когда я обвела его в коридоре. О том, как он сказал: «Ты стала достойным соперником». О том, как его глаза загорались, когда я отвечала ему с холодом. Я не любила его. Нет. Это было что-то другое. Что-то, чему я пока не могла дать названия. Но я знала: он изменил меня. Так же, как Тёмный Лорд изменил Беллатрису. Только я не собиралась становиться его инструментом. Я собиралась стать кем-то большим. Я закрыла дневник. Спрятала под подушку. Задула свечи. В темноте легла на спину и уставилась в потолок. Мысли крутились вокруг одного: она прошла этот путь до конца. Стала лучшим оружием Тёмного Лорда. Потеряла себя. Я не хотела терять себя. Я хотела найти. Но не ту Гермиону, что чистила картошку в Норе. Не ту, что плакала на скамейке в парке. Другую. Ту, что могла обвести Драко Малфоя. Ту, что могла лгать ему в лицо и не краснеть. Ту, что тренировалась в заброшенном зале, пока тело не начинало дрожать от усталости. Сильную. Опасную. Свободную. Я закрыла глаза. Завтра я продолжу читать. Я узнаю, кем она стала — и кем я могу стать. А пока — спать. Завтра будет новый день. Новая игра. Новый ход. И я сделаю его. ——— Я спустилась в столовую последней. Февраль заканчивался. Двадцать восемь дней — самый короткий месяц в году, но для меня он растянулся на вечность. Двадцать восемь дней с того момента, как Драко впервые не посмотрел на меня за завтраком. Двадцать восемь дней игры, лжи, срывов и побед. Я прошла через ад и вышла с другой стороны — обожжённой, но живой. В столовой уже сидели. Люциус, как всегда, с «Пророком». Нарцисса — с чашкой чая. Драко — на своём месте, напротив моего пустого стула. Я вошла, и он поднял глаза. Не специально — скорее, рефлекторно, как хищник, который улавливает движение на периферии зрения. Наши взгляды встретились. Я не отвела глаз. Он не отвёл своих.

— Доброе утро, — сказала я, садясь на своё место.

— Доброе утро, дорогая, — ответила Нарцисса. — Вы сегодня рано.

— Я выспалась.

Это была правда. Впервые за несколько недель я спала крепко, без кошмаров. Дневник Беллатрисы лежал под подушкой, и его присутствие странным образом успокаивало. Как будто я была не одна. Как будто кто-то — пусть даже мёртвая Пожирательница — прошёл этот путь до меня и выжил. Или не выжил. Но я собиралась выжить. Я взяла круассан. Отломила кусочек. Положила в рот. У него был вкус. Настоящий вкус — маслянистый, чуть сладковатый. Я почти забыла, какой он. В последние недели еда была просто топливом — безвкусной массой, которую нужно проглотить, чтобы не упасть в обморок. А сегодня я чувствовала её. И кофе был горячим, горьким, ароматным. И солнечный свет, лившийся из окна, был золотым, а не серым.

— ...Поттер снова поднимает вопрос о проверке старых состояний, — говорил Люциус. — На этот раз он хочет привлечь маггловские банки. Это серьёзно.

— Пусть привлекает, — ответила Нарцисса. — У нас достаточно времени, чтобы подготовиться. К тому же у нас есть свои источники в Министерстве.

— Источники — это хорошо, — сказал Драко. — Но информация должна быть не только получена, но и обработана. Кто-то должен этим заняться. — Он перевёл взгляд на меня. — Грейнджер, как продвигается отчёт по «Эклипс Индастриз»?

— Практически готов, — ответила я. — Осталось оформить выводы и передать вам.

— Хорошо. Жду к вечеру.

— Будет к вечеру.

Короткий деловой разговор. Никаких подколов, никаких насмешек, никаких «ты ошиблась». Он говорил со мной как с коллегой. Почти как с равной. И это не вызвало во мне ни удивления, ни гордости, ни надежды. Только холодное, спокойное удовлетворение. Я заслужила это. Я прошла через его ад и вышла с другой стороны. Он это признал. Завтрак продолжался. Люциус обсуждал политику. Нарцисса — планы на весну. Драко вставлял реплики — точные, холодные, как всегда. Я ела круассан. Пила кофе. И молчала. Но это было другое молчание — не покорное, не затравленное. Уверенное. Молчание человека, который знает себе цену. Я чувствовала его взгляд на себе. Он смотрел на меня — не так, как раньше. Без насмешки. Без холода. С интересом. С азартом. Как смотрят на достойного противника за шахматной доской. Я подняла глаза. Встретилась с ним взглядом. Не отвела. Он чуть заметно усмехнулся — уголками губ. Я не улыбнулась в ответ. Но внутри разливалась холодная, спокойная уверенность. Я выжила. Я изменилась. Я стала той, кем он хотел меня видеть — но не совсем. Он хотел сломать меня и пересобрать под себя. А я пересобралась сама. По своим правилам. И он это знал. Я допила кофе. Положила салфетку на стол. Встала.

— Благодарю за завтрак. Я пойду работать.

— Конечно, дорогая, — сказала Нарцисса. — Урок сегодня в одиннадцать.

— Да, мадам.

Я вышла из столовой. В коридоре остановилась у окна. За стеклом был парк — серый, голый, февральский. Но где-то там, под замёрзшей землёй, уже начиналась весна. Я чувствовала это. Я шла в библиотеку и думала о том, что февраль закончился. Самый трудный месяц в моей жизни — закончился. Я прошла через боль. Через ложь. Через унижения. Через срывы и победы. Я научилась играть. Я научилась отвечать. Я научилась лгать. Я стала сильнее. Впереди был март — с новыми вызовами, с новыми играми, с новыми страницами дневника Беллатрисы. А пока — я просто шла в библиотеку. Живая. Опасная. Его. Но теперь — на своих условиях. ——— Дорогие читатели, мне очень важно ваше мнение, ваша обратная связь дает понять, продолжать мне дальше или нет, если вам не сложно оставляйте отзывы, для того чтобы я могла двигаться дальше!)