Глава 7

Я проснулась до рассвета и не смогла больше уснуть. Не от тревоги — от странного, почти забытого чувства. Предвкушение? Голод? Я не знала. Но лежать в кровати, глядя в потолок, не хотелось. Я встала, умылась, оделась тщательнее обычного — тёмно-зелёное платье, то самое, что он прислал перед поездкой в Лондон. Волосы расчесала, они послушно легли прямыми прядями. Консилер под глаза — я наконец-то выспалась, и тени стали почти незаметны. Тушь, блеск на губы. Я смотрела в зеркало и видела кого-то нового. Не ту загнанную женщину, что кричала на него две недели назад. Не ту, что разбила чернильницу. Другую. Спокойную. Я спустилась в столовую первой. Типси уже накрыла на стол — серебряные приборы, белоснежная скатерть, ваза с первыми подснежниками. Март. Весна. Я села на своё место и налила кофе. Через несколько минут дверь открылась. Он вошёл — в тёмно-синем свитере, волосы ещё влажные после душа. Драко Малфой. Мой хозяин. Мой соперник. Мой... Я не знала, кто он мне теперь. Он прошёл к своему месту напротив. Сел. Поднял глаза. И наши взгляды встретились. Между нами было что-то. Не напряжение — скорее, электричество. Как воздух перед грозой. После финала февраля, после того как я обвела его в коридоре с дневником Беллатрисы, после того как он сказал «Ты стала достойным соперником» — что-то изменилось. Я чувствовала это. И он, кажется, тоже. Я не отвела глаз. Смотрела прямо на него — спокойно, без вызова. Он чуть заметно усмехнулся уголками губ. — Доброе утро, — сказала я. — Доброе. — Он взял чашку с кофе. — Ты сегодня рано. — Я выспалась. — Впервые за месяц? — Впервые за три. Он хмыкнул. Отпил кофе. Вошли Люциус и Нарцисса — он с «Пророком», она с неизменной чашкой чая. Расселись. Завтрак начался. — ...Кресвелл снова активизировался, — говорил Люциус, переворачивая страницу. — Говорят, он готовит запрос в Визенгамот на проверку финансов Малфоев. Хочет привлечь гоблинов. — Пусть привлекает, — ответила Нарцисса. — У нас чисто. — Чисто — понятие относительное, — заметил Драко. — Грейнджер, как продвигается отчёт по «Эклипс Индастриз»? — Практически готов, — ответила я. — Осталось оформить выводы. К вечеру будет на столе у вашего отца. — Хорошо. — Он кивнул. — Ускорься. Если Кресвелл начнёт копать, нам понадобятся все документы. — Я понимаю. Короткий деловой разговор. Никаких игр. Никаких подколов. Мы говорили о работе так, будто были коллегами. И это было... правильно. Я чувствовала, как что-то внутри меня встаёт на место. Я больше не жертва. Я — аналитик. Самый ценный актив Малфоев. И он это признаёт. Я доела круассан. Допила кофе. Поймала его взгляд — он смотрел на меня поверх чашки. Не отвёл глаз. Я тоже. Что-то промелькнуло между нами — быстро, почти неуловимо. Понимание. Признание. Мы оба изменились за этот месяц. И оба это знали. — Благодарю за завтрак, — сказала я, вставая. — Я пойду работать. — Конечно, дорогая, — ответила Нарцисса. Драко промолчал. Но когда я выходила из столовой, я чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжёлый. Изучающий. И что-то ещё — что-то, от чего по коже бежали мурашки. Не от страха. От предвкушения. Я сидела за столом и дописывала отчёт. «Эклипс Индастриз» была последней ниточкой в деле Стоуна. Я собрала всё: переводы, банковские выписки, показания свидетелей, которых мы нашли в Лондоне. Схема выходила железная: Стоун через подставную компанию переводил деньги от Кресвелла к Гривзу, а от Гривза — дальше, в аврорат. Вся цепочка вела к заговору против Малфоев. С этим отчётом Люциус мог идти в Визенгамот и требовать расследования. Кресвелл будет уничтожен. Я поставила последнюю точку и откинулась на спинку стула. Глаза болели, пальцы затекли, но внутри было странное чувство — удовлетворение. Я сделала это. Довела дело до конца. Несмотря на всё, что он делал в феврале, — его игры, его газлайтинг, его «ты ошиблась». Я не ошиблась. Я была права. И теперь у меня были доказательства. Дверь открылась. Драко. Он вошёл без стука — как всегда. В тёмно-сером свитере, с неизменным бокалом огневиски, хотя был ещё день. Я не подняла глаз. Протянула ему пергамент через стол. — Отчёт готов. Можешь проверить. Он взял пергамент. Пробежал глазами первую страницу. Перевернул. Вторую. Третью. Я следила за его лицом — ничего. Никаких эмоций. Только холодная сосредоточенность. Он читал быстро, цепко, как человек, который привык работать с документами. Наконец он отложил пергамент. — Чисто. Выводы железные. Отец будет доволен. — Я знаю. — Ты знаешь. — Он отпил глоток. — Ты всегда знаешь, Грейнджер. Даже когда я заставлял тебя сомневаться, ты всё равно знала. Я подняла глаза. — Ты заставлял меня сомневаться. Но ты не заставил меня забыть. Я помнила каждую цифру, каждую дату, каждое имя. Ты стирал мои записи — я восстанавливала их по памяти. Ты подменял документы — я находила другие. Ты играл со мной — и проиграл. Он смотрел на меня. Долго. В его глазах что-то мелькнуло — не злость. Что-то другое. — Я не проиграл, — сказал он наконец. — Я сделал тебя сильнее. Ты сама это знаешь. — Знаю. Но теперь я сильнее не благодаря тебе. А вопреки. Он усмехнулся. Положил пергамент на стол. — Передай отцу. Он ждёт. — Он развернулся, но не ушёл. Задержался у моего стола. Его пальцы коснулись края столешницы — близко, в нескольких дюймах от моих. Я чувствовала запах его парфюма и огневиски. — Ты хорошо поработала, Грейнджер. Очень хорошо. — Это всё? — Всё. — Он сделал шаг к двери, но остановился. — Хотя нет. Ещё кое-что. Завтра воскресенье. У тебя выходной. Отдохни. — Я не устала. — Я вижу. — Он обернулся через плечо. — Но ты работала без остановки весь февраль. Возьми выходной. Погуляй в парке. Почитай книгу. Сделай что-нибудь, что не связано с документами. Я приподняла бровь. — Ты заботишься обо мне? — Я забочусь об эффективности. Уставший аналитик — это аналитик, который допускает ошибки. А ты мне нужна в форме. — Конечно. Эффективность. — Именно. — Он чуть улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание. Теперь — нет. Теперь я просто смотрела на него и ждала. — Завтра. Выходной. Это не просьба. — Приказ? — Рекомендация. Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна. Посмотрела на свои руки — они не дрожали. Посмотрела на пергамент — он был готов. Я сделала это. Довела дело до конца. Он признал это. Не как хозяин — как равный. Почти. И он дал мне выходной. «Рекомендация». Не приказ. Не требование. Рекомендация. Он менялся. Или мне это казалось. Но впервые за долгое время мне было всё равно, игра это или нет. Я просто сидела и чувствовала холодное, спокойное удовлетворение. Я победила. Маленькая победа. Но моя. Я вышла из библиотеки с ощущением выполненного долга. Отчёт по «Эклипс Индастриз» лежал на столе у Люциуса. Дело Стоуна закрыто. Я победила. Но внутри что-то не давало покоя. Его слова: «Возьми выходной. Отдохни». Его тон — не приказной, не насмешливый. Почти заботливый. Или показалось. Я накинула пальто и вышла в парк. Март только начинался. Снег почти сошёл, дорожки были влажными, пахло талой водой и мокрой землёй. Я шла по главной аллее, сама не зная куда. Ноги принесли меня к озеру. Он сидел на поваленном дереве у самой воды. Спиной ко мне. Плечи опущены, голова чуть наклонена. Не читал, не пил, не двигался. Просто сидел и смотрел на воду. Я замерла за старым дубом. Драко Малфой — разбитый? Такого я ещё не видела. Он всегда был собран, всегда контролировал. А сейчас контроль ускользнул. Плечи слишком опущены. Руки безвольно лежат на коленях. Он выглядел как человек, который держал что-то внутри слишком долго и наконец позволил себе выдохнуть — но выдох получился слишком тяжёлым. Я прижалась спиной к шершавой коре дуба. Мысль была холодной и чёткой: он уязвим. Он не ждёт. Это шанс. Если подойти правильно — можно узнать то, чего он никогда не сказал бы в обычном состоянии. Можно застать его врасплох. Как подойти? Не с холодом — холод его насторожит. Не с агрессией — агрессия заставит закрыться. Нужно что-то другое. Что-то неожиданное. Мягкость? Забота? Он не поверит. Но если подать это иначе... Если сделать вид, что я всё ещё та сломленная женщина из января. Та, что называла его «хозяин» и опускала глаза. Та, что не смела спорить. Он не ждёт этого. После февраля, после всего, что было, — он не ждёт, что я снова надену эту маску. И именно поэтому она сработает. Я отлепилась от дерева и пошла к нему. Мои шаги по гравию он услышал сразу — плечи напряглись, но он не обернулся. Я остановилась в двух шагах за его спиной. Помедлила секунду. А потом заговорила — голосом мягким, почти ласковым. Голосом, которого он не слышал от меня никогда. — Что с вами, хозяин? Он резко обернулся. В его глазах мелькнуло удивление — настоящее, неподдельное. Он не ожидал меня увидеть. Не ожидал этого вопроса. Не ожидал этого тона. Я смотрела на него — и видела, как в его голове лихорадочно щёлкают шестерёнки, пытаясь понять, что происходит. — Грейнджер? — Он нахмурился. — Что ты здесь делаешь? — Гуляю. У меня выходной. Вы сами рекомендовали. — Я чуть склонила голову набок. Движение вышло плавным, почти кошачьим. Губы дрогнули в лёгкой полуулыбке — не насмешливой, а какой-то... иной. Он смотрел на меня. Изучающе. Остро. Но в его взгляде не было обычного холода. Там было замешательство. Он пытался понять — и не мог. — «Хозяин», — повторил он. — Ты не называла меня так с января. — Я помню. Решила вспомнить. Вам не нравится? — Мне... — он запнулся. — Это неожиданно. — Неожиданность — это хорошо или плохо? — Это... — Он прищурился. — Что ты делаешь, Грейнджер? — Ничего. — Я развела руками — жест получился открытым, почти невинным. — Просто гуляю. Увидела вас. Решила подойти. Разве я не могу проявить участие? — Участие. От тебя. — Он хмыкнул. — Ты никогда не проявляла участия. — Люди меняются. Вы сами говорили. — Я помедлила. — Вы выглядите уставшим. Сидите здесь один, у воды, в субботу. Без книги, без огневиски. Это не похоже на вас. Он молчал. Я видела, как в его глазах борется желание закрыться — и странное, непривычное желание ответить. Мягкость обезоруживала. Он не знал, как сражаться с этим оружием. — Ничего, с чем ты могла бы помочь, — сказал он наконец. — Вы не знаете, с чем я могу помочь. Я многое умею. — Например? — Например, слушать. Он усмехнулся — криво, но уже не так напряжённо. — Ты? Слушать? Ты всегда говоришь. Споришь. Доказываешь. — Сегодня я не спорю. Сегодня у меня выходной. Он покачал головой. Потом встал — медленно, плавно. Оказался на голову выше. Посмотрел на меня сверху вниз. — Ты странная, Грейнджер. В феврале ты кричала на меня. Разбила чернильницу. Называла чудовищем. А сегодня спрашиваешь, что со мной, и называешь хозяином. Что изменилось? — Я изменилась. Вы сами этого хотели. — Я хотел сделать тебя сильнее. Но не... такой. — Какой — такой? — Не знаю. — Он отвёл взгляд. — Ещё не понял. Он развернулся и пошёл прочь — вдоль озера, к дальней аллее. Я смотрела ему в спину. Его плечи всё ещё были напряжены, но уже не так, как раньше. Я не узнала, что его мучило. Но я узнала другое: он не железный. Он не всегда контролирует. И он не знает, что со мной делать. Я развернулась и пошла к Мэнору. Внутри было странное чувство — удовлетворение пополам с любопытством. Я сыграла. Сыграла хорошо. Он растерялся. Это была маленькая победа. Я думала, что это хитрость. Я думала, что это расчёт. Но мои губы всё ещё хранили ту странную полуулыбку. И где-то глубоко, на уровне, которого я сама не замечала, обращение «хозяин» прозвучало слишком естественно. Слишком легко. Как будто это слово всегда было моим. Я заперла дверь. Зажгла свечи. Достала дневник Беллатрисы из-под подушки. После сегодняшнего дня мне нужно было что-то, что поможет понять. Утром — его взгляд за завтраком, спокойный, оценивающий, почти уважительный. Днём — отчёт, который я закончила, и его слова: «Ты хорошо поработала, Грейнджер». А потом — озеро. Его разбитая фигура на поваленном дереве. Мой голос, который сам собой стал мягким, почти ласковым. «Что с вами, хозяин?» — и его растерянность. Я думала, что играю. Думала, что это хитрость. Но сейчас, в тишине своей комнаты, я уже не была так уверена. Я открыла дневник. Нашла нужную страницу. 3 марта 1978 года Сегодня Он доверил мне тайну. Не просто тайну — Тайну. Он сказал: «Ты — единственная, Беллатриса. Единственная из всех моих слуг, кому я могу это доверить. Потому что ты понимаешь. Потому что ты чувствуешь то же, что и я. Потому что ты — моя». Я стояла перед ним на коленях — не потому что он заставил, а потому что хотела. Я всегда хотела стоять перед ним на коленях. Это не унижение. Это признание. Он выше меня. Он — смысл моей жизни. И он сказал мне то, что не говорил никому. — Душа, — сказал он. — Смертный предел — это иллюзия. Ты можешь разорвать его. Можешь стать бессмертной. Но цена... цена высока. Ты готова заплатить её, Беллатриса? — Я готова на всё, мой Лорд. — Я знаю. Поэтому ты — моя. И ты будешь моей навсегда. Он рассказал мне о крестражах. Не всё — только часть. Достаточно, чтобы понять: он бессмертен. Он — вечен. И я, служа ему, прикасаюсь к вечности. Я заплакала. Не от страха — от гордости. От любви. От того, что он выбрал меня. Из всех — меня. Я — его правая рука. Я — его верный пёс. Я — его, навсегда, до конца, за гранью смерти. Ради этого стоило жить. Я закрыла дневник. Руки лежали на обложке спокойно, но внутри что-то дрожало — не от ужаса, а от странного, пугающего узнавания. Она любила его. Беллатриса Лестрейндж, самая безумная из Пожирателей, самая жестокая, самая безжалостная, — она любила. И эта любовь сделала её той, кем она стала. Оружием. Инструментом. Идеальным слугой. Я думала о Драко. Он тоже говорил мне: «Ты — моя». Тоже делал меня сильнее — через боль, через страх, через унижения. Тоже видел во мне не просто вещь, а нечто большее. И сегодня, у озера, когда он сидел разбитый и уставший, я подошла к нему — и назвала хозяином. Не потому что боялась. Не потому что он заставил. А потому что... я хотела? Нет. Это была игра. Расчёт. Я хотела застать его врасплох — и застала. Всё остальное — просто роль. Я перечитала последний абзац ещё раз. «Ради этого стоило жить». Беллатриса жила ради него. Дышала ради него. Убивала ради него. И в конце — умерла ради него. Я не хотела такой судьбы. Я не хотела быть инструментом. Я не хотела умирать за кого-то. Я хотела быть той, кто держит оружие. Той, кто решает. И всё же что-то в её словах откликалось во мне. «Он выбрал меня. Из всех — меня». Когда Драко смотрел на меня сегодня за завтраком, когда говорил «ты хорошо поработала», когда растерялся у озера, не зная, что ответить на мою мягкость, — я чувствовала что-то похожее. Он выбрал меня. Не как вещь. Не как собственность. Как соперника. Как равную. Почти. Я спрятала дневник под подушку. Задула свечи. Легла в темноте и уставилась в потолок. Мысли крутились вокруг одного: Беллатриса стала его оружием. А я? Кем стану я? Я думала, что управляю своей трансформацией. Думала, что сама решаю, какой быть. Но сегодня, у озера, мои губы произнесли «хозяин» раньше, чем я успела подумать. Моя улыбка стала мягкой раньше, чем я решила улыбнуться. Что-то просыпалось во мне — и я не знала, могу ли я это контролировать. Я закрыла глаза. Завтра воскресенье. Выходной. Я продолжу читать дневник. Я узнаю больше. И, может быть, пойму, кто я теперь. ——— Я проснулась рано, но вставать не спешила. Воскресенье — выходной. Настоящий выходной, который он сам мне рекомендовал. Можно было лежать в кровати, смотреть в потолок и никуда не торопиться. Но за окном было что-то новое — свет. Не серый, не тусклый, а золотистый, почти весенний. Я откинула одеяло и подошла к окну. Март. Настоящий март. Я оделась быстро — тёплое платье, пальто, шарф, — и вышла в парк. Воздух был другим. Не зимним — колючим и сухим, а влажным, мягким, полным запахов. Талая вода, мокрая земля, что-то едва уловимое, что обещает тепло. Я шла по главной аллее, и гравий хрустел под ногами уже не так, как зимой, — мягче, влажнее. Дубы стояли голые, но на их ветвях уже набухали почки. Ещё неделя-две — и проклюнутся первые листья. Я миновала тисовый тоннель — тёмный, вечнозелёный, он не менялся от сезона к сезону. Вышла к развилке. Скамейка. Моя скамейка. Та самая, где я плакала в ноябре. Где в январе каждое утро лежал плед. Где в феврале я стояла и смотрела на пустые доски, пытаясь вспомнить — был ли он вообще? Пледа не было. Я и не ждала его. Я просто села — доски были сухими, солнце уже прогрело их — и посмотрела на Мэнор. Он стоял передо мной — огромный, тёмный, величественный. Стены из серого камня, высокие окна, острые шпили. Три месяца назад я смотрела на него с ужасом. Два месяца назад — с тоской. Месяц назад — с вызовом. А теперь... теперь я смотрела на него и чувствовала что-то другое. Не страх. Не ненависть. Не желание сбежать. Это мой дом. Мысль пришла сама — спокойная, ровная, без эмоций. Просто констатация факта. Я живу здесь. Я работаю здесь. Я нужна здесь. Люциус ценит мой ум. Нарцисса учит меня этикету. Драко... Драко признал меня равной. Почти. Здесь мои книги, мои документы, мои тренировки. Здесь я стала сильнее. Я не знала, когда это произошло. Может быть, в тот день, когда я впервые ответила ему колкостью при Забини. Может быть, когда Нарцисса сказала: «Вы стали другой». Может быть, вчера, когда я стояла у озера и смотрела на его разбитую фигуру, а потом назвала его хозяином — и это слово прозвучало так естественно, будто я произносила его всю жизнь. Я не знала. Но факт оставался фактом: я больше не хотела бежать. Мне некуда было бежать. И незачем. Я посидела ещё немного, подставив лицо солнцу. Потом встала и пошла обратно. Впереди был целый день — выходной. Можно было читать, гулять, думать. А вечером он, наверное, придёт в библиотеку. И мы снова будем сидеть друг напротив друга — два хищника, которые признали друг друга равными. Почти. Я улыбнулась — уголками губ, едва заметно. И пошла к дому. К своему дому. Не то чтобы я ждала его — я просто работала. Выходной выходным, но привычка сильнее: руки сами тянулись к пергаментам, глаза — к цифрам. После утренней прогулки я вернулась в библиотеку и разбирала старые отчёты Гривза — не потому что нужно было, а потому что не могла сидеть без дела. Но где-то глубоко, на уровне, который я не хотела признавать, я знала: он придёт. Он всегда приходил. Дверь открылась. Я не подняла глаз — узнала его по шагам. Уверенные, неторопливые. Он прошёл к своему креслу у камина, сел. Я слышала, как он откинулся на спинку, как открыл книгу. Тишина. Я продолжала писать. Минута. Две. Пять. — Отец доволен отчётом, — сказал он наконец. Я подняла глаза. Он сидел в своём кресле — в тёмно-сером свитере, с неизменной книгой в руке, но сегодня без бокала. Волосы небрежно падали на лоб. В камине горел огонь, и тени плясали по его лицу. Он выглядел... спокойным. Не разбитым, как вчера у озера. Собранным. Но что-то в его взгляде изменилось. Какая-то новая настороженность. Или любопытство. — Я рада, — ответила я, откладывая перо. — Я старалась. — Ты всегда стараешься. — Он перевернул страницу, но я видела, что он не читает. — Ты снова превзошла ожидания. — Это моя работа. — Нет. — Он отложил книгу. Посмотрел на меня — прямо, изучающе. — Это больше, чем работа. Ты стала незаменимой. Я чуть склонила голову набок. Движение вышло плавным — я даже не заметила, как оно получилось. Просто вчерашняя мягкость ещё не выветрилась. Она осела где-то в мышцах, в голосе, в том, как я смотрела на него — без вызова, без холода. С лёгким, едва уловимым кокетством, которого я сама за собой не замечала. — Незаменимой? — переспросила я. — Это плохо? — Это... неожиданно. — Он чуть прищурился. — Ты говоришь со мной иначе. — Иначе? — Мягче. Спокойнее. Как будто ты... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...больше не сражаешься. — А должна? — Ты всегда сражалась. С первого дня. С первого слова. А теперь... — он развёл руками, не договорив. Я опустила глаза — но не как раньше, не от страха. Скорее, как делала Нарцисса, когда хотела смягчить разговор. Жест получился почти женственным. Почти... кокетливым. — Может быть, я устала сражаться, — сказала я тихо. — Может быть, вы были правы. Иногда нужно просто принять правила. Он молчал. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий. Он пытался понять, что происходит. Вчера у озера я назвала его хозяином — и он растерялся. Сегодня я говорила с ним мягко, почти ласково — и он снова не знал, как реагировать. Это было новое оружие. Оружие, против которого у него не было защиты. — Ты называешь меня на «вы», — сказал он наконец. — Вам не нравится? — Мне... — он запнулся. — Это необычно. Ты не называла меня так с января. А теперь — второй день подряд. — Может быть, я решила, что так правильно. — Правильно, — повторил он. — Ты никогда не делала того, что «правильно». Ты делала то, что считала нужным. — Люди меняются. — Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. В моих губах дрогнула лёгкая улыбка — не насмешливая, не холодная. Мягкая. Почти интимная. — Вы сами говорили. Он смотрел на меня. Долго. Очень долго. В его глазах что-то боролось — привычный холод и что-то ещё, чему он, кажется, сам не мог дать названия. Он не понимал, что я делаю. Не понимал, игра это или нет. И это сбивало его с толку. — Ты странная, Грейнджер, — сказал он наконец. — Вчера ты застала меня врасплох у озера. Сегодня ты говоришь со мной так, будто мы... — он осёкся. — Будто мы — что? — Не знаю. — Он встал. Подошёл к моему столу. Остановился напротив — близко, но не так близко, как раньше. Он не нависал надо мной. Просто стоял и смотрел. — Ты стала другой. Я вижу это. Но я не понимаю, кто ты теперь. — Может быть, я сама ещё не понимаю. — Я опустила глаза, и мои ресницы легли на скулы. Жест был почти невинным. Почти. — Может быть, я просто пытаюсь... приспособиться. — Приспособиться, — повторил он. — Ты никогда не приспосабливалась. Ты боролась. — Может быть, я устала бороться. Может быть, я решила, что с вами... с вами можно по-другому. — По-другому — это как? Я подняла глаза. Встретилась с ним взглядом. И улыбнулась — той самой новой улыбкой, которая появлялась сама собой, без моего ведома. Мягкой. Чуть лукавой. Чуть кокетливой. — Я ещё не решила, — сказала я. — Но, кажется, мне нравится пробовать. Он замер. На секунду — не больше. Но я заметила. Заметила, как дрогнули его пальцы, сжимавшие спинку стула. Как он чуть подался вперёд — и тут же одёрнул себя. — Ты играешь со мной, — сказал он. — Возможно. — Я склонила голову набок. — А возможно, я просто учусь. У вас. Вы же сами хотели, чтобы я стала сильнее. — Я хотел, чтобы ты стала сильнее. Но не... — Не такой, — закончила я за него. — Вы уже говорили. Но вы ещё не решили, плохо это или хорошо. Он смотрел на меня. Потом вдруг усмехнулся — криво, но в этой усмешке было что-то новое. Не холод. Не насмешка. Скорее, признание. Признание того, что он не знает, что со мной делать. — Ты опасна, Грейнджер, — сказал он. — Ты стала опаснее, чем я мог предположить. — Это комплимент? — Это факт. — Он развернулся и пошёл к двери. У порога остановился. Обернулся через плечо. — Продолжай в том же духе. Мне... интересно, что будет дальше. И вышел. Я осталась одна. Посмотрела на свои руки — они не дрожали. Посмотрела на дверь, за которой он скрылся. Внутри было странное чувство — тёплое, почти приятное. «Незаменимой». «Ты стала опаснее». Он признал это. Не как хозяин — как соперник. Как человек, который не знает, что со мной делать. И это была моя победа. Я взяла перо и продолжила работу. Но на моих губах всё ещё играла та самая улыбка — мягкая, чуть лукавая. И где-то глубоко, на уровне, которого я сама не замечала, я думала: «Мне нравится быть опасной. Мне нравится, что он не знает. Мне нравится... он». Нет. Я отогнала эту мысль. Не сейчас. Но она осталась где-то рядом — как тень, как эхо, как обещание. Я лежала в кровати и смотрела в потолок. После его ухода я ещё долго сидела в библиотеке — перебирала пергаменты, но мысли были далеко. «Незаменимой». «Ты стала опаснее». «Мне интересно, что будет дальше». Его слова звучали в голове, и от них внутри разливалось странное тепло. Не горячее, не обжигающее — другое. Холодное. Спокойное. Как глоток огневиски, который он так любил. Я перевернулась на бок. Поджала ноги. Обхватила колени руками. За окном было темно — луна ещё не взошла. Парк спал. Мэнор спал. Только я лежала без сна и думала. Незаменимой. Он сказал это так, будто констатировал факт. Не похвала — просто признание реальности. Я действительно стала незаменимой. Люциус ценил мой ум. Нарцисса учила меня, как равную. Драко... Драко смотрел на меня иначе. Не как на вещь. Не как на собственность. Как на соперника. Как на кого-то, кто может быть опасен. И мне это нравилось. Я перевернулась на спину. Уставилась в потолок. Лепнина. Ангелы. Виноградные гроздья. Три месяца я смотрела на них каждую ночь. Три месяца назад они казались чужими, враждебными, давящими. Теперь — привычными. Почти родными. Я привыкла к этому дому. К его холоду, который больше не пробирал до костей. К его тишине, которая больше не пугала. К его запахам — старые книги, свечной воск, дорогой табак из кабинета Люциуса. К его обитателям. К Нарциссе с её уроками и скрытой теплотой. К Люциусу с его холодной похвалой. К Драко... к Драко с его играми, его взглядами, его «ты стала опаснее». Я привыкла к нему. Не как к хозяину — как к... кому? Я не знала. Сопернику? Союзнику? Чему-то большему? Я закрыла глаза. Вспомнила сегодняшний вечер. Как он вошёл в библиотеку — расслабленный, но настороженный. Как он сказал: «Ты говоришь со мной иначе». Как я ответила: «Может быть, я устала сражаться». Как он смотрел на меня — долго, изучающе, не в силах понять. Как я улыбнулась ему — и он отвёл взгляд первым. Я улыбнулась и сейчас — в темноте, в одиночестве. Улыбка вышла мягкой. Не хищной, не холодной. Почти... нежной. И я поймала себя на том, что думаю о нём без привычной злости. Без страха. Без желания победить. Просто думаю. Я одёрнула себя. Это игра. Только игра. Я притворяюсь мягкой, чтобы сбить его с толку. Я называю его «хозяин» и «вы», чтобы он растерялся. Это тактика. Расчёт. Ничего больше. Но где-то глубоко, на уровне, которого я не хотела замечать, тихий голос шептал: «Это уже не игра. Ты меняешься. Ты становишься другой. И тебе это нравится». Я зажмурилась. Заставила голос замолчать. Но он не замолкал. Я села на кровати. Посмотрела на подушку, под которой лежал дневник Беллатрисы. Она тоже менялась. Она тоже прошла этот путь — от гордой аристократки до верного пса Тёмного Лорда. Она тоже думала, что контролирует свою трансформацию. И посмотри, чем это закончилось. Нет. Я не Беллатриса. Я не стану инструментом. Я не буду умирать за него. Я буду той, кто держит оружие. Той, кто решает. Но сегодня, в библиотеке, когда он сказал «ты стала незаменимой», что-то внутри меня дрогнуло. И это «что-то» было не холодным. Оно было тёплым. Почти... счастливым. Я легла обратно. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Завтра понедельник. Новая неделя. Урок Нарциссы, работа, вечер в библиотеке. Он снова придёт. Снова сядет напротив. Снова будет смотреть на меня своим изучающим взглядом. И я снова назову его «хозяин». Снова улыбнусь ему мягкой улыбкой. И это будет игрой. Только игрой. Я заснула с этой мыслью. Но во сне я снова стояла у озера, а он сидел на поваленном дереве, и я говорила ему: «Что с вами, хозяин?» — и это не было игрой. ——— Малая гостиная встретила меня теплом и светом. Камин горел ярко, чай был заварен — с бергамотом, как я любила. Нарцисса сидела в своём кресле у окна и смотрела на парк. Когда я вошла, она не обернулась — просто указала на кресло напротив. — Садитесь, дорогая. Чай уже готов. Я села. Взяла чашку. Сделала глоток. Горячий. Ароматный. Почти успокаивающий. Но что-то в воздухе было иначе. Какая-то недосказанность. Нарцисса сегодня была задумчива — я видела это по тому, как она держала чашку, как смотрела в окно, как молчала дольше обычного. — Сегодня я расскажу вам о том, чего нет в учебниках, — начала она наконец. Голос был ровным, но в нём звучала какая-то глубокая, старая грусть. — О женщинах, которых потерял род Блэк. Я отставила чашку. Приготовилась слушать. — Чистокровные семьи — это не просто семьи. Это системы. У них есть правила, традиции, границы. И те, кто выходит за эти границы, — теряются. Не физически — их не убивают, не запирают в подвалах. Хуже. Их выжигают с гобеленов. Их имена стирают из писем, из разговоров, из памяти. Как будто они никогда не существовали. Она помолчала. Взяла чашку, но не отпила — просто держала в руках. — Моя сестра Андромеда вышла замуж за магглорождённого. За Тонкса. Она выбрала любовь — и род Блэк вычеркнул её. Навсегда. Я не видела её с тех пор. Не знаю, жива ли она. Не знаю, где её дочь — моя племянница Нимфадора. Знаю только, что где-то там, в маггловском мире, живёт женщина, которая когда-то была моей сестрой. И которой больше нет. Я молчала. Андромеда. Нимфадора. Тонкс. Я знала Тонкс — она была в Ордене Феникса. Весёлая, смелая, с вечно меняющимися волосами. Она погибла в битве за Хогвартс. Но Нарцисса не знала этого. Или знала, но не говорила. — Были и другие, — продолжала Нарцисса. — До Андромеды. После неё. Женщины, которые осмеливались любить не тех. Или не любить тех, кого выбрали для них родители. Или просто думать иначе. Их стирали. Их забывали. Но они жили — по-своему. Она наконец отпила чай. Посмотрела на меня. — Я рассказываю вам это не для того, чтобы напугать. Я рассказываю, чтобы вы понимали: выбор имеет цену. Всегда. И те, кто выбирает свой путь, должны быть готовы заплатить. Я встретилась с ней взглядом. — Вы думаете, я выбираю? — Вы уже выбрали. — Она чуть наклонила голову. — Вы выбрали остаться. Вы выбрали стать одной из нас. Это был ваш выбор — и вы его сделали. — Вы говорите о Беллатрисе, — сказала я тихо. Нарцисса не удивилась. Она просто смотрела на меня — долгим, изучающим взглядом. Потом кивнула. — Беллатриса тоже сделала выбор. Она выбрала Тёмного Лорда. Она выбрала тьму. И эта тьма поглотила её. Она перестала быть моей сестрой задолго до того, как её имя вычеркнули из рода. Она стала кем-то другим. Чем-то другим. Она помолчала. Взяла чашку, сделала глоток. — Я вижу в вас перемены, мисс Грейнджер. Вы стали жёстче. Холоднее. Опаснее. Это не хорошо и не плохо — это факт. Но я хочу, чтобы вы знали: есть черта, за которой начинается тьма. Беллатриса переступила её — и потеряла себя. Вы ещё нет. Но вы стоите на границе. Я опустила глаза. Пальцы сжимали чашку — слишком сильно, побелели костяшки. Она знала. Она знала о дневнике. Или догадывалась. И она предупреждала меня — не как хозяйка, не как наставница. Как женщина, которая потеряла сестру. — Я не Беллатриса, — сказала я. — Знаю. — Нарцисса чуть улыбнулась — грустно, понимающе. — Вы — Гермиона. И вы сильнее, чем она. Вы не потеряете себя. Вы найдёте. Но помните: то, что вы найдёте, может вас удивить. Она поставила чашку. Урок был окончен. Я встала и направилась к двери. У порога остановилась. — Мадам? — Да? — Вы скучаете по ней? По Андромеде? Нарцисса долго молчала. Потом ответила — тихо, почти шёпотом: — Каждый день. Я вышла. В коридоре остановилась. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. Её слова звучали в голове. «Беллатриса переступила черту — и потеряла себя. Вы стоите на границе». Я думала о дневнике. О том, что читала вчера. О том, как Беллатриса плакала от гордости, когда Тёмный Лорд доверил ей тайну крестражей. О том, как она убила впервые — и не почувствовала ничего. Я не Беллатриса. Я не стану ею. Но я стою на границе. И с каждым днём — с каждой страницей дневника, с каждой тренировкой, с каждым разговором, где я называю Драко «хозяин», — я делаю шаг. Вперёд. К тьме. Или к себе — новой, другой, той, кем я становлюсь. Я ещё не знала ответа. Но я знала, что Нарцисса права: выбор имеет цену. И я уже начала платить. После урока Нарциссы я пошла в библиотеку. Слова о Беллатрисе всё ещё звучали в голове. «Она переступила черту — и потеряла себя. Вы стоите на границе». Нарцисса знала. Или догадывалась. И она предупреждала меня — мягко, по-своему. Но вместо того чтобы испугаться, я чувствовала... любопытство. Что там, за чертой? Кем я стану, если переступлю? Я не знала. Но знала, что хочу узнать. Я села за стол и разложила документы. После завершения дела Стоуна Люциус переключил меня на Гривза — главу отдела магического правопорядка, который был следующим звеном в цепочке заговора. Нужно было найти его связи, его слабости, его финансовые потоки. Я открыла первую папку и погрузилась в работу. Часы летели незаметно. Я перебирала банковские выписки, налоговые декларации, отчёты о командировках. Гривз был осторожен — гораздо осторожнее Стоуна. Он не оставлял прямых следов. Всё было запутано, замаскировано, спрятано за подставными лицами. Но я была терпелива. Я знала, что у каждого есть слабость. Я нашла её через два часа. Перевод на пять тысяч галеонов. Получатель — компания «Нокс Лимитед», зарегистрированная на Каймановых островах. Компания-пустышка, каких тысячи. Но дата перевода совпадала с датой встречи Гривза и Кресвелла — той самой, о которой говорил наш информатор в Лондоне. Я записала название компании, номер счёта, дату. Потом перепроверила. Ещё раз. И ещё. Всё сходилось. Я откинулась на спинку стула. Потёрла глаза. Они болели — я снова забыла пообедать. Но внутри было знакомое чувство удовлетворения. Я нашла ниточку. Маленькую, тонкую, но достаточную, чтобы начать распутывать весь клубок. Гривз будет следующим. После него — Кресвелл. А потом... Дверь открылась. Я не подняла глаз — узнала шаги. Но вместо того чтобы сесть в своё кресло у камина, он подошёл к моему столу. Остановился напротив. Я почувствовала запах его парфюма — холодный, с нотками дерева и дыма. — Что нашла? — спросил он. Я подняла глаза. Он стоял надо мной — в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами, волосы слегка растрёпаны, будто он провёл по ним рукой. Выглядел собранным, но в глазах было что-то новое — настороженность, смешанная с любопытством. Он всё ещё не знал, что делать с моей новой манерой. И это меня забавляло. — Перевод от Гривза, — сказала я, пододвигая к нему пергамент. — Пять тысяч галеонов, компания «Нокс Лимитед», Каймановы острова. Дата совпадает с его встречей с Кресвеллом. Это связь. Он взял пергамент. Пробежал глазами. Кивнул. — Хорошо. Очень хорошо. Продолжай. Он вернул пергамент и уже развернулся, чтобы уйти, но задержался. Я видела, как его плечи напряглись — он хотел что-то сказать, но колебался. Я воспользовалась паузой. — Вы сегодня задумчивы, — сказала я. Голос был мягким, почти заботливым. — Что-то случилось? Он обернулся. Посмотрел на меня — изучающе, остро. Но я смотрела на него открыто, без вызова, без холода. Мои губы дрогнули в лёгкой полуулыбке — той самой, что появлялась теперь сама собой. — Ты сегодня была в парке, — сказал он. — Утром. Я видел из окна. — Вы следите за мной. — Я всегда слежу. Ты же знаешь. — Знаю. — Я чуть склонила голову набок. — Раньше это пугало меня. Теперь — нет. — Почему? Я сделала паузу. Не потому что не знала ответа — потому что хотела, чтобы он ждал. Чтобы он смотрел на меня и пытался понять. — Потому что теперь я знаю: вы следите не потому что не доверяете. А потому что... — я замялась, подбирая слово, — ...вам интересно. Он прищурился. — Интересно? — Да. Вы наблюдаете за мной не как за собственностью. Как за кем-то, кто вас... занимает. Разве нет? Он молчал. Я видела, как в его глазах борются привычный холод и что-то новое — что-то, чему он сам не мог дать названия. Моя мягкость сбивала его с толку. Моё «вы» сбивало его с толку. То, как я смотрела на него — не как на врага, не как на хозяина, а как на мужчину, который мне интересен, — сбивало его с толку. И мне это нравилось. — Ты изменилась, — сказал он наконец. — Ты стала... другой. — Вы уже говорили. — Я улыбнулась шире. — Но вы так и не сказали, хорошо это или плохо. — Я ещё не решил. — Когда решите — дайте знать. Мне интересно. Он смотрел на меня ещё секунду. Потом усмехнулся — криво, но в этой усмешке было что-то почти... тёплое. Или мне показалось. — Продолжай работать, Грейнджер. Ты хорошо справляешься. — Благодарю, хозяин. Слово сорвалось с губ само — мягко, почти ласково. Он замер на мгновение. Потом развернулся и вышел. Я смотрела ему в спину. Его плечи всё ещё были напряжены — но не так, как раньше. Он привыкал. К моей мягкости. К моему «вы». К моему «хозяин». И это было мне на руку. Я вернулась к документам. Но на моих губах всё ещё играла та самая полуулыбка — мягкая, чуть лукавая. И где-то глубоко внутри я знала: это не игра. Или уже не совсем игра. Но я не была готова признаться в этом даже себе. Я вышла из библиотеки поздно. За окнами уже стемнело, свечи в настенных бра догорали, отбрасывая длинные тени на мраморный пол. Глаза болели после целого дня работы, но внутри было приятное чувство выполненного долга. Я нашла связь Гривза с «Нокс Лимитед». Завтра продолжу. А сейчас — спать. Я шла по коридору, не глядя по сторонам. Мысли были далеко — в документах, в цифрах, в словах Нарциссы о Беллатрисе. Я не заметила, как из-за угла кто-то вышел. Мы столкнулись на полном ходу — я врезалась в твёрдую грудь, покачнулась на каблуках и чуть не упала, но сильные руки поймали меня за талию. Знакомый запах — холодный, с нотками дерева и дыма. Драко. Я подняла глаза. Он смотрел на меня сверху вниз, и его руки всё ещё лежали на моей талии — тёплые, крепкие. Он не отпускал. И я не отстранялась. — Осторожнее, Грейнджер, — сказал он. Голос был низким, но без обычного холода. Скорее... удивлённым. — Ты всегда так ходишь, не глядя под ноги? — Простите, — выдохнула я, но не попыталась высвободиться. — Я задумалась. — О чём? — О работе. О Гривзе. О том, что вы сказали сегодня. — И что же я сказал? — Что я хорошо справляюсь. Он чуть усмехнулся. Его пальцы на моей талии дрогнули — едва заметно, но я почувствовала. Он не убирал рук. И я не отстранялась. Мы стояли в тёмном коридоре, прижатые друг к другу после случайного столкновения, и это было... странно. И приятно. И опасно. — Ты действительно хорошо справляешься, — сказал он. — Но это не значит, что можно терять бдительность. Особенно в коридорах. — Я не теряла бдительность. Просто вы появились слишком неожиданно. — Я всегда появляюсь неожиданно. Ты должна быть готова. — Я готова. — Я чуть склонила голову набок и посмотрела на него снизу вверх. Мои губы дрогнули в лёгкой, лукавой улыбке. — Видите? Вы меня поймали. Значит, я в безопасности. Он замер. Его руки всё ещё лежали на моей талии. Я чувствовала тепло его ладоней сквозь ткань платья. Чувствовала, как его пальцы чуть сжались — будто он хотел притянуть меня ближе, но сдержался. В его глазах что-то мелькнуло. Не холод. Не насмешка. Что-то другое. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Ты... — начал он, но осёкся. — Я? Он смотрел на меня. Долго. Очень долго. Потом медленно, почти нехотя, убрал руки. Отступил на шаг. — Иди спать, Грейнджер. Завтра много работы. — Как скажете, хозяин. Я произнесла это так же, как вчера у озера, — мягко, почти ласково. И увидела, как дрогнули его ресницы. Он не ожидал. Он всё ещё не привык. И это было мне на руку. Я обошла его и пошла по коридору. Спина прямая, шаг ровный. Я не оборачивалась. Но кожей чувствовала его взгляд — тяжёлый, прожигающий. Он стоял в коридоре и смотрел мне вслед. И я знала: он думает обо мне. О том, как я врезалась в него. О том, как он поймал меня за талию. О том, как я улыбнулась и назвала его хозяином. Я завернула за угол и позволила себе выдохнуть. Прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Но это была не страх. Это было что-то другое. Что-то тёплое. Что-то, от чего внутри всё переворачивалось. Я думала о его ладонях на своей талии. О том, как он замер, когда я улыбнулась. О том, как он не хотел отпускать. Это игра, — сказала я себе. — Только игра. Ты притворяешься мягкой. Ты называешь его хозяином. Это тактика. Расчёт. Но мои губы всё ещё хранили ту самую улыбку. И моё сердце всё ещё билось слишком быстро. И где-то глубоко внутри тихий голос шептал: «Это уже не игра. И ты знаешь это». Я отлепилась от стены и пошла в свою комнату. Впереди был новый день. Новая неделя. И он. Всегда он. ——— Я спустилась в столовую, когда все уже были в сборе. Люциус сидел во главе стола, развернув «Ежедневный Пророк». Нарцисса — справа от него, с чашкой чая. Драко — на своём месте напротив моего стула. Он пил кофе и смотрел в окно. Когда я вошла, он на секунду перевёл взгляд на меня — и тут же отвёл обратно. Но я заметила. Я всегда замечала. — Доброе утро, — сказала я, садясь на своё место. Взяла круассан. Отломила кусочек. — Доброе утро, дорогая, — ответила Нарцисса. Люциус кивнул. Драко промолчал. Завтрак шёл своим чередом. Люциус обсуждал какую-то статью о реформе Визенгамота. Нарцисса вставляла замечания. Драко молчал. Я ела круассан и думала о том, что сегодня будет очередной день в библиотеке — документы Гривза, новые зацепки, вечерняя тренировка. Привычная рутина. Но привычная рутина закончилась, когда Люциус отложил газету. — Завтра мы едем в Хогвартс, — сказал он. Я замерла. Круассан застыл на полпути ко рту. Хогвартс. Я не была там с войны. С тех пор, как мы победили Волдеморта. С тех пор, как всё закончилось. С тех пор, как я сбежала из Норы, попала в Лондон, подписала контракт. Хогвартс был моим первым настоящим домом. И я не возвращалась туда больше трёх лет. — Встреча попечительского совета, — продолжал Люциус. — Формальность, но присутствие обязательно. Вы поедете с нами, мисс Грейнджер. Пора показать вас миру. Я открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Нарцисса пришла на помощь. — Приготовьте платье, дорогая, — сказала она. — Что-нибудь строгое. Тёмно-синее, то, что было на вас в Лондоне, подойдёт. Вы должны выглядеть как одна из нас. — Да, мадам, — выдавила я. Я перевела взгляд на Драко. Он по-прежнему смотрел в окно. Пальцы сжимали чашку с кофе — спокойно, без напряжения. Но я чувствовала, что он слушает. Чувствовала, что он думает о том же, о чём и я. Хогвартс. Школа, где мы ненавидели друг друга. Где он называл меня грязнокровкой. Где я ударила его по лицу на третьем курсе. Где он стоял на Астрономической башне с Дамблдором. Где всё началось. — Что-то не так, Грейнджер? — Его голос вырвал меня из воспоминаний. Он наконец повернул голову и смотрел на меня — изучающе, но без насмешки. — Ты побледнела. — Всё в порядке, — ответила я. — Просто... Хогвартс. Я не была там с войны. — Я знаю. — Он отпил кофе. — Боишься? — Нет. — Я встретилась с ним взглядом. — Просто... странно. Возвращаться туда. С вами. — С нами, — повторил он, и в его голосе мне послышалось что-то — не насмешка, а скорее удовлетворение. — Да. Теперь ты с нами. Привыкай. Нарцисса чуть улыбнулась. Люциус вернулся к газете. А я сидела, сжимая круассан, и думала: завтра я вернусь в Хогвартс. Не как Гермиона Грейнджер, героиня войны. Не как лучшая подруга Гарри Поттера. А как аналитик Малфоев. Как женщина, которая идёт под руку с Драко Малфоем. Как та, кого они, возможно, не узнают. Или узнают — и ужаснутся. Я допила кофе. Положила салфетку на стол. Встала. — Благодарю за завтрак. Я пойду работать. — Конечно, дорогая, — сказала Нарцисса. — И не забудьте про платье. — Не забуду, мадам. Я вышла из столовой. В коридоре остановилась у окна. Посмотрела на парк, на серое мартовское небо. Хогвартс. Завтра. Там будут те, кто меня знал. МакГонагалл. Невилл. Восьмикурсники, которые остались доучиваться после войны. Они увидят меня — и поймут. Поймут, что я изменилась. Что я больше не та Гермиона, которую они помнили. Я не знала, что почувствую. Но знала: это будет испытание. И я должна пройти его. Ради себя. Ради Малфоев. Ради него. Я пошла в библиотеку. Работать. Но мысли были далеко — в замке на скале, который когда-то был моим домом. Я пришла в библиотеку и села за стол. Разложила документы по Гривзу — переводы, отчёты, банковские выписки. Попыталась работать. Но мысли не слушались. Хогвартс. Завтра. Я смотрела на цифры, а видела башни замка — высокие, серые, уходящие в небо. Большой зал с зачарованным потолком. Гостиную Гриффиндора — красные кресла, камин, стол, за которым мы с Гарри и Роном делали уроки. Библиотеку мадам Пинс, где я провела больше времени, чем где бы то ни было. Запретный лес. Квиддичное поле. Тайные ходы, которые мы знали наизусть. Я скучала. По тому времени. По той себе. По ощущению, что всё впереди, что мир огромен, что добро побеждает зло, а друзья всегда рядом. Я скучала по Гарри — его растрёпанным волосам, его нелепым очкам, его манере вляпываться в неприятности. По Рону — его веснушкам, его смеху, его вечной привычке спорить со мной по любому поводу. По Невиллу — его неуклюжести, его храбрости, которая раскрылась так поздно. По Джинни — её острому язычку. Даже по Полумне с её странными теориями и редиской-серьгой. Я скучала. Но чем дольше я думала, тем сильнее менялось что-то внутри. Скука сменялась раздражением. Воспоминания, которые должны были быть тёплыми, становились... какими-то пресными. Я смотрела на них — на Гарри, Рона, Невилла, Джинни, — и видела не героев. Видела детей. Глупых, наивных детей, которые верили в справедливость, в дружбу, в то, что добро всегда побеждает. Гарри. Мальчик-который-выжил. Герой. Но что он делал без меня? Без моих планов, без моих расчётов, без моих заклинаний, которые спасали нас раз за разом? Он просто шёл вперёд, полагаясь на удачу, на интуицию, на чудо. Он выжил — да. Но выжил бы он без меня? Без Гермионы Грейнджер, которая варила Оборотное зелье в тринадцать лет, которая расшифровала тайну крестражей, которая догадалась о методе убийства Волдеморта задолго до финальной битвы? Нет. Не выжил бы. Он был символом. А я была мозгом. Рон. Мой... кто? Друг? Бывший парень? Мальчик, который считал меня своей собственностью, хотя я никогда ему не принадлежала. Который ревновал, обижался, бросал нас в лесу, а потом возвращался, ожидая, что я всё прощу. Который положил голову на мой живот, пока я сидела в Норе, и сказал: «Ты моя. Имею право». Который даже не заметил, как я исчезла из его жизни. Слабак. Трус. Ничтожество, которое никогда не ценило меня по-настоящему. Невилл. Добрый, храбрый Невилл. Он вырос, да. Стал героем. Но что он делал сейчас? Учился на восьмом курсе? Досдавал экзамены, которые пропустил из-за войны? Топтался на месте, пока я двигалась вперёд. Пока я становилась сильнее, пока я училась играть по-настоящему, пока я выживала в мире, где нет места слабости. Невилл всё ещё верил в добро. В справедливость. В то, что мир можно исправить. Глупец. Все они были глупцами. Слабаками. Идеалистами, которые не понимали, как устроен реальный мир. Мир, где сила решает всё. Где ты либо охотник, либо добыча. Где нет места жалости, потому что жалость — это слабость, а слабость наказывается. Драко понял это. Нарцисса поняла. Люциус понял. А они — нет. Я сидела, глядя на пергамент, и пальцы сжимали перо до побелевших костяшек. Откуда эти мысли? Раньше я так не думала. Раньше я верила в дружбу, в любовь, в то, что вместе мы сильнее. А теперь... теперь я смотрела на своё прошлое и видела только слабость. Только наивность. Только время, потраченное впустую на людей, которые не стоили моих усилий. Я тряхнула головой. Нет. Я не должна так думать. Гарри был моим другом. Рон — каким бы он ни был — тоже. Невилл — герой. Они сражались. Они рисковали жизнью. Они заслуживают уважения. Но тихий голос внутри — холодный, расчётливый, новый — отвечал: «Заслуживают? Чем? Тем, что использовали тебя? Тем, что не заметили, как ты исчезла? Тем, что оставили тебя гнить в Норе, пока сами получали ордена? Они никогда не ценили тебя. Никогда не понимали, на что ты способна. А Малфои — поняли. Драко — понял. Он увидел в тебе силу. Он сделал тебя сильнее. Они — нет». Я закрыла глаза. Вдох. Выдох. Это всё дневник Беллатрисы, — сказала я себе. — Это её мысли, её презрение к слабым, её культ силы. Я начиталась её записей, и теперь они просачиваются в меня. Я не такая. Я не презираю своих друзей. Я... Но я не могла закончить эту мысль. Потому что где-то глубоко внутри я знала: это не дневник. Это я. Новая я. Та, что просыпалась с каждым днём, с каждой тренировкой, с каждым разговором, где я называла Драко «хозяин». Та, что смотрела на прошлое — и видела его иначе. Холоднее. Трезвее. Без иллюзий. Я открыла глаза. Посмотрела на пергамент. На цифры Гривза. Надо работать. Завтра Хогвартс — и это будет проверка. Проверка того, кем я стала. Я увижу их — тех, кого когда-то знала. И они увидят меня. И я узнаю, что почувствую. Скуку? Презрение? Или что-то ещё? Я обмакнула перо в чернила и продолжила писать. Но мысли о Хогвартсе — и о тех, кого я там встречу, — никуда не ушли. Они просто затаились. Ждали своего часа. Я заперла дверь. Зажгла свечи. Достала дневник Беллатрисы из-под подушки. После сегодняшних мыслей — после того, как я сидела в библиотеке и смотрела на своё прошлое с презрением, которое пугало меня саму, — мне нужно было что-то, что поможет понять. Что-то, что объяснит, почему я думаю так, а не иначе. Дневник знал ответы. Он всегда знал. Я открыла его. Пролистала страницы. Нашла запись, которую ещё не читала. 17 апреля 1979 года Сегодня Он впервые позволил мне участвовать в ритуале. Не просто стоять рядом и смотреть — быть частью. Держать Его руку. Чувствовать Его силу, которая текла через меня, как ток, как магия, как сама жизнь. Мы стояли в круге — Он, я, ещё несколько избранных. Я была единственной женщиной. Единственной, кому Он доверил место рядом с Собой. Я чувствовала их зависть — Лестрейндж, Кэрроу, Эйвери — они смотрели на меня и не понимали. Почему она? Почему не мы? Но Он знал. Он всегда знал. — Ты готова, Беллатриса, — сказал Он. Не спросил. Констатировал. — Ты готова к большему. К тому, что за гранью обычной магии. К тому, что требует не просто силы, а воли. Абсолютной воли. — Я готова, мой Лорд. — Тогда возьми Мою руку. Я взяла. Его пальцы были холодными — как всегда. Но когда Он начал читать заклинание — не на латыни, на другом языке, древнем, забытом, — я почувствовала, как через Его руку в меня вливается сила. Не магия — нечто большее. Тьма. Чистая, абсолютная тьма, которая не разрушала, а наполняла. Я была пустым сосудом — Он наполнил меня. Я была инструментом — Он заиграл на мне. Я была никем — с Ним я стала всем. Когда ритуал закончился, я упала на колени. Не от слабости — от благоговения. Он посмотрел на меня сверху вниз — высокий, бледный, прекрасный, как тёмный ангел. — Ты была великолепна, Беллатриса. — Благодарю, мой Лорд. — Ты готова к большему. Ты переросла их всех. Скоро ты это докажешь. Я знала, что Он имел в виду. Убийство. Настоящее убийство — не Круциатус, не пытка, а Авада Кедавра. Та, что отнимает жизнь навсегда. Я ждала этого. Я хотела этого. Я хотела доказать Ему, что я — Его лучшее оружие. Что я не остановлюсь ни перед чем. Что я — Его. Ради этого стоило жить. Я закрыла дневник. Руки лежали на обложке спокойно, но внутри что-то дрожало. Не от ужаса — от узнавания. Она стояла рядом с ним. Она держала его руку. Она чувствовала его силу — и становилась сильнее. И она была готова на всё. На убийство. На тьму. На бессмертие. Я думала о завтрашнем дне. О Хогвартсе. О тех, кого я там увижу — МакГонагалл, Невилл, восьмикурсники. Они посмотрят на меня — и увидят. Увидят, что я изменилась. Что я больше не та Гермиона, которую они знали. Что я стала кем-то другим. Кем-то, кто стоит рядом с Драко Малфоем не как пленница, а как... как равная. Почти. Что они подумают? Что скажут? «Ты предала нас. Ты стала одной из них. Ты — грязнокровка, которая продалась чистокровным». Может быть. Но знаете что? Мне всё равно. Раньше я бы переживала. Раньше я бы плакала, доказывала, оправдывалась. Теперь — нет. Потому что теперь я понимала то, чего не понимали они. Драко был прав. Нарцисса была права. Выживает сильнейший. А слабые... слабые остаются позади. Гарри, Рон, Невилл — они выбрали свой путь. Я выбрала свой. И я не собираюсь извиняться за это. Я спрятала дневник под подушку. Задула свечи. Легла в темноте. Завтра Хогвартс. Я увижу их. И они увидят меня. И я узнаю, что почувствую. Скуку? Презрение? Торжество? Я не знала. Но я знала: я больше не та девочка, которая плакала на скамейке в парке. Я — та, кто держит оружие. И завтра я покажу им это. ——— Типси появилась в моей комнате раньше обычного. В руках — что-то большое, упакованное в ткань. Её глаза горели торжественным огнём. — Мисс, хозяйка Нарцисса прислала платье. Для сегодняшнего визита. Сказала — мисс должна выглядеть как одна из них. Она развернула ткань. Платье было чёрным. Не тёмно-синим, не строгим — чёрным, как ночь. Длинные рукава, высокий ворот, закрывающий шею до подбородка. Ткань — плотный шёлк, который струился, переливался при каждом движении. А по вороту, по манжетам, по подолу — кружево. Тонкое, чёрное, ручной работы. Не вызывающее, не вульгарное — строгое. Аристократическое. Как у Нарциссы. Как у Беллатрисы. — Хозяйка сказала: «Для официальных визитов нужно выглядеть соответственно», — прощебетала Типси, помогая мне раздеться. — «Мисс Грейнджер теперь представляет семью. Пусть все видят». Я не спорила. Просто стояла, подняв руки, пока Типси застёгивала бесчисленные крючки на спине, расправляла складки, одёргивала подол. Платье село идеально — как вторая кожа. Когда Типси закончила, она подвела меня к большому зеркалу у шкафа и отступила. Я посмотрела на своё отражение. Из зеркала смотрела женщина, которую я почти не узнавала. Чёрное кружево по вороту обрамляло шею — бледную, тонкую. Рукава облегали запястья. Талия была подчёркнута, юбка ниспадала мягкими складками до самого пола. Волосы Типси уложила в низкий пучок, оставив несколько прядей свободно обрамлять лицо. Макияж — сдержанный, но тщательный: тени, тушь, бледная помада на губах. Я смотрела на себя — и не видела ту Гермиону, что чистила картошку в Норе. Не ту, что спала в лондонском подвале. Не ту, что подписывала контракт, дрожа от страха. Я видела леди. Настоящую леди. Не грязнокровку. Не собственность. Почти... Малфой. — Мисс выглядит прекрасно, — прошептала Типси. В её глазах стояли слёзы — то ли от гордости, то ли от умиления. — Все увидят. Все поймут. — Что поймут, Типси? — Что мисс теперь — одна из них. Что мисс достойна. Я ничего не ответила. Просто продолжала смотреть в зеркало. Достойна. Да. Я действительно была достойна. После трёх месяцев в этом доме, после всего, через что я прошла, — я заслужила право стоять рядом с ними. Не как служанка, не как вещь — как равная. Почти. Я взяла палочку, сунула в маленький кармашек, спрятанный в складках юбки. Накинула на плечи мантию — тоже чёрную, с серебряной застёжкой. И вышла в коридор. В холле уже ждали. Люциус — в безупречной чёрной мантии, с тростью. Нарцисса — в тёмно-зелёном, с изумрудами на шее. Драко — в чёрном костюме, волосы уложены, лицо — холодная маска. При моём появлении все трое повернулись. Нарцисса одобрительно кивнула. Люциус окинул меня оценивающим взглядом и, кажется, остался доволен. Драко... Драко смотрел на меня. Молча. Долго. Его взгляд скользнул по чёрному кружеву на вороте, по рукавам, по талии. Он ничего не сказал. Но я видела — в его глазах что-то мелькнуло. Не холод. Не насмешка. Что-то другое. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Идём, — сказал Люциус. — Пора. Мы вышли из Мэнора. На улице было серо — мартовское небо, низкое, тяжёлое. Но мне было всё равно. Я смотрела вперёд. На Хогвартс. На тех, кто меня ждал. На тех, кто увидит меня — и поймёт. Я больше не та, кем была. Я — новая. И сегодня я это докажу. Карета остановилась у ворот. Я смотрела в окно на знакомые башни, и внутри было... ничего. Ни трепета, ни ностальгии, ни волнения. Просто пустота. Хогвартс — замок, который когда-то был моим домом. Теперь — просто здание. Камень, дерево, старые книги. Место, где я провела семь лет. Место, которое, как мне казалось, я любила. Люциус вышел первым. Подал руку Нарциссе — та вышла, опираясь на его локоть, безупречная, как всегда. Они встали у входа в замок, ожидая нас. Драко вышел следом. Остановился. Повернулся ко мне. Его рука — в чёрной перчатке — протянулась в мою сторону. Не как приказ. Как приглашение. — Идём, Грейнджер. Я вложила свою ладонь в его. Пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, уверенно. Я вышла из кареты, опираясь на его локоть, и тут же почувствовала, как десятки взглядов обращаются на нас. Ученики. Служащие. Те, кто помнил меня. И те, кто видел впервые. Мы пошли к входу. Люциус и Нарцисса впереди — величественная пара, словно сошедшая с портретов. Драко и я следом. Его локоть под моей рукой был твёрдым, как сталь. Я держалась прямо. Подбородок поднят. Спина — как учила Нарцисса. Я была не гостьей. Я была частью семьи. Мы вошли в замок. Запах ударил в нос — камень, свечной воск, старые книги. Запах, который я помнила с детства. От которого когда-то замирало сердце. Теперь он казался... затхлым. Сырым. Как в подвале, который слишком долго не проветривали. Я поморщилась — едва заметно, но Драко, кажется, почувствовал. Бросил на меня короткий взгляд. Я не ответила. Коридоры. Каменные стены. Факелы на стенах. Всё то же самое. Всё такое же, каким было семь лет назад. Ничего не изменилось. А я изменилась. Я шла по этим коридорам, и воспоминания не накрывали меня волной — они просто мелькали, как старые фотографии, пыльные и ненужные. Вот здесь мы с Гарри и Роном бежали от тролля. Одиннадцать лет. Глупые дети, которые чуть не погибли. Вот здесь я впервые произнесла Вингардиум Левиоса — и Рон, этот рыжий дурак, передразнивал меня. «Леви-О-са». Как я могла считать его другом? Как я могла вообще на него смотреть? Вот здесь я плакала в туалете на первом курсе, а потом они пришли меня спасать. Они — Гарри и Рон. Я думала, это дружба. Думала, это навсегда. А что теперь? Где Гарри? Глава аврората, который даже не заметил моего исчезновения. Где Рон? В Норе, наверное, всё ещё ждёт, что я вернусь и стану его женой. Какая глупость. Какая нелепая, детская глупость. Встреча с МакГонагалл произошла у дверей Большого зала. Она вышла нам навстречу — в своей неизменной изумрудной мантии, в остроконечной шляпе, с морщинами, ставшими глубже за эти годы. Увидела Люциуса — кивнула сдержанно. Увидела Нарциссу — поджала губы. Увидела Драко — и её глаза сузились. А потом она увидела меня. — Мисс Грейнджер? Она замерла. В её глазах — водянистых, старческих — мелькнуло узнавание. И удивление. И тревога. И что-то ещё, что она пыталась скрыть за маской профессорской строгости. — Профессор МакГонагалл, — ответила я. Голос ровный, холодный. Без прежнего тепла. Без «как я рада вас видеть». Просто констатация факта. Она перевела взгляд на мою руку, лежащую на локте Драко. На чёрное кружево моего платья. На моё лицо — бледное, холодное, чужое. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — мне, — но Драко заговорил первым. — Да, она со мной, — произнёс он. Голос был ровным, спокойным, но в нём звенела сталь. — Мисс Грейнджер — наш аналитик и часть семьи Малфой. Я надеюсь, это не вызовет затруднений. МакГонагалл перевела взгляд на него. На меня. Снова на него. В её глазах что-то боролось — возмущение, непонимание, боль. Она смотрела на Драко так, будто он украл у неё что-то ценное. И, наверное, в её понимании так и было. — Затруднений? — повторила она. Голос дрогнул. — Мисс Грейнджер — одна из лучших учениц Хогвартса. Героиня войны. И вы... вы приходите сюда и говорите, что она... — Она — часть моей семьи, — перебил Драко. — И она здесь по своей воле. Разве этого недостаточно? МакГонагалл замолчала. Её взгляд метнулся ко мне — ищущий, умоляющий. Она ждала, что я опровергну его слова. Что я скажу: «Нет, это не так, я не с ними, спасите меня». Но я молчала. Я стояла, опираясь на локоть Драко Малфоя, и смотрела на своего бывшего декана без единой эмоции. — Что ж, — сказала МакГонагалл наконец. Голос её был сухим, как пергамент. — Попечительский совет ждёт. Прошу следовать за мной. Она развернулась и пошла по коридору. Мы двинулись следом. Драко чуть сжал мой локоть — то ли поддержка, то ли одобрение. Я смотрела вперёд. Восьмикурсники встретились нам у библиотеки. Они высыпали из класса — несколько гриффиндорцев, когтевранцев. Увидели нас и замерли. Шёпот пробежал по толпе. «Это же Гермиона Грейнджер...» — «С Малфоями?» — «Не может быть...» Я чуть выше подняла подбородок. Чуть крепче сжала локоть Драко. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Я здесь. Я с Малфоями. Я одна из них. Невилл вышел из класса последним. Он что-то говорил младшим, но поднял глаза и замер. Его лицо — круглое, доброе, с ямочками на щеках — вытянулось. Он смотрел на меня и не узнавал. — Гермиона? — голос дрогнул. Я остановилась. Драко остановился рядом. — Невилл, — сказала я ровно, без эмоций. — Ты... — Он перевёл взгляд на Драко, на мою руку, лежащую на его локте, на чёрное кружево, на моё лицо. — Ты в порядке? — В полном. А ты? — Я... да. Я в порядке. Просто... — Он запнулся. — Ты исчезла. Мы не знали, где ты. Гарри искал тебя. Рон... — Ах, Гарри и Рон, — перебила я. Голос прозвучал холодно, почти лениво. — Мне плевать на Гарри и Рона. Невилл застыл. Его рот приоткрылся. Он смотрел на меня так, будто я ударила его. — Что? — прошептал он. — Ты слышал, Лонгботтом, — сказал Драко. Его голос был спокойным, но в нём скользнула насмешка. — Не заставляй её повторять. Хотя, зная твои способности, ты, вероятно, не понял с первого раза. Невилл вспыхнул. Его щёки покраснели. Он сжал кулаки — я видела, как побелели костяшки. — Ты... — начал он, глядя на Драко. — Я, — подтвердил Драко. — Что-то не так, Лонгботтом? Ты хочешь что-то сказать? Повисла пауза. Невилл переводил взгляд с Драко на меня и обратно. В его глазах была боль — глубокая, искренняя. Но и злость тоже. Он смотрел на меня, будто надеялся, что я скажу: «Это шутка». Я молчала. — Гермиона, — сказал он наконец, и его голос дрожал, — ты не такая. Ты не можешь быть такой. Ты... ты помогала нам. Ты сражалась с нами. Ты была нашим другом. — Была, — ответила я. — В прошлом. Сейчас я — аналитик Малфоев. И я на своём месте. А ты, Невилл... ты всё ещё здесь, в школе. Учишь детишек. Мечтаешь о справедливости. Это мило. И немного грустно. Он вздрогнул, будто я его ударила. Драко чуть усмехнулся. — Пойдём, — сказал он, потянув меня за локоть. — Совет ждёт. Я пошла дальше. Не обернулась. Но спиной чувствовала взгляд Невилла — тяжёлый, полный боли. Он не понимал. Никто из них не понимал. Но мне было всё равно. Я шла по коридору, опираясь на локоть Драко Малфоя, и с каждым шагом чувствовала себя всё дальше от этой школы, от этих людей, от той Гермионы, которую они знали. Я больше не она. И мне это нравилось. Зал заседаний попечительского совета располагался в башне директора — просторная круглая комната с высокими окнами, выходящими на Запретный лес. Длинный стол из тёмного дуба, массивные кресла с высокими спинками. Портреты бывших директоров на стенах. Когда мы вошли, кое-кто из них уже дремал, но большинство с любопытством разглядывали собравшихся. Я помнила эту комнату — здесь Дамблдор когда-то давал мне наставления, здесь МакГонагалл вручала мне значок старосты. Теперь я входила сюда не как ученица — как равная. За столом уже сидели члены совета — пятеро пожилых волшебников и ведьм, представлявших разные интересы. Пара из Министерства, кто-то из гильдии зельеваров, старая ведьма с лицом как печёное яблоко. Все они повернули головы, когда мы вошли. Люциус занял место во главе стола — он был председателем совета. Нарцисса села справа от него. Драко — слева. Мне Люциус указал на место рядом с Драко. Я села, расправив юбку чёрного платья, и почувствовала, как десятки глаз обратились на меня. Шёпот пробежал по столу. Я видела, как старая ведьма наклонилась к соседу: «Это же Грейнджер... та самая... что она здесь делает?» Я сделала вид, что не слышу. МакГонагалл сидела напротив нас, сложив руки перед собой. Её взгляд то и дело возвращался ко мне — тяжёлый, изучающий. Я не отводила глаз. Спокойно. Холодно. Как учила Нарцисса. Обсуждение началось. Бюджет школы, ремонт теплиц, новые учебники по трансфигурации. Я слушала вполуха. Драко рядом со мной откинулся в кресле, закинув ногу на ногу. Его пальцы лениво постукивали по подлокотнику. Я заметила, как старая ведьма из гильдии зельеваров бросает на него заинтересованные взгляды. Драко, кажется, тоже заметил — и чуть усмехнулся. Потом его взгляд переместился на меня. Я почувствовала это — как тепло от камина. Он смотрел. Ждал чего-то. Я повернула голову и встретилась с ним глазами. — Скучаете? — прошептала я одними губами. — Безумно, — ответил он так же тихо. — А ты? — Я нахожу это... познавательным. Он приподнял бровь. Я чуть улыбнулась — той самой мягкой, лукавой улыбкой, которая появлялась теперь сама собой. И увидела, как в его глазах что-то мелькнуло. В этот момент МакГонагалл обратилась ко мне: — Мисс Грейнджер, вы ведь имеете опыт в вопросах, связанных с правами магических существ. Возможно, вы могли бы высказаться по поводу предложения о квотах для оборотней? Все взгляды обратились на меня. Я выдержала паузу. Поправила кружево на рукаве — медленно, изящно, как делала Нарцисса, когда хотела привлечь к себе внимание. Я чувствовала, как Драко смотрит на мои пальцы, скользящие по чёрному кружеву. Подняла глаза на МакГонагалл. — Благодарю за вопрос, профессор. — Голос ровный, спокойный, с лёгкой хрипотцой, которую я сама не ожидала. — Я полагаю, что квоты — это паллиативная мера. Оборотням нужна не благотворительность, а интеграция. Рабочие места, образование, доступ к зельям. Но это требует ресурсов. И политической воли. — Политической воли, — повторил кто-то из Министерства. — У кого? Я повернулась к нему. Мои губы дрогнули в лёгкой улыбке. — У тех, кто принимает решения, разумеется. У таких людей, как вы. Старый волшебник покраснел. Кто-то кашлянул. Я чувствовала, как Драко рядом со мной сдерживает усмешку. Его пальцы перестали стучать по подлокотнику — теперь он просто смотрел на меня. Изучающе. С интересом. С чем-то ещё. Обсуждение продолжалось. Я больше не выступала — сидела, слушала, иногда наклонялась к Драко, чтобы прошептать короткий комментарий о ком-то из выступающих. Один раз, когда старый волшебник из Министерства особенно долго и нудно говорил о налоговых льготах, я наклонилась к Драко так близко, что моё плечо коснулось его плеча. Я почувствовала, как он замер. — Он всегда такой занудный? — прошептала я, чуть склонив голову. Мои губы почти касались его уха. Я чувствовала запах его парфюма — холодный, с нотками дерева и дыма. — Всегда, — ответил он. Его голос был низким, почти шёпотом. — Ты даже не представляешь, сколько таких заседаний я высидел за эти годы. — Бедный хозяин. — Я чуть отстранилась, но ровно настолько, чтобы он видел мои глаза. В них плясали искорки — не насмешливые, а тёплые, почти интимные. — Как вы только выжили. Он смотрел на меня. Молча. Долго. В его глазах что-то горело — не холод, не насмешка. Что-то другое. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Ты играешь с огнём, Грейнджер, — сказал он тихо. — Я знаю. — Я улыбнулась шире. — Но разве вам не нравится? Он не ответил. Но его пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть сжались. Я видела, как побелели костяшки. И поняла: ему нравится. Ему очень нравится. И это было моей победой. Заседание закончилось через час. Мы вышли из башни директора — Люциус и Нарцисса впереди, Драко и я сзади. В коридоре Драко чуть замедлил шаг и наклонился ко мне: — Ты была великолепна. Они не знали, что с тобой делать. — Я училась у лучших, — ответила я. — У вашей матери. И у вас. — У меня? — Он приподнял бровь. — Вы научили меня играть. Остальное я додумала сама. Он смотрел на меня ещё секунду. Потом вдруг улыбнулся — не насмешливо, не холодно. Почти... тепло. — Ты опасна, Грейнджер. Я уже говорил. Но теперь ты опасна вдвойне. — Это комплимент? — Это факт. — Он подал мне руку. — Идём. Карета ждёт. Я вложила ладонь в его. И мы пошли по коридорам Хогвартса — он, прямой и уверенный, я рядом, на его локте, — и каждый шаг отзывался во мне тёмным, сладким торжеством. Я показала им. Всем. МакГонагалл, Невиллу, попечителям, портретам. Я больше не та Гермиона, которую они знали. Я — новая. И я — с ним. Карета мягко качнулась на повороте, и я почувствовала, как плечо Драко снова касается моего. Мы сидели напротив Люциуса и Нарциссы — те молчали, каждый думал о своём. Люциус просматривал какие-то документы, Нарцисса смотрела в окно. Драко сидел рядом со мной, и его бедро почти касалось моего. Я не отодвигалась. Он тоже. В карете было тепло, пахло кожей сидений и духами Нарциссы. Я чувствовала лёгкую усталость после долгого дня, но она была приятной. Как после хорошо сделанной работы. Я справилась. Я показала им всем — МакГонагалл, Невиллу, попечителям, — кем я стала. И Драко был рядом. Его локоть, на который я опиралась, его голос, который ответил МакГонагалл вместо меня, его взгляд, который я ловила на себе весь день. — Ты была напряжена, — сказал он вдруг. Негромко, чтобы слышала только я. Я повернула голову. Он смотрел на меня — изучающе, но без обычного холода. В полумраке кареты его глаза казались темнее обычного. — Разве? — Я чуть склонила голову набок. Движение вышло плавным, почти кошачьим. — Они смотрели на тебя как на предательницу. Особенно Лонгботтом. И МакГонагалл. — Они не понимают. — Я пожала плечами. — Они всё ещё живут в мире, где есть гриффиндорцы и слизеринцы, добро и зло, свои и чужие. Это так... утомительно. — А в каком мире живёшь ты? Я повернулась к нему всем телом. Моё колено коснулось его колена — легко, почти случайно. Я не отдёрнула ногу. Он не отдёрнул свою. — В вашем мире, — ответила я. Голос прозвучал мягко, почти интимно. — В мире, где выживает сильнейший. Где нет места жалости. Где каждый сам за себя. Вы научили меня этому. — Я научил тебя большему, чем хотел. — Разве? — Я чуть улыбнулась. — А мне кажется, вы хотели именно этого. Чтобы я стала сильнее. Чтобы я могла стоять рядом с вами — и не прятать глаза. Он смотрел на меня. Молча. Долго. Я чувствовала тепло его бедра, прижатого к моему, и запах его парфюма, и его взгляд — тяжёлый, изучающий, полный чего-то, чему он сам, кажется, не мог дать названия. — Ты изменилась, — сказал он наконец. — Они это видят. Ты сама это видишь? — Да. Я вижу. — Я опустила глаза — но не как раньше, не от страха. Скорее, как женщина, которая принимает комплимент. Жест получился почти скромным. Почти кокетливым. — И мне всё равно. — Всё равно на них? — Всё равно на всех. — Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. — Кроме вас. Он замер. На секунду — не больше. Но я заметила. Заметила, как дрогнули его ресницы. Как он чуть подался вперёд — и тут же одёрнул себя. Я смотрела на него и ждала. Мои губы всё ещё хранили лёгкую улыбку. Мои глаза — тёплые, почти ласковые. Я знала, что он видит это. И знала, что это сводит его с ума. — Ты играешь со мной, — сказал он тихо. — Возможно. — Я чуть наклонилась к нему. — Но разве вам не нравится? Он не ответил. Но его пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались. Я видела, как побелели костяшки. И поняла: ему нравится. Очень нравится. И это было моей победой. Карета остановилась у входа в Мэнор. Люциус и Нарцисса вышли первыми. Драко подал мне руку, помогая спуститься. Я оперлась на его локоть — легко, привычно. У входа в холл он остановился. — Ты хорошо держалась сегодня, — сказал он. Голос был ровным, но в нём звучало что-то новое. Не холод. Не насмешка. Признание. — Благодарю, хозяин. — Я чуть склонила голову. — Я старалась для вас. Он смотрел на меня. Молча. Потом вдруг усмехнулся — но в этой усмешке не было холода. Скорее, что-то похожее на... уважение? Или что-то большее. — Ты не подвела. — Он помолчал. — Лонгботтом был раздавлен. — Я заметила. — Тебе было его жаль? Я подняла на него глаза. В них не было ни жалости, ни сомнения. — Нет. Ему давно пора было понять, что мир не такой, каким он его себе придумал. Я просто помогла ему это осознать. Драко усмехнулся — коротко, почти одобрительно. — Ты становишься безжалостной. — Разве не этого вы хотели? — Хотел. — Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Но теперь я думаю: что будет, когда ты обратишь эту безжалостность против меня? Я чуть склонила голову набок. Мои губы дрогнули в лёгкой, лукавой улыбке. — А вы не давайте мне повода, хозяин. И тогда я останусь вашим самым преданным инструментом. — Инструментом, — повторил он. — Ты давно перестала быть просто инструментом. — А кто я теперь? Он не ответил. Просто смотрел на меня. А потом отпустил мою руку и сделал шаг назад. — Иди отдыхать. Завтра работа. — Как скажете, хозяин. Я пошла к лестнице. Поднималась медленно, чувствуя его взгляд на своей спине. Он стоял в холле и смотрел мне вслед. Я не оборачивалась. Но мои губы всё ещё хранили ту самую улыбку. И где-то глубоко внутри я знала: сегодня я победила. Не МакГонагалл, не Невилла. Его. Драко Малфоя. Моего хозяина. Моего соперника. Моего... Я не закончила мысль. Но она осталась где-то рядом — как тень, как эхо, как обещание. Я заперла дверь. Прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза. Длинный день наконец закончился. Хогвартс, МакГонагалл, Невилл, попечительский совет — всё это осталось позади, где-то там, за стенами Мэнора. Я была дома. В своём доме. Эта мысль больше не вызывала ни страха, ни протеста. Просто констатация факта. Я сняла чёрное платье — осторожно, чтобы не повредить кружево. Повесила на спинку стула. Сняла туфли — ноги гудели после целого дня на каблуках. Распустила волосы — они рассыпались по плечам, и я провела по ним рукой, чувствуя, как уходит напряжение. Накинула халат. Села на край кровати. МакГонагалл. Её лицо, когда Драко сказал: «Да, она со мной». Её глаза — водянистые, старческие, полные боли. Она смотрела на меня и не понимала. Ждала, что я опровергну его слова. Что я скажу: «Это неправда, я не с ними». А я стояла и молчала. И мне было всё равно. Невилл. Его щёки, залившиеся краской. Его сжатые кулаки. Его дрожащий голос: «Ты не можешь быть такой». Могу, Невилл. Я уже такая. Ты просто не заметил, когда это случилось. Попечители. Их удивлённые взгляды. Их шёпот за моей спиной. «Это же Грейнджер... та самая...» Да, та самая. Только теперь я не героиня войны. Я аналитик Малфоев. И я на своём месте. Я легла на кровать. Уставилась в потолок. Лепнина, ангелы, виноградные гроздья — всё те же. Но сегодня они казались другими. Не чужими. Не давящими. Просто частью комнаты. Частью дома. Моего дома. Раньше, ещё месяц назад, эта поездка сломала бы меня. Я бы плакала, уткнувшись в подушку. Я бы думала: «Что я наделала? Кем я стала?» А теперь... теперь я лежала и чувствовала только пустоту. Спокойную, холодную пустоту. И где-то глубоко, на самом дне, — странное, тёмное удовлетворение. Я показала им. Всем. Они увидели меня — новую. И они испугались. МакГонагалл испугалась. Невилл испугался. Даже Драко... Драко смотрел на меня сегодня иначе. Не как на вещь. Не как на соперника. Как на кого-то, кто может быть опасен. И ему это нравилось. Я перевернулась на бок. Поджала ноги. Закрыла глаза. Я не хотела возвращаться к прежней. Та Гермиона — которая верила в дружбу, в справедливость, в добро, — она была слабой. Она позволяла другим использовать себя. Она плакала, когда её предавали. Она ждала, что кто-то придёт и спасёт её. Никто не пришёл. Я спасла себя сама. Теперь я — другая. Я — та, кто держит оружие. Та, кто решает. Та, кто смотрит на мир холодными глазами и не отводит взгляд. И мне это нравится. Я заснула с этой мыслью. И во сне я снова шла по коридорам Хогвартса, опираясь на локоть Драко Малфоя. А за моей спиной шептались, плакали, кричали — и мне было всё равно. Потому что я была дома. И я была с ним. ——— Я спустилась в столовую раньше обычного и заняла своё место. Вчерашний день остался позади — Хогвартс, МакГонагалл, Невилл, попечители. Всё это было уже не важно. Важно было то, что я здесь, в Мэноре, за этим столом. На своём месте. Люциус сидел во главе с «Пророком». Нарцисса — справа от него, наливала чай. Драко — напротив меня. Он пил кофе и, когда я вошла, поднял глаза. Наши взгляды встретились. Я не отвела. Он не отвёл. — Доброе утро, — сказала я, садясь. — Доброе, дорогая, — ответила Нарцисса. Люциус кивнул. Драко промолчал, но его взгляд задержался на мне дольше обычного. Я заметила. Он изучал меня — проверял, не сломалась ли я после вчерашнего. Не плакала ли в подушку. Не пожалела ли о том, что сделала. Я чуть улыбнулась — уголками губ, едва заметно. И увидела, как он расслабился. Почти незаметно. Но я заметила. — Встреча в Хогвартсе прошла продуктивно, — говорил Люциус, переворачивая страницу. — Совет утвердил бюджет. МакГонагалл была... сдержанна. — Она всегда сдержанна, когда мы приезжаем, — заметила Нарцисса. — Но в этот раз она была особенно напряжена. Интересно, почему. Она бросила короткий взгляд на меня. Я сделала вид, что не заметила. — Ей не понравилось, что Грейнджер была с нами, — сказал Драко. Голос ровный, спокойный. — Она смотрела на неё так, будто мы украли её лучшую ученицу. — Вы не крали, — ответила я, отламывая кусочек круассана. — Я пришла сама. Люциус оторвался от газеты и посмотрел на меня поверх очков. — Вы хорошо держались, мисс Грейнджер. Попечители были впечатлены. Особенно вашим анализом по квотам для оборотней. — Благодарю, сэр. Я старалась. — Я заметил. — Он вернулся к газете, но прежде чем продолжить чтение, добавил: — Продолжайте в том же духе. Вы становитесь незаменимой. Я чуть склонила голову. Приняла похвалу молча. Но внутри разливалось тепло — холодное, спокойное. Как глоток огневиски. После завтрака я встала и направилась к двери. Проходя мимо Драко, я на секунду задержалась. — Вы сегодня задумчивы, — сказала я тихо, чтобы слышал только он. — Всё в порядке? Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то — удивление? Или что-то другое. — В полном, — ответил он. — А ты? — В полном. — Я чуть улыбнулась. — Вчера был трудный день. Но я справилась. — Я видел. — Вы сомневались? Он помолчал. Потом покачал головой. — Нет. Ты сильнее, чем кажешься. — Вы тоже. — Я чуть склонила голову набок. — Но мы оба это знаем. Я вышла из столовой. В коридоре позволила себе выдохнуть. Он смотрел на меня. Проверял. Искал трещины. Не нашёл. Потому что их не было. Вчерашний день не сломал меня. Он сделал меня крепче. И он это понял. Я пришла в восточное крыло сразу после обеда. Вчерашний день всё ещё сидел где-то под кожей — не болью, не обидой, а странным, зудящим напряжением. Хогвартс, МакГонагалл, Невилл, их взгляды, их шёпот — всё это требовало выхода. Не слезами, не криком. Действием. Я толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла в полумрак. Зал встретил меня привычной тишиной. Пыль танцевала в лучах света, падавших из узких окон-бойниц. Манекены стояли вдоль стен — те, что уцелели после прошлых тренировок, и новые, которые я попросила Типси принести из storage. Я сняла мантию, оставшись в тёмной блузе и юбке. Достала палочку. И начала. Никакой разминки. Никаких простых заклинаний. Сегодня мне нужно было выпустить зверя. Редукто. Первый манекен разлетелся в щепки. Я даже не заметила, как произнесла заклинание. Конфринго. Взрывная волна швырнула второй манекен в стену — он ударился о камень и рухнул на пол. Сектумсемпра. Невидимое лезвие рассекло воздух и разрубило третий манекен от плеча до пояса. Солома посыпалась на пол. Я переходила от одного к другому, и каждое заклинание ложилось точно в цель. Без промаха. Без колебаний. Я думала о МакГонагалл. О том, как она смотрела на меня — с жалостью, с ужасом. «Мисс Грейнджер, вы... с Малфоями?» Да, профессор. С Малфоями. С теми, кого вы всю жизнь учили меня ненавидеть. И знаете что? Они дали мне больше, чем вы. Они сделали меня сильнее. Редукто. Ещё один манекен разлетелся. Я думала о Невилле. О его дрожащем голосе: «Ты не можешь быть такой». Могу, Невилл. Я уже такая. Ты просто не заметил, когда это случилось. Ты всегда был слишком добрым, слишком наивным. Ты верил в людей. А я перестала. Конфринго. Манекен отлетел к стене и рухнул. Я думала о Драко. О том, как он сказал МакГонагалл: «Да, она со мной». О том, как он смотрел на меня в карете — изучающе, но без холода. О том, как он спросил: «Тебе было жаль Лонгботтома?» И я ответила: «Нет». И это была правда. Сектумсемпра. Последний манекен рухнул, разрубленный пополам. Я остановилась. Тяжело дыша. Пот заливал глаза. Руки дрожали — не от слабости, от адреналина. Я оглядела зал. Щепки, солома, обломки. Я сделала это. Выплеснула всё, что копилось внутри. И теперь... теперь было спокойно. Холодно. Пусто. Он наблюдал. Я не знала этого — пока не почувствовала его взгляд. Это было странное ощущение: не звук, не движение, а просто знание. Кто-то смотрит. Я опустила палочку. Обернулась. В тёмном углу, у самой стены, стоял Драко Малфой. Он был без мантии — только тёмные брюки и белая рубашка с закатанными рукавами. Прислонился плечом к холодному камню, скрестил руки на груди. Смотрел на меня. И в его глазах было что-то новое. Не холод, не насмешка. Что-то другое. Что-то, похожее на... гордость? Или что-то большее. — Давно вы здесь? — спросила я. Голос прозвучал ровно, хотя дыхание ещё не восстановилось. — Достаточно. — Он отлепился от стены. — Я видел всё. — И как? Он подошёл ближе. Остановился в нескольких шагах. Его взгляд скользнул по разрушенным манекенам, по щепкам на полу. — Впечатляет. Ты стала быстрее. Жёстче. Раньше ты колебалась перед Сектумсемпрой. Теперь — нет. — Я много тренировалась. — Я знаю. Я видел. — Он помолчал. — Вчерашний день не сломал тебя. — А вы думали, сломает? — Нет. — Он покачал головой. — Но я думал, что он оставит трещину. Что ты будешь сомневаться. Что ты пожалеешь. — Я не жалею. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Ни о чём. Он выдержал мой взгляд. Потом вдруг усмехнулся — коротко, почти одобрительно. — Хогвартс не сломал тебя. Наоборот — сделал крепче. Я вижу это. — Вы говорите так, будто ставили эксперимент. — А разве нет? — Он чуть склонил голову набок. — Ты — самый интересный эксперимент в моей жизни, Грейнджер. Я проверяю тебя снова и снова — а ты всё не ломаешься. Это впечатляет. — Рада, что не разочаровала вас, хозяин. Слово сорвалось с губ само — мягко, почти ласково. Он замер на мгновение. Его взгляд метнулся к моим губам — и обратно к глазам. — Ты никогда меня не разочаровывала, — сказал он тихо. — Даже когда я хотел этого. Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился. Обернулся через плечо. — Продолжай тренироваться. Ты становишься всё более... впечатляющей. И вышел. Я осталась одна среди обломков. Посмотрела на свои руки — они не дрожали. Посмотрела на разрушенные манекены. Я сделала это. Выплеснула всё. И он видел. Он оценил. Он сказал: «Ты самый интересный эксперимент в моей жизни». Не «вещь». Не «собственность». Эксперимент. Что-то, за чем наблюдают с интересом. Что-то, что имеет значение. Я убрала палочку. Накинула мантию. И пошла к выходу. Внутри было спокойно. Холодно. И где-то глубоко — странное, тёмное удовлетворение. Я становилась сильнее. И он это видел. И ему это нравилось. И мне это нравилось тоже. Я заперла дверь. Зажгла свечи. Достала дневник Беллатрисы из-под подушки. После сегодняшней тренировки, после его слов — «ты самый интересный эксперимент в моей жизни», — мне нужно было что-то, что поможет понять. Что-то, что объяснит, почему я чувствую то, что чувствую. Почему я больше не скучаю по Хогвартсу. Почему я смотрела на МакГонагалл и Невилла — и не чувствовала ничего, кроме лёгкого презрения. Почему этот дом стал моим. Почему эти люди стали моей семьёй. Я открыла дневник. Нашла страницу, которую ещё не читала. 12 июня 1970 года Сегодня я объявила семье о своём выборе. Отец устроил ужин — все Блэки, все Лестрейнджи, все, кто имеет значение. Я надела лучшее платье — чёрное, с серебром. Я хотела выглядеть достойно. Я хотела, чтобы они поняли. Я встала посреди зала и сказала: «Я выбрала Тёмного Лорда. Я выбрала служение Ему. Это мой путь, и я не сверну с него». Тишина. Долгая, тяжёлая. А потом — аплодисменты. Отец поднялся первым. Его глаза сияли. «Я горжусь тобой, Белла. Ты — истинная дочь рода Блэк». Мать плакала — от счастья. Родольфус смотрел на меня с обожанием. Нарцисса... Нарцисса была единственной, кто не улыбался. Она смотрела на меня со страхом, будто видела не сестру, а кого-то чужого. Но мне было всё равно. Семья поддержала меня. Семья гордилась мной. А остальные... остальные могли катиться к чёрту. В Хогвартсе меня ненавидели. Слизеринцы боялись. Гриффиндорцы презирали. Когтевранцы шептались за спиной. Пуффендуйцы обходили стороной. Когда я шла по коридору, они расступались — как перед чумой. Они называли меня безумной. Тёмной. Опасной. И знаете что? Мне нравилось. Мне нравилось, как они боятся. Мне нравилось, как они шепчутся. Их ненависть была доказательством того, что я на правильном пути. Слабые всегда ненавидят сильных. А я была сильной. Я была избранной. Я была Его. Я закрыла дневник. Руки лежали на обложке спокойно.  Её ненавидели. Её боялись. Её презирали. Но семья — её настоящая семья — поддерживала её. Отец гордился. Мать плакала от счастья. Родольфус обожал. Они видели в ней не безумную, а избранную. Не тёмную — а сильную. Я думала о себе. О Хогвартсе. О МакГонагалл, которая смотрела на меня с ужасом. О Невилле, который не мог понять. О восьмикурсниках, которые шептались за моей спиной. О всех тех, кто когда-то называл меня другом — Гарри, Рон, Джинни, — и кто теперь, наверное, тоже говорил обо мне с презрением. «Предательница». «Продалась Малфоям». «Стала одной из них». Они ненавидели меня. Боялись. Не понимали. А Малфои — моя новая семья — поддерживали. Люциус хвалил мой ум. Нарцисса учила меня этикету и говорила: «Вы стали одной из нас». Драко... Драко смотрел на меня — и видел. Видел, как я меняюсь. Видел, как я становлюсь сильнее. И ему это нравилось. Они все были на моей стороне. Они все видели во мне не грязнокровку, не предательницу, а кого-то ценного. Кого-то, кто имеет значение. Я провела параллель — и она была пугающе точной. Беллатрису ненавидели все, кроме её семьи. Меня ненавидели все, кроме Малфоев. Беллатриса выбрала Тёмного Лорда. Я выбрала... кого? Драко? Мэнор? Эту жизнь? Я не знала. Но я знала, что этот выбор был правильным. Для меня. Для той, кем я становилась. Раньше я бы испугалась этого сравнения. Беллатриса была безумной. Беллатриса была убийцей. Беллатриса была чудовищем. Но теперь... теперь я понимала её. Она не родилась чудовищем. Она стала им — потому что выбрала свой путь. Потому что её семья поддержала её. Потому что все остальные отвернулись. И она решила: если они хотят видеть во мне монстра — они его получат. Я не была Беллатрисой. Я не хотела быть ею. Но я понимала её. И это понимание... оно меняло меня. Я спрятала дневник под подушку. Задула свечи. Легла в темноте. Завтра будет новый день. Я продолжу работать. Продолжу тренироваться. Продолжу играть свою роль — кокетливой, преданной, опасной. И где-то там, за стенами Мэнора, люди, которых я когда-то знала, будут шептаться обо мне. Будут ненавидеть меня. Будут бояться. А моя семья — моя настоящая семья — будет рядом. И мне будет всё равно. Потому что я на своём месте. Потому что я сделала свой выбор. И он был правильным. ——— Малая гостиная встретила меня теплом и светом. Камин горел ярко, чай был заварен — с бергамотом, как я любила. Нарцисса сидела в своём кресле у окна и ждала. Когда я вошла, она чуть улыбнулась — той самой понимающей улыбкой, которая появлялась у неё всё чаще. — Доброе утро, дорогая. Садитесь. Чай? — Да, спасибо, мадам. Я села напротив, взяла чашку, сделала глоток. Горячий, ароматный. Почти успокаивающий. — Сегодня я хочу поговорить с вами о том, что вы уже испытали на себе, — начала Нарцисса. — О том, как вести себя, когда тебя осуждают. Я отставила чашку. Приготовилась слушать. — В среду, в Хогвартсе, вы прошли через это. Вы видели их лица. Вы слышали их шёпот. Вы чувствовали их осуждение — тяжёлое, липкое, как грязь. МакГонагалл, Лонгботтом, восьмикурсники — все они смотрели на вас и думали: «Предательница. Как она могла?» Я молчала. Она была права. — И вы справились, — продолжала Нарцисса. — Вы не оправдывались. Не доказывали. Не плакали. Вы стояли с гордо поднятой головой и смотрели им в глаза. Это было... впечатляюще. — Благодарю, мадам. — Но я хочу, чтобы вы понимали, почему это сработало. — Она чуть подалась вперёд. — Осуждение — это оружие. Им можно ранить, можно сломать, можно заставить человека сомневаться в себе. Но только если он позволит. Если он примет их правила игры. Если он начнёт оправдываться — он уже проиграл. Потому что тот, кто оправдывается, признаёт: их мнение имеет значение. Их суд имеет власть. — А если не оправдываться? — Тогда оружие ломается. — Она чуть улыбнулась. — Ты не оправдываешься. Не доказываешь. Ты улыбаешься. Ты даёшь им гадать. Ты заставляешь их сомневаться — не в тебе, а в себе. «Почему она не боится? Почему ей всё равно? Может быть, это мы чего-то не понимаем?» И они теряются. Их осуждение становится пустым звуком. Шумом, который не достигает цели. Я смотрела на неё. Вспоминала лицо МакГонагалл — растерянное, полное боли. Лицо Невилла — красное, с дрожащими губами. Они ждали, что я оправдаюсь. Что я скажу: «Это не то, что вы думаете». А я не сказала. Я просто стояла и смотрела. И они потерялись. — Вы уже умеете это, — сказала Нарцисса. — Вы сделали это инстинктивно. Я просто хочу, чтобы теперь вы делали это осознанно. Чтобы вы знали: каждый раз, когда кто-то пытается осудить вас — будь то старый друг, бывший учитель, незнакомец на улице, — у вас есть выбор. Вы можете принять их оружие — и пораниться. Или вы можете отступить в сторону — и позволить ему ударить в пустоту. Я кивнула. Запомнила. Отступить в сторону. Позволить ударить в пустоту. — Вы стали одной из нас, мисс Грейнджер, — сказала Нарцисса. — Не по крови — по духу. И теперь мир будет осуждать вас за это. Готовы ли вы к этому? — Да, мадам. — Я встретилась с ней взглядом. — Я готова. Она долго смотрела на меня. Потом кивнула — медленно, почти одобрительно. — Хорошо. Урок окончен. Идите. Я встала и направилась к двери. У порога остановилась. — Мадам? — Да? — Спасибо. За всё. Она чуть улыбнулась — грустно, понимающе. — Не благодарите. Просто продолжайте. Вы на правильном пути. Я вышла. В коридоре остановилась у окна. Посмотрела на парк. «Ты не оправдываешься. Ты улыбаешься. Ты даёшь им гадать». Я запомнила. Я буду использовать это. Каждый раз, когда кто-то посмотрит на меня с осуждением — а такие будут, и много, — я не буду оправдываться. Я улыбнусь. И позволю их ненависти ударить в пустоту. Потому что я — одна из Малфоев. И я не сломаюсь. Я сидела за столом, когда он вошёл. Свечи уже догорали, в камине тлели угли. За окнами было темно — мартовский вечер, холодный, ветреный. Я работала над документами Гривза, но мысли были далеко. После урока Нарциссы, после её слов о том, как держать удар, внутри было странное спокойствие. И ожидание. Я знала, что он придёт. Он всегда приходил. Дверь открылась. Драко вошёл — в тёмно-сером свитере, волосы слегка растрёпаны ветром. Он, кажется, гулял в парке. В руке — неизменный бокал с огневиски. Он прошёл к своему креслу у камина, сел. Откинулся на спинку. Сделал глоток. Молчал. Я отложила перо. Подняла глаза. — Вы сегодня поздно, хозяин. Я уже думала, вы не придёте. — Ты ждала меня? — Он приподнял бровь. — Всегда жду. — Я чуть склонила голову набок. Движение вышло плавным, почти кошачьим. Мои губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Это часть моих обязанностей — быть рядом, когда я нужна вам. — Быть рядом, — повторил он. — Раньше ты не считала это обязанностью. — Раньше я много чего не понимала. Он смотрел на меня — изучающе, но без обычного холода. Что-то в его взгляде изменилось за последние дни. После Хогвартса, после того как я ответила МакГонагалл и Невиллу, после того как я назвала его хозяином при всех — он стал смотреть на меня иначе. Более... заинтересованно. Более голодно. — И что же ты поняла теперь? — спросил он. Я встала из-за стола. Подошла к его креслу. Остановилась рядом — не слишком близко, но достаточно, чтобы он чувствовал моё присутствие. — Я поняла, что быть рядом с вами — это не обязанность. Это привилегия. Вы дали мне дом, защиту, цель. Вы сделали меня сильнее. Я была бы неблагодарной, если бы не ценила этого. Он отставил бокал. Его глаза сузились. — Ты никогда не говорила так раньше. — Раньше я боролась с вами. Теперь я... — я сделала крошечную паузу, — ...принимаю. Вашу власть. Вашу волю. Вас. — Принимаешь, — повторил он. Голос стал ниже. — И что это значит? Я чуть склонила голову. Мои ресницы легли на скулы. Я смотрела на него снизу вверх — покорно, но не подобострастно. Как женщина, которая знает своё место и наслаждается им. — Это значит, что я ваша, хозяин. Полностью. Мой ум, моё время, мои способности — всё принадлежит вам. Я здесь, чтобы служить. Чтобы помогать. Чтобы быть тем, кем вы хотите меня видеть. Он смотрел на меня. Молча. Долго. Я чувствовала, как в воздухе между нами сгущается что-то — не напряжение, а электричество. Его взгляд скользнул по моему лицу, по шее, по плечам. — Ты говоришь это так, будто... — он осёкся. — Будто что, хозяин? — Будто тебе это нравится. Я подняла глаза. Встретилась с ним взглядом. И улыбнулась — мягко, почти интимно. — А разве может быть иначе? Служить тому, кто достоин, — это честь. Вы достойны, хозяин. Вы всегда были достойны. Просто я не понимала этого раньше. Он подался вперёд. Его лицо оказалось ближе. Я чувствовала запах огневиски и его парфюма. Видела каждую ресницу, каждую тонкую морщинку в уголках глаз. — Что ты делаешь, Грейнджер? — спросил он тихо. — Я говорю правду. — Я не отвела взгляд. — Вы мой хозяин. Мой повелитель. Моя судьба в ваших руках. И я... я принимаю это. С благодарностью. Он смотрел на меня. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжались. Я видела, как побелели костяшки. Видела, как он борется с собой — с желанием, с недоверием, с чем-то ещё, чему он сам не мог дать названия. — Ты опасна, — сказал он наконец. — Ты стала опаснее, чем я мог представить. — Я знаю. — Я улыбнулась шире. — Но разве это не делает меня более ценной? Разве не этого вы хотели? Чтобы я была опасной — для ваших врагов. И преданной — для вас. Он молчал. Просто смотрел на меня. А потом вдруг усмехнулся — но в этой усмешке не было холода. Было что-то другое. Что-то, похожее на восхищение. Или на голод. — Ты играешь со мной, — сказал он. — Я служу вам. — Я чуть склонила голову. — Это разные вещи. — Нет. — Он покачал головой. — Ты играешь. Но я не знаю правил этой игры. — Может быть, в этом и смысл. — Я отступила на шаг. — Чтобы вы гадали. Я развернулась и пошла к своему столу. Села. Взяла перо. И услышала его тихий смех — короткий, но искренний. — Ты невозможна, Грейнджер, — сказал он. — Я знаю, — ответила я, не оборачиваясь. — Но вам это нравится. Я стояла у окна и смотрела в парк. Первая неделя марта подошла к концу. Семь дней. Семь дней с того утра, когда я спустилась к завтраку и встретилась с ним взглядом — и не отвела глаз. Семь дней с тех пор, как что-то изменилось. Во мне. В нём. Между нами. За окном было темно. Луна ещё не взошла, только звёзды мерцали в чёрном небе — холодные, далёкие, равнодушные. Деревья стояли голые, но на ветвях уже набухали почки. Весна приближалась — медленно, неотвратимо. Я думала о прошедшей неделе. О том, как я назвала его хозяином у озера — и это слово прозвучало так естественно, будто я произносила его всю жизнь. О том, как мы столкнулись в коридоре, и он поймал меня за талию. О Хогвартсе. О МакГонагалл, которая смотрела на меня с ужасом. О Невилле, которому я сказала: «Мне плевать на Гарри и Рона». О попечительском совете, где я играла роль преданной спутницы — и играла её хорошо. Я думала о том, как он смотрел на меня сегодня вечером. Как его пальцы сжались на подлокотнике. Как он сказал: «Ты опасна». Как он засмеялся — коротко, искренне, — когда я ответила: «Я знаю». Я больше не та Гермиона, которую они знали. Та Гермиона умерла — может быть, в феврале, когда он заставил меня сомневаться в собственной памяти. Может быть, в январе, когда я впервые назвала его хозяином. Может быть, ещё раньше — в ноябре, когда я подписала контракт. Она умерла, а на её месте родилась другая. Холодная. Спокойная. Опасная. Та, что умеет играть. Та, что умеет ждать. Та, что умеет побеждать. И мне это нравилось. Раньше я бы ужаснулась. Раньше я бы плакала, глядя на себя в зеркало. «Что ты делаешь? Кем ты становишься?» А теперь... теперь я смотрела на своё отражение в тёмном стекле и видела женщину, которая наконец-то стала собой. Не той, кем её хотели видеть Гарри, Рон, МакГонагалл. Не той, кем она была в Хогвартсе — идеалисткой, верящей в справедливость. А той, кем она должна была стать. Сильной. Безжалостной. Свободной. Я отошла от окна. Села на кровать. Достала из-под подушки дневник Беллатрисы — но не открыла. Просто держала в руках. Думала о ней. О её пути. О том, как она стала той, кем стала. Её ненавидели все — но семья поддерживала. Её боялись — но Тёмный Лорд ценил. Она была чудовищем — но она была счастлива. По-своему. Тёмным, извращённым счастьем. Я не хотела быть Беллатрисой. Я не хотела быть чудовищем. Но я хотела быть сильной. И я становилась сильной. С каждым днём. С каждым разговором, где я называла Драко «хозяин». С каждой тренировкой, где мои заклинания становились всё темнее. С каждым взглядом, который я бросала на него — и видела, как он отвечает мне тем же. Я спрятала дневник. Задула свечи. Легла в темноте. Впереди была вторая неделя марта. Новые вызовы. Новые игры. Новые победы. Я не знала, что ждёт меня завтра. Но я знала: что бы ни случилось — я справлюсь. Потому что я — Гермиона Грейнджер. Аналитик Малфоев. Та, кого они боятся. Та, кого он хочет. И я только начинаю. **** Дорогие читатели, я решила разделить главы на недели, тк обычно в одной главе описывался месяц, но это слишком долго, поэтому теперь описывается лишь неделя, соответственно главы будут выходить чаще)