Часть 23

Себастьян Сен-Анж вальяжно покачивал ногой и не сводил взгляд с Эйфелевой башни, которая переливалась тысячами огней. Париж в рождественскую ночь был похож на ожившую сказку: улицы сияли гирляндами, воздух пах жареными каштанами и горячим шоколадом, а где-то вдалеке играла уличная музыка, смешиваясь с шумом праздничной толпы. Казалось, что сам город дышал и улыбался, радуясь празднику. Офелия опаздывала уже на полчаса, что было совсем не в её духе. Себастьян нервно смотрел на часы и отмахивался от официантов, которые подносили ему меню и уточняли, когда гость наконец освободит столик. Хоть он и был известным и уважаемым спортсменом, но здесь, в мире маглов, его имя было пустым звуком, а сам он — очередным ворчливым посетителем в дорогом костюме. — Мсье, — вновь обратился к нему официант, молодой парень с зачёсанными назад волосами и испуганными глазами. — Если ваши друзья не появятся через десять минут, то я буду вынужден попросить вас уйти. У нас… — Во-первых, — тут же перебил его Себастьян. — Не друзья, а моя дочь со своим молодым человеком. У неё сегодня день рождения. Из этого вытекает моё «во-вторых». Я бронировал этот столик ещё в начале года, зная о популярности сего места. И вот что я вам скажу: ваш сервис очень сильно хромает. Вам нужно очень постараться, чтобы я не написал жалобу и оставил хоть какие-то чаевые, чтобы вы могли купить себе обед в китайской забегаловке в паре кварталов отсюда. Паренёк обомлел от столь неожиданной дерзости и нервно поправил очки, которые сползли на кончик носа. В любом другом случае он бы позвал охрану или же завершил спор при помощи управляющего. Но что-то странное было в этом нервном блондине. Весь его шикарный образ был для отвода глаз. В реальности же он наверняка был глубоко одиноким человеком, который выбирался в люди раз в год и портил всем настроение. Официант покачал головой, решив сжалиться над капризным мсье, и удалился к следующему столику, где ему были рады. Себастьян достал сигарету и повертел её, вспоминая, как чуть больше пятнадцати лет назад был здесь вместе со своей любимой. Орнелла была прекрасна в тот вечер. Её чёрные волосы блестели в свете ламп, а смех разносился между столиками точно звон колокольчиков. В этом была вся она — совсем не переживала о том, что скажут другие. Орнелла тогда впервые попробовала устрицы, и это событие настолько впечатлило её, что она весь вечер улыбалась и всё говорила, говорила… Она была как ребёнок, который открывал для себя мир заново. Себастьян сидел напротив и смотрел на неё, не в силах отвести взгляд, и думал о том, что никогда не был так счастлив. Орнелла была маглой, и это делало её уязвимой в его мире. Но все же она была сильнее любого волшебника, которого он знал. Она не боялась темноты, не боялась его магии, не боялась того, что его семья враждебно относилась к ней. Она просто жила, не оглядываясь на чужие мнения. Именно это он и любил в ней больше всего. Именно этого ему так не хватало последние годы. Себастьян тяжело вздохнул и смахнул непрошенную слезу, которая предательски скатилась по щеке. Сколько лет прошло, а он всё так же вспоминает её. Вспоминает и видит Орнеллу в отражении дочери — такой похожей и непохожей на неё одновременно. Кто бы что ни говорил, но Офелия имела тот же внутренний стержень, что и он. У неё был настоящий спортивный характер — она рвалась в бой и не выходила из него, пока не победит. Она упрямо шла к своим целям, полностью беря на себя ответственность за возможные последствия и риски. Но в то же время в ней было столько всего от матери: романтичная натура, любовь к музыке и аристократичная красота, которой так славятся итальянки. Её улыбка, её смех, её способность видеть прекрасное в обыденном — всё это было от Орнеллы. Офелия не знала недостатка в мужском внимании. Себастьян с детства отгонял от неё мальчишек, которые носили ей конфеты и играли на игрушечной гитаре. Когда дочь выросла, то стал отгонять парней, которые бились в магических дуэлях за право взять его девочку за руку. Первым «беднягой», которому выпала честь познакомиться с Себастьяном, был печально известный Габриэль. Тогда он не стал перечить дочери и даже постарался быть душкой, чтобы не спугнуть парня. Себастьян не мог понять, что его дочь нашла в этом высокомерном куске дерьма, но сдержался, боясь расстроить Офелию. Он видел, как горят её глаза, поэтому провёл остаток вечера, разрезая, а затем пережёвывая сухой стейк. В тот вечер всё было сухим, в особенности намерения Габриэля в отношении Офелии. После того, как его дочь пережила череду расставаний с этим идиотом, Себастьян дал себе обещание, что следующий парень даже пальцем не коснётся Офелии без его одобрения и проверки на вшивость. Он готовил жёсткие испытания, способные отшить любого озабоченного болвана. Но как же он ошибался, как же он ошибался… Все его планы нарушил Теодор Нотт. Он ворвался в его жизнь точно тропический шторм. Разница лишь была в том, что после себя он оставлял не разрушения и хаос, а ощущение полного спокойствия за Офелию и её дальнейшее будущее. Его манеры были далеки до идеальных, он много курил и матерился, в его губе был пирсинг, а на коже татуировки и шрамы. Его фамилия говорила о чистокровном происхождении, а также о тесной связи с Пожирателями смерти, которых так ненавидел Себастьян. Весьма вероятно, что Тео носил метку Тёмного Лорда, а также служил ему. Себастьян точно не знал этого, да и не собирался уточнять. Он видел в нём то, чего не видел в остальных. Этот неправильный, но в то же время правильный парень был его копией. Себастьян так же знакомился с отцом Орнеллы. Так же шутил и смеялся, курил сигары на пару с будущим тестем и пил домашнее итальянское вино, от которого приятно кружилась голова. Тео не хотел нравиться, даже не знал, что в принципе способен кому-то нравиться по-настоящему. Но то, как Офелия преобразилась с ним, говорило о многом. Его девочка перестала стесняться своей худобы и высокого роста, она много улыбалась и смеялась, совсем как в детстве, когда слушала пение матери. Она больше не пыталась соответствовать чьим-то ожиданиям и не ломала себя под чужие стандарты. Это подкупало Себастьяна больше, чем любые слова. За столь короткое время Тео сделал то, что ни у кого не получалось — этот наглый парень вернул его девочке свет в глазах. Через пару минут мужчина наконец услышал, как стул рядом с ним скрипнул. Он поднял голову и увидел свою дочь в компании Тео и ещё одной парочки. Высокий парень со смуглой кожей вышел вперёд и протянул руку: — Меня зовут Блейз Забини, а это моя девушка Джинни Уизли. Ваша дочь пригласила нас на праздничный ужин, вы же не против? — Приятно познакомиться, — кивнул Себастьян, пожимая его руку. — Я рад всем, кто сможет сделать вечер еще ярче. Офелия улыбалась, сжимая в руке шикарный букет пионов. На её шее красовалось божественной красоты ожерелье с изумрудом. Себастьян знал все украшения дочери, ведь большинство подарил сам. Он кинул взгляд на Тео, точно спрашивая, мол, твоя работа? Парень чуть улыбнулся и кивнул, подтверждая догадку. Себастьян мысленно присвистнул — он знал цену таким украшениям, и этот красивый жест определенно стоил целого состояния. — С днём рождения, милая, — мсье Сен-Анж обнял дочь и чмокнул её в макушку, как в детстве. Он почувствовал, как она напряглась на секунду, а потом расслабилась, прижимаясь к нему. — Ты выросла, мне, конечно, немного грустно. Но я горд, очень горд, радость моя. Твоя мама тоже была бы горда. — Спасибо, пап… Он жестом показал Офелии, куда сесть. Она заняла своё место рядом с ним и тут же схватила меню. Это не могло не радовать Себастьяна. Сколько дней и ночей он провёл, переживая о том, как питается его девочка. Она всегда считала калории, а когда ошибалась, то сильно наказывала себя, что сказывалось на и без того низком весе. Но сегодня она выглядела расслабленной и счастливой, и он чувствовал, что впервые за долгое время может выдохнуть. — Ты только что заработал ещё больше очков в моих глазах, молодой человек, — прошептал Себастьян Тео, наклоняясь к нему. — Того гляди и дам благословение на ваш брак. — Приятно слышать, старина. А что до вашего предложения, — он осекся, заметив строгий взгляд отца своей девушки. — Вы вновь решили пошутить и смутить меня. Но смутить меня не получится, потому что я очень скоро загляну к вам с этим вопросом. И буду просить вашего благословения уже по-настоящему. — Наглец, — покачал головой Себастьян. Он пропустил Тео вперёд, жестом указывая ему на место рядом с Офелией. Наконец все сели за стол и принялись оживлённо листать меню и винную карту. Ресторан был шикарным: высокие потолки с лепниной, хрустальные люстры, которые отбрасывали тёплый золотой свет, и огромные окна, выходящие прямо на Эйфелеву башню. Белые скатерти, серебряные приборы и свечи в изящных подсвечниках создавали атмосферу праздника, которая располагала к долгим разговорам и вкусной еде. Блейз позвал официанта и начал ругаться с ним на ломаном французском, возмущаясь, что в ассортименте ресторана слишком мало итальянских вин. Он разводил руками, периодически вставляя в речь итальянские ругательства, от которых люди за соседними столиками закрывали уши и отворачивались. Чтобы задобрить гостя, официант пообещал достать из погреба коллекционное вино, которое доставили из Тосканы буквально на прошлой неделе. — Вот это совсем другой разговор, — фыркнул Блейз, а после повернулся к Себастьяну. — Прошу извинить меня за вспыльчивость, но я терпеть не могу, когда французы указывают мне, какое вино пить. Это как серпом по моему достоинству, понимаете? — Я не против итальянского вина, мой юный друг, — он откинулся на спинку стула и с интересом посмотрел на Блейза. — Ваша вспыльчивость тоже нисколько меня не задевает. Если вы не забыли, то моя дочь наполовину итальянка. А я, знаете ли, чту её наследие. Я даже пробовал учить итальянский, но у меня не очень хорошо получалось. — Да, bambina несомненно итальянка больше, чем француженка, — Блейз подмигнул Офелии. — Без обид, но я в этом вопросе подкован. Знаете, сколько итальянок у меня... Тео усмехнулся и пнул друга ногой под столом. Он заметил, как Джинни недовольно смотрит на него, что явно грозило серьёзным разговором в спальне после ужина. Тео переживал о ментальном здоровье Блейза, поэтому великодушно предупредил его о надвигающейся угрозе. — Я буду стейк, — сказал он, обращаясь к Офелии. — Помнишь, как ты мне обещала, что разделишь со мной порцию? Ещё я планирую заказать картошку фри и яблочный штрудель с ванильным мороженым на десерт. Что скажешь, дикарка? — Скажу, что это очень… — она подняла взгляд на Тео и улыбнулась той улыбкой, от которой у него сбивалось дыхание. — Очень вкусно, mon ange (мой ангел). Я согласна попробовать твой стейк, но только, если ты попробуешь Escargots de Bourgogne. — Не знаю, как это переводится, но мне уже не нравится, — фыркнул он и повернулся к Себастьяну. — Это правда, что вы едите улиточные яйца и лягушачьи лапки, старина? — Вы имеете в виду caviar d'escargot? — улыбнулся мужчина, и его глаза хитро блеснули в свете ламп. — Иногда мы называем это блюдо Perles de France. Весьма дорогой деликатес, молодой человек. Очень советую. Похоже на смесь лесных грибов и запеченной спаржи. Нечто неземное, если честно. Хотите заказать? — Не особо, — Тео тут же скривился. — Просто поинтересовался, как вы едите эту дрянь. — Тот же вопрос хотел задать и вам, — Себастьян отложил меню и посмотрел на англичан. — Как вы едите чёрный пудинг, заливных угрей? Есть ещё это, как его… Хаггис? Я слышал, это вообще национальное достояние Шотландии. — Лично я не пробовала, — честно призналась Джинни, которая с интересом слушала их перепалку. — Моя мама лучшая в кулинарии и домашнем хозяйстве, но ни разу не готовила подобные… деликатесы. Что скажешь, Тео? — Это стереотипы, — он закатил глаза. — Есть йоркширский пудинг, пастуший пирог и ягодный трайфл, который я обожаю. Я умею всё это готовить, старина. Может, как-то угощу вас настоящим английским ужином. Офелия положила руку на колено Тео и сжала. Она знала, что он скучает по своей стране и пока не может вернуться. Драко повезло чуть больше — его отца выпустили из Азкабана буквально перед Рождеством, правда, с запретом на выезд из Англии. Письмо от Люциуса пришло за день до праздников, и Драко, прочитав его, вскочил с места как ошпаренный. Он схватил Манон, даже не дав ей толком собрать вещи, и они умчались в Лондон через камин в кабинете мадам Максим. Она только успела чмокнуть Офелию в щёку перед отъездом и крепко обнять. Манон была в полном восторге, ведь она никогда раньше не покидала Францию. Поездка в Лондон стала для нее не просто путешествием, а возможностью увидеть мир, о котором она так много читала. Манон пообещала привезти Офелии снежный шар с Биг Беном или сборник английских сказок, чтобы та не скучала без нее в Париже. Офелия улыбнулась, вспоминая, как в детстве мечтала увидеть Лондон, как просила папу свозить ее в этот туманный и холодный город. Теперь, когда она думала об этом, в ее голове возникал не Биг Бен и не красные двухэтажные автобусы, а Тео. Его тоска по дому была осязаемой — она чувствовала ее каждый ночь, когда он не спал, глядя в потолок, и когда молчал чуть больше обычного. И вот Офелия задумалась над тем, чтобы попросить у Манон привезти нечто особенное для Тео. Ей было плевать не снежные шары и другие безделушки, которые будут занимать лишнее место в сумке, а потом пылиться где-то на полке. Нужно было что-то такое, что будет напоминать ему о городе, который он так сильно любит. Что-то, что заставит его улыбнуться и хотя бы на секунду позабыть о проблемах, которые душили его изнутри. — Закажите мне что-то на ваше усмотрение из французской кухни, старина, — наконец сказал Тео. — Только давайте обойдёмся без мерзких моллюсков, иначе… — Иначе они окажутся у меня в заднице, — улыбнулся Себастьян, заканчивая его мысль. Все за столом засмеялись, и атмосфера в миг стала более расслабленной. Себастьян смотрел на эту компанию — на свою дочь, которая сияла, как никогда, на её дерзкого парня, который не боялся шутить с ним, на друзей, которые были такими живыми и настоящими, — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Возможно, он впервые за долгое время делал что-то правильно. Возможно, он наконец-то перестал быть просто тенью прошлого и становился отцом, которым должен был быть все эти годы. Через полчаса принесли еду. Стол ломился от всевозможных угощений, начиная от говядины по-бургундски, заканчивая утиным конфи, которое таяло во рту. Блейзу принесли коллекционное итальянское вино, которое датировалось годом рождения его бабули. Он одобрительно кивнул, когда увидел на этикетке «1927», и принялся разливать напиток по бокалам, комментируя каждый свой жест. — Вот это я называю итальянской классикой, — сказал он, поднимая бокал к свету, чтобы оценить цвет. — Вкусная еда и хорошее вино — всё, что нужно для счастья. Остальное просто пыль. — Откуда вы родом, Блейз? Из какой части Италии? — спросил Себастьян, с интересом рассматривая молодого человека. — Родился во Флоренции, но вырос на Комо, — он отпил вино и довольно прищурился. — Какое-то время жил с дядей на Сицилии. Мы часто переезжали, но, как верно говорит моя nonna (бабуля), есть места, которые оставляют след. — Согласен... Ваша фамилия ведь Забини? Такую не часто встретишь. Тео напрягся. Он с опаской посмотрел на Блейза, который не понимал, к чему клонит Себастьян, и на Офелию, которая в этот момент уплетала какой-то суп с мидиями, совершенно не обращая внимания на разговор мужчин. Крестная упоминала, что утаила от Блейза тот факт, что однажды приютила Офелию, разобралась с убийцами ее матери и обучила всему, что знает. Она была связана с Себастьяном непреложным обетом, который сама же и предложила. Жизнь босса мафии всегда под угрозой, а её семьи тем более. Помощь Сен-Анжу в такой сложной ситуации, где замешаны чистокровные, должна была остаться в секрете. Она всегда жила в тени и выходила оттуда лишь в крайних случаях, о чём было хорошо известно Себастьяну. Донателла была весьма осторожной, потому что у самой подрастал сын. Ей не нужны были деньги, а лишь уверенность в том, что ее мальчику ничто не угрожает. Тогда Себастьян не стал задавать лишних вопросов и отпустил ее, когда та выполнила свои обязательства. В глубине души он надеялся снова встретиться с кланом Забини, чтобы выплатить долг. Ce qui nous est destiné finit toujours par nous retrouver. (То, что предназначено нам судьбой, всегда нас находит) — Фамилия действительно редкая, — как ни в чём не бывало ответил Блейз, но Тео заметил, как напряглись его плечи. — В Италии нас всего пару человек. Остальная родня живёт в Чикаго, но мы с ними не общаемся. Слишком разные взгляды на жизнь. Они любят деньги, мы любим семью. Мсье Сен-Анж довольно кивнул и посмотрел на дочь, которая с аппетитом ела буйабес. Она любила это блюдо с детства, в то время как другие дети выбрасывали из него осьминогов или же играли с ними, пачкая белую скатерть. В своей любви к морепродуктам Офелия была похожа на мать. Себастьян вновь тяжело вздохнул, но тут же мысленно ударил себя по голове. «Перестань быть идиотом и портить праздник дочери. Орнелла бы… — он вновь вздохнул. — Нет, надо заканчивать с этим. Она не Орнелла, она Офелия. И она заслуживает, чтобы я видел именно её». — Я бы хотел поднять тост, — улыбнулся Себастьян, не сводя взгляда с дочери. — Восемнадцать лет назад я стал отцом. Никогда не думал, что вообще женюсь и обзаведусь семьёй, но жизнь часто преподносит нам сюрпризы, не так ли? — он сделал паузу, и его голос дрогнул. — Знаю, что был не самым лучшим отцом в последнее время, часто уходил в себя и не интересовался твоей жизнью так, как следовало… — Пап, — прошептала Офелия, и в её глазах блеснули слёзы. — Не надо, правда. Да, я злилась, но всё в порядке. Я всё понимаю. — Нет, милая, — Себастьян покачал головой и поставил бокал на стол. — Я был, как бы сейчас сказал твой парень, полным мудаком, который забыл, что такое быть отцом. Пригласив вас сегодня сюда, я хотел сделать первый шаг навстречу. Я очень сильно люблю тебя. Знаю, что говорил это не так часто, но это так. Я очень рад, что ты есть в моей жизни, Офелия. И рад, что ты нашла Тео, который готов ради тебя на всё. За тебя, милая. За твой день и твоё счастье. Офелия подняла бокал, и в её глазах блестели слёзы счастья. Все чокнулись, и вино заискрилось в свете свечей, отражая огни Эйфелевой башни за окном.

~•~•~•~

Было уже за полночь, когда Тео и Офелия вошли в её комнату и закрыли дверь на замок. Мсье Сен-Анж не стал спорить и отсылать парня своей дочери в гостевую спальню. Он махнул рукой, когда оба скрылись за углом, и мысленно попросил у Мерлина пока не делать его дедом. Будто старому волшебнику есть дело до его пожеланий! Комната Офелии была совсем не такой, как представлял Тео. Когда она включила свет, он удивлённо осмотрел место, которое она так старательно обустраивала все эти годы. Это было не общежитие в Шармбатоне, лишённое индивидуальности. Эта комната была полным отражением Офелии и всего того хаоса, что жил в её голове. Светлые стены были вручную расписаны какими-то цитатами на французском. Круглый почерк уходил то вверх, то вниз в зависимости от угла наклона. Вполне возможно, что это было не дизайнерское решение, а знаменитая леворукость Офелии, из-за которой она просто не могла писать ровно. Рядом с цитатами были изображены эскизы магловских воздушных средств передвижения — дирижабли, аэропланы, какие-то футуристические летательные аппараты, которых он никогда не видел, — а также созвездия. Большая Медведица вместе с Малой будто бы подхватывали воздушные шары и дирижабли и двигали их ближе к луне и солнцу. На одном из рисунков он заметил подпись: La gravité n'est qu'une habitude (Гравитация — это просто привычка). Около окна стояла большая кровать с балдахином. Светлая прозрачная ткань с цветочной вышивкой спадала на пол, на котором валялись плюшевые игрушки и раскрытые атласы. С потолка свисали какие-то странные зелёные растения, листья которых светились золотом. Они мягко пульсировали в такт шагам и дергались от резких движений. Тео молча смотрел на это великолепие, не в состоянии вымолвить ни слова. В этом творческом хаосе была вся Офелия. У неё просто не могло быть нормальной комнаты с постерами поп-звёзд или огромной библиотекой, где каждая книга была расставлена по алфавиту. Это было скорее в духе Тео, который почему-то любил скуку в интерьере. Может, ему просто не позволяли быть ярким и любознательным? Он никогда не фантазировал и не представлял, что его комната может выглядеть иначе, чем ее обустроил отец. Тео даже не помнил, какого цвета его постельное белье и обои. Полный абсурд! — Что скажешь? — спросила Офелия, присаживаясь на краешек кровати. — Я забыла убраться в прошлый раз. Здесь немного… — Мне нравится, — тепло улыбнулся он. — Не ожидал, что ты так сильно любишь дирижабли. Ты хоть раз летала на них? — Не думаю, что люди продолжают активно использовать их, — она пожала плечами. — Я как-то изучала свойства полётов магловского воздушного транспорта и… — И это я ещё ботаник? — засмеялся он, подходя ближе. — Но если без шуток, то ты красиво рисуешь, дикарка. Я хочу новую татуировку с твоим эскизом. Что скажешь? Офелия подпрыгнула и подбежала к Тео. Она крепко обняла его и уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый запах табака и шоколада. Она чувствовала, как быстро бьётся его пульс, и тут же поцеловала то место, где пульсация была особенно сильной. — Я нарисую всё, что скажешь, mon ange (мой ангел), — прошептала Офелия ему на ухо. — Всё, что скажешь. Тео подхватил её за бёдра и прижал к стене, чувствуя, как её тело обмякает в его руках, как пальцы впиваются в его плечи, будто она боится упасть. Жар её кожи проникал сквозь ткань его рубашки, и он слышал, как часто и прерывисто бьётся её сердце — быстро, как у колибри, загнанной в клетку. Его горячие губы прижались к её шее, прокладывая мокрую дорожку от уха до ключицы, оставляя за собой влажные следы, которые блестели в полумраке комнаты. Тео обвёл губами острую ключицу, чувствуя, как изумрудное ожерелье холодит его язык. Ему нравилось, как украшение смотрелось на ней, но ещё больше он хотел увидеть, как оно будет светиться зелёным пламенем на её обнажённой груди, когда она будет кончать с его именем на губах. — Офелия, солнце, — прохрипел Тео, крепче сжимая её бедро, вдавливая пальцы в упругую плоть и чувствуя, как мышцы напрягаются под его ладонью. — Ты готова? Скажи мне, любимая... Скажи. Она застонала, прикусывая его нижнюю губу и оттягивая колечко на себя. В этом стоне было всё: желание, страх, нетерпение и бесконечная любовь, которая переполняла её. Но она знала, что важно всё проговаривать. Он ничего не сделает, пока она не ответит нормально, пока не скажет чётко и ясно, чего хочет. — Oui, mon ange, je te veux… je te veux tellement, — прошептала она. — Je t'ai attendu toute ma vie, Théo. (Да, мой ангел, я хочу тебя… я так сильно хочу тебя. Я ждала тебя всю свою жизнь, Тео.) — Тогда, — Тео отстранился и потянулся за чем-то во внутренний карман пиджака. — Нужно, чтобы ты выпила это прямо сейчас. Офелия посмотрела на пузырёк с блестящей серебристой жидкостью, которая переливалась в тусклом свете лампы, точно звёздная пыль, собранная с ночного неба. Хоть она и не была сильна в зельях, но все же понимала, что только что дал ей Тео. Её поражало, что даже в такие моменты он был собранным, чего не скажешь о ней. Офелия напрочь забыла о контрацепции, утонув в темном омуте его глаз, в то время как Тео подготовил зелье специально для неё. На секунду она представила, как он раскладывает ингредиенты перед котлом, нарезает корешки, названия которых она в жизни не произнесёт, помешивает жидкость, следя за нужной температурой, и ворчит себе под нос, что цвет всё никак не проявляется должным образом. Офелия столько раз наблюдала за тем, как Тео варит зелья, что выучила наизусть все его привычки. «Мой любимый зельевар», — улыбнулась она, глядя на его длинные пальцы, унизанные кольцами. Офелия откупорила пузырёк и без тени сомнения выпила всё содержимое, не оставляя ни капли. Жидкость была тёплой, обволакивающей, и в тот же миг её тело расслабилась — паника и страх ушли куда-то далеко, оставляя место только бесконечной любви, желанию и доверию, которое она испытывала к этому мужчине. — На вкус как вишня и шоколад, — улыбнулась она, облизывая губы и чувствуя, как по телу разливается приятное тепло, разжигая огонь внизу живота. — Не думала, что это будет так вкусно. Обычно зелья ужасны. — Я немного доработал его, — Тео смотрел на неё голодным взглядом. — На вкус оно как драконьи яйца. Поверь, это отвратительно. Но я добавил компонент, который маскирует эту горечь. Ещё я позволил себе добавить настойку лаванды, чтобы ты не нервничала. Ты же не против? — Хорошая идея... — выдохнула она, чувствуя, как его руки скользят по её талии. — Но я всё равно не знаю, что мне делать. Может, у тебя есть зелье мудрости? Мерлин, она сводит его с ума… Тео зачарованно смотрел на дикарку. От зелья её щёки раскраснелись, глаза блестели точно миллионы созвездий, а губы… Эти мягкие, пухлые губы, которые он так любил целовать, треснули от его укусов. Он наклонился и провёл по ним языком, слизывая выступившую капельку крови и чувствуя ее сладкий вкус с лёгкой металлической ноткой. Офелия застонала и притянула его к себе, углубляя поцелуй, и в этом поцелуе было столько отчаяния и желания, что он едва не потерял контроль. Только не сейчас, Нотт… Ты оттолкнёшь её и потеряешь всё, что строил неделями. Ей не нужен порочный демон. Ей нужен парень, который вознесёт её к вратам рая. Тео боялся испугать её, но ничего не мог поделать с тем, что лезло из него наружу. Он столько времени был один, столько времени мечтал о дикарке, что в какой-то момент ему стало по-настоящему больно. Тео не мог насытиться тем, как нежно она целовала его, как тянула его кудри на себя и шептала его имя так, точно оно было молитвой, точно он был единственным, кто имел значение в этом мире. Тео гладил её бёдра и прижимался ближе, давая ей почувствовать, как сильно он хочет её, как его член напряжённо упирается в её бедро через ткань брюк. Он натягивал подол её платья и проводил пальцами по гладкой и тёплой коже, чувствуя, как она покрывается мурашками от каждого его прикосновения. Офелия была спортсменкой — он гладил её сильные мышцы, упругие и подтянутые, и сжимал их так, что она выгибалась ему навстречу, умоляя о большем, её бёдра подавались вперёд, ища трения. Тео схватил её руку и прижал их переплетённые пальцы к горячему местечку между её бёдер, которое пульсировало в такт её сердцу. Он тихо застонал, чувствуя, как влага просачивается сквозь шёлковое бельё, как её тело откликается на его прикосновение. Он прильнул к её шее, вдыхая её запах, и продолжил ласкать её сквозь влажную ткань, чувствуя, как её дыхание становится всё более прерывистым. Офелия застонала, когда его палец проник внутрь, и он тут же закрыл ее рот поцелуем, заглушая её крик. Она была слишком влажной и слишком готовой для него. — Ты сводишь меня с ума… — низко прохрипел Тео. Он вытащил палец из её трусиков и облизнул его, не сводя с неё хищного взгляда. Она затаила дыхание, глядя на то, как он наслаждается её вкусом, как его язык обводит палец, как его глаза горят в темноте. Выглядело это так странно и эротично одновременно, что она тихонько всхлипнула. Тео ухмыльнулся, а после взял Офелию за руку и погрузил её палец между её бёдер. Она задохнулась от чувств, переполнявших её в этот момент. Он направлял её: то водил им по чувствительной плоти, то надавливал на особую точку, что превращало Офелию в послушную куклу, готовую выполнять любые приказы. — Попробуй себя на вкус, дикарка, — прошептал Тео, обдавая её кожу горячим дыханием. — А потом угости меня, как положено хорошей девочке. Офелия поднесла палец к своим губам и послушно облизнула его, причмокивая. Её вкус, терпкий и сладкий одновременно, осел на её языке. Она взяла Тео за подбородок и поцеловала его, погружаясь всё глубже в его рот. Он застонал, когда почувствовал след её возбуждения на кончике языка. Судя по его голодному и тёмному взгляду, Офелия справилась с первым уроком. Тео потянул её к кровати. Он остановил её у матраса, чтобы она не упала, и осторожно коснулся застёжки платья. Изумрудный шёлк, который весь вечер подчёркивал её стройную фигуру, теперь скользнул вниз и мягко упал на пол, оставляя её в одном белье. Тео зачарованно смотрел на обнажённое тело своей девушки и чувствовал, как его ширинка трещит от напора, а грудь сжимается от бесконечной любви. Он дернул за серебряный шнур в её причёске, и волосы чёрным водопадом упали на плечи, рассыпаясь по её бледной коже. Она была красива, так чертовски красива, что ему было больно дышать. — Ложись, — приказал Тео. Офелия медленно откинулась на кровать. Её голова коснулась подушки, а чёрные волосы разметались в стороны, как грозовое облако. Она пальцами сжимала покрывало, пока Тео продолжал поглаживать её бёдра, надавливать, где было необходимо, изучать её тело, как карту, которую он хотел запомнить навсегда. Её грудь тяжело вздымалась, а маленькие соски, твёрдые и напряжённые, терлись о ткань его рубашки. Тео нависал над ней, целуя её мягкие, искусанные губы, и чувствовал, как её тело дрожит под ним. Так прекрасно, мать вашу. Пальцы Офелии запутались в его волосах, заставляя хриплый стон вырваться из его горла, когда она потянула за кудри, притягивая его ближе. — Ты такой ласковый, как маленький щеночек, — улыбнулась она сквозь поцелуй, и в её голосе появилась привычная дерзость, которая так бесила его и одновременно заводила. — Не надо, — Тео спустился к её шее и прикусил нежную кожу, продолжая касаться её внизу, чувствуя, как она пульсирует вокруг его пальцев. Офелия задрожала, и с её губ сорвался тихий, протяжный стон, который он заглотил поцелуем. — Сейчас не время болтать. Я хочу слышать твои стоны, а не твой дерзкий язык. — D'accord, c'est entendu, — ответила она и вновь застонала, когда он сжал её клитор. — Je vais parler français pour que tu ne comprennes rien. (Хорошо, договорились. Я буду говорить по-французски, чтобы ты ничего не понимал.) — Мэм си же ле парле маль, же те сомпрэн мон амур. — Прошептал он, зализывая покрасневшее место укуса. Его акцент хоть и был ужасным, но от этого он ощущался ещё более интимным. (ор. Mêm si jе lе parlе mal, jе tе comprends, mon amour; пер.Хоть я и плохо говорю, но я тебя понимаю, любимая.) Тео провёл носом по её груди, вдыхая запах её кожи, смешанный с ароматом лёгкого парфюма и пота. А затем прикусил твёрдый сосок, обводя его языком, чувствуя, как он твердеет во рту. Офелия задохнулась и вцепилась в его волосы ещё сильнее, выгибаясь навстречу, отдаваясь во власть его ласк. Запах её кожи наполнял его лёгкие, пьяня голову. Рядом с ней он терял всякую способность мыслить. Дверь была хоть и заперта на замок, но у стен в этом доме явно были уши. А Тео не очень хотелось, чтобы мсье Сен-Анж слышал, как он лишает его дочь девственности в его же доме. За завтраком как минимум будет неловко. Тео тяжело вздохнул и достал палочку из внутреннего кармана пиджака. Прошептав под нос парочку заклинаний, он сделал четыре взмаха по одному на стену. В один миг чары сковали комнату, изолировав её от внешнего мира. Офелия разочарованно вздохнула, ощутив пустоту снизу, когда он убрал руку. Фокус Тео не впечатлил её, скорее наоборот, привёл её в ещё большее нетерпение. — Что ты сделал? — разочарованно спросила она.  — Ты же не хочешь, чтобы твой папа косо смотрел на нас утром, — ответил он, и его губы растянулись в хищной улыбке. — Я хочу слышать тебя, дикарка. Я хочу, чтобы ты не стеснялась и сорвала голос от наслаждения.  Тео принялся осыпать поцелуями её грудь, затем спустился к рёбрам, оставляя влажные дорожки на её коже, в конце концов оказываясь у края её трусиков. Ему нравилось, что Офелия больше не стеснялась — она выгибалась и стонала от каждого, даже самого невинного прикосновения. Её взгляд не отрывался от его лица, будто их зрительный контакт был важен для неё, будто она боялась, что он исчезнет, если она закроет глаза. Подцепив края ткани, Тео избавил Офелию от последнего барьера между ними. Теперь она была полностью обнажена перед ним: прекрасная, трепещущая и чертовски уязвимая. Он развёл её бёдра и устроился между ними. Его тёплое и прерывистое дыхание обдавало гладкую кожу, блестящую от возбуждения в свете ламп. Тео кусает губу, замечая, что Офелия оставила тонкую полоску из тёмных волос… Как же он обожает это. Эта деталь делает девушку естественной и более желанной. Она была идеальной. Абсолютно идеальной. — Я ждал этого так долго, — шепчет он. — Представлял это столько раз. Но реальность... реальность превосходит все. Ты такая совершенная, дикарка. А пахнешь... Клянусь, что сейчас сойду с ума. Тео наклоняется и касается её языком. Офелия тут же вскрикивает от неожиданности, отчего он мгновенно замирает. — Mon Dieu…(Боже мой) — выдохнула она, и это прозвучало почти как молитва. — Не Mon Dieu, — поправил он, наклоняясь к её уху. — Назови моё имя. — Тео… Он внимательно следит за реакцией дикарки, пока его язык выписывает круги, ласкает и проникает всё глубже и глубже. Одна его рука лежит на её животе, успокаивая, а другая сжимает бедро, не давая ей сомкнуться. Офелия теряется в своих ощущениях. Они нарастают, наслаиваются друг на друга, пока она не перестаёт понимать, где заканчивается она и начинается он. Всё, что есть — это его горячие губы и тихие стоны удовольствия, вибрирующие у её кожи. — Тео, я... — Офелия не договаривает. Мир взрывается за её веками и распадается на миллионы кусочков. Волна наслаждения накатывает с головой, выбивая воздух из лёгких, заставляя её тело выгнуться дугой навстречу его рту. Она выкрикивает его имя и чувствует, как он не останавливается, продлевая этот момент, пока она не падает обратно на простыни, обессиленная и дрожащая. Тео поднимается, вытирает рот тыльной стороной ладони, и смотрит на неё с выражением абсолютного, неприкрытого счастья. — Ты... — Офелия всё ещё пытается отдышаться. — Это... — Это было только начало, — он улыбается. — Я ещё даже не начинал. Тео ложится на бок и притягивает её к себе. Его твёрдое, горячее возбуждение прижимается к ее бедру сквозь ткань брюк, но он пока не торопится продолжать. Его длинные пальцы гладят её спину, успокаивая дрожь после разрядки. — Ты ведь знаешь, как делать это? — внезапно спросила Офелия, нарушая тишину. Он покачал головой, полностью сбитый с толку. — Так ты хочешь уточнить, умею ли я заниматься сексом? — Тео снял пиджак, а затем расстегнул рубашку и кинул её на пол к платью. — Да, я знаю, как это делается. Более того, мне очень нравится этим заниматься. Ты тоже будешь в восторге, обещаю. Офелия нервно сглотнула, рассматривая его сильные плечи и торс. Взгляд задержался на его татуировках и шрамах, которые она уже давно успела изучить. — Я о том… Ты когда-нибудь был у девушки первым? Тео снял брюки, оставаясь в одних боксерах, и она увидела очертания его члена, твёрдого и напряжённого, пульсирующего в такт его сердцу. Она тяжело вздохнула и отвела взгляд, краснея до самых корней волос. Тео закрыл глаза, мысленно считая до десяти. Он столько раз спрашивал её, готова ли она, давал ей трогать член, чтобы она знала, как он ощущается в её руках. Офелия казалась уверенной, но проходило время, и опять этот взгляд, полный паники. Тео пока не стал ничего делать, а просто раздвинул её колени и вновь коснулся её внизу. Сразу два пальца проникли в тесный плен её бёдер, и он почувствовал, как она сжимается вокруг них. Тео медлил, растягивая мягкие стеночки, чтобы Офелия почувствовала как можно меньше боли, чтобы подготовить её к тому, что будет дальше. Его пальцы двигались медленно, ритмично, и она уже начала двигаться им навстречу, когда он заговорил. — Я не святой, дикарка, — признался он наконец. — Все мои партнёрши были опытными. Я не хочу, чтобы ты боялась меня, понимаешь? Я не сделаю тебе больно. Ты для меня не просто очередная девушка. Ты — моя любимая дикарка, ради которой я готов сжечь весь грёбаный мир и создать его заново из пыли и пепла. Она была такой влажной и так сильно сжимала его пальцы, что это посылало тысячи электрических импульсов по всему его телу. Её дыхание стало поверхностным — маленькие вдохи и выдохи, каждый из которых сопровождался её сладкими стонами, такими тихими, что он едва слышал их. Когда её спина изогнулась, щёки стали алыми, словно утренняя заря, а бёдра расслабились и раскрылись перед ним, он понял, что она готова. — Ты точно уверена? — прошептал Тео. — Последний раз я задаю этот вопрос, Офелия. — Oui (Да). Он расположился между её ног и провёл головкой члена от клитора до входа, чувствуя, как её тело дрожит в ожидании. Ему отчаянно хотелось расслабить её. Однако реальность была той ещё дрянью — что бы он ни делал, он не сможет избавить её от боли полностью. Но он сделает всё, чтобы она была минимальной. Офелия расставила ноги пошире, открываясь ему полностью. Тео склонился над ней, кончики их носов касались друг друга. Более интимного и доверительного момента он не мог вообразить. Никогда он не чувствовал такой сильной связи с девушкой, и это заставляло его чёрное сердце биться быстрее. Офелия обхватила руками его выступающие трицепсы и потянулась к его губам. Тео поцеловал её, завладевая сладким ртом, и подался вперёд, медленно заполняя её. Её руки поднялись по его плечам к шее. Она потянулась к его кудрям и сжала их. Тео чувствовал преграду, последний барьер, после которого они станут единым целым. Офелия вдохнула, и он толкнулся вперёд, разрывая её и заполняя полностью. Его сердце подпрыгнуло до подбородка, а живот свело от накрывшей его волны удовольствия. Офелия прикусила его нижнюю губу и чуть сильнее потянула его волосы, не разрывая поцелуя. Она не проронила ни звука — такая упрямая и восхитительная дикарка. Его чёрная и грязная душа требовала большего, требовала взять её, завладеть, но он сдерживал себя, чувствуя, как тьма внутри него пульсирует в такт его сердцу. Тео замер в ней, чувствуя, как от такого тесного сдавливания переворачивается каждая клетка в его грёбаном теле, и разорвал поцелуй, встречаясь с ней взглядом. Её глаза были расширены, в них стояли слёзы, но она улыбалась. — Ту ва бьен? — дрожащим голосом спросил он. ( ор. Tu vas bien? пер.Ты в порядке?) Офелия улыбнулась и поцеловала его в подбородок. — Думаю, что мы можем продолжить, — она провела рукой по его влажным кудрям, которые, должно быть, вспотели, пока он сдерживал себя, не давая истинной сущности вырваться наружу и причинить боль любимой. — Девочки в раздевалке рассказывали, что это чертовски больно. Но, как по мне, вполне терпимо. Tu es un grand garçon (Ты большой мальчик). Я сперва испугалась, когда увидела, ton ami (твоего друга), но не скажу, что мне есть, с чем сравнить. Я ведь никогда не… — Солнце, перестань говорить, — приказал Тео, закрывая её рот поцелуем и начиная двигаться. Они идеально подходили друг другу. В ней было так тесно, и он сперва переживал, что она мучается от боли, но упрямо молчит, боясь расстроить его. Однако её красные щёки, распахнутые губы и тело, ластящееся к нему в удовольствии, убеждали его в обратном. Он чувствовал, как она постепенно расслабляется, как принимает его и начинает двигаться ему навстречу. Тео уткнулся носом в её шею, задыхаясь в сладком запахе её влажной кожи, их бёдра сталкивались в ритме, который они создавали вместе, и каждый толчок был глубже предыдущего. Офелия то прижимала колени к его бёдрам, то расслабляла их и расставляла в стороны, ища то положение, в котором ей было лучше. Она тянула Тео за кудри и прижимала его голову к своей шее, не давая отстраниться, шепча что-то бессвязное на французском. Её стоны были музыкой для его ушей. Самой сладкой мелодией, которую он бы с радостью послушал перед тем, как умереть. Она тёрлась о него щекой, целовала и кусала мочку его уха, шептала его имя, как любимое заклинание. Это было самой настоящей пыткой для него. Офелия сжимала его до тёмных пятен перед глазами. Тело Тео горело, каждая его клетка кричала о ней, и он знал, что если не будет осторожен, то сорвётся и кончит быстрее, чем хотел бы. Он хотел продлить это мгновение и запомнить его навсегда. Тео тесно прижимался к ней, чтобы каждый сантиметр её кожи тёрся о него, чтобы каждое заветное местечко её тела получало удовольствие. — Théo… — выдохнула она, вонзив ногти в кожу на его спине, оставляя красные полосы.  — Да, дикарка? — тут же спросил он, не переставая целовать и покусывать её шею, чувствуя, как её пальцы впиваются в него, и как сильно она дрожит под ним. — Мне так хорошо, так хорошо, — дрожащим голосом шептала Офелия, словно в бреду. — Люби меня, mon ange. Я так хочу, чтобы ты любил меня так сильно, как только можешь. Je suis à toi, tout à toi. (Я твоя, вся твоя.) Её сладкие стоны становились выше, дыхание сбивалось, а бёдра отчаянно подавались навстречу ему, и каждый толчок отдавался в ней дрожью. Его живот свело от спазма, он почувствовал, что сам был на грани в этот момент. Даже удивительно, как смог продержаться так долго. Несколько месяцев тупого воздержания и ещё непонятно сколько времени без девушки в принципе. Тео думал, что кончит сразу, стоило ему оказаться в ней. Он ускорился, поднимая голову и прислоняясь своим лбом к её. Капельки пота стекали по его лицу, и он чувствовал, как поцелуи становятся более терпкими и солёными. Тео опирался на локоть, а другой рукой накрыл её щеку, проводя большим пальцем по её скуле. Его пальцы сжимали её волосы, и он чувствовал, как её тело дрожит под ним. — Рэгардэ муа, — он не мог сдерживать ни стонов, ни себя самого. — Рэгардэ муа, ма бэлль. ( ор. Regarde-moi, ma belle; пер.Смотри на меня, моя красавица.) Офелия открыла глаза, и в них было столько любви и доверия, что у него перехватило дыхание. Она смотрела на него, не отрываясь, и он чувствовал, как её тело сжимается вокруг него, как она приближается к пику. — Je t'aime, — выдохнула она, и её тело свело судорогой удовольствия. (Я люблю тебя.) Она кончала, без остановки шепча его имя и бессвязные слова на французском и сорвалась в пропасть, выгибаясь дугой, чувствуя, как волна удовольствия накрывает её с головой, как он входит в неё всё глубже, продлевая её оргазм. Тео обхватил её за бёдра, удерживая их в одном положении и не давая ей вырваться, и последовал за ней через несколько секунд. Он наблюдал, как его восхитительная дикарка закрывает глаза и кусает свою пухлую губу. Тео замер и содрогнулся всем телом, чувствуя, как кончает, как наполняет её собой и становится с ней единым целым. Они лежали в тишине, тяжело дыша, и их тела всё ещё были сплетены. Тео провёл рукой по её влажным волосам, убирая их с лица, и поцеловал её в лоб, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается. — Mon ange… — прошептала Офелия. — C'est… (Мой ангел, это…) — Это был первый раз для нас обоих, — сказал он, и в его голосе была такая нежность, что ее глаза вновь защипали от подступивших слез. — Ты моя первая, Офелия. Первая девушка, которой я подарил свою душу, а не только тело. — А ты мой первый мужчина, — прошептала она, прижимаясь к нему. — И единственный. Тео обнял её крепче и поцеловал в макушку. — Ты не представляешь, как это балует моё и без того раздутое эго. Офелия лежала в его объятиях, чувствуя, как его пальцы гладят её спину, и улыбалась в темноте. — Je t'aime, — прошептала она снова, и он прижал её крепче. — Я тоже тебя люблю... Больше всего на свете, дикарка. Ночь была длинной. Они занимались любовью снова и снова: то медленно и нежно, то быстро и страстно, то снова медленно, чувствуя друг друга, изучая тела, запоминая каждое прикосновение, каждый стон и каждый вздох. Тео учил её, направлял, показывал, и она была способной ученицей, которая быстро запоминала, что ему нравится. А он запоминал всё, что заставляло её стонать громче. Утром, когда первые лучи солнца проникли сквозь шторы, они лежали, сплетённые, и ни один из них не хотел двигаться. — Теперь ты точно моя, — прошептал Тео в её волосы. — Только моя. — А ты мой, — ответила она, улыбаясь. — Tout à moi. (Весь мой.) — Tout à toi, — повторил он, и она почувствовала, как его руки сжались вокруг неё крепче. (Весь твой.)