Глава 2. Падение

Cause it’s too cold for you here,

And now so let me hold both your hands in

The holes of my sweater. (The Neighbourhood — Sweater Weather)

***

Сейчас я понимаю, что это была стратегическая ошибка, но тогда я считал это победой. Я старался затолкать мысли о тебе так глубоко, чтобы они не мешали функционировать. Классический манёвр: если проблема не решается, сделай вид, что её не существует. Гениально. Особенно для того, кто называет себя стратегом. Я гордился собой. Честно. Просыпаясь, первым делом проверял: думаю ли я о тебе? Нет. Значит, я сильнее этого глупого наваждения, которое поселилось где-то под ребрами. Но за секунду до будильника, тело отказывалось подчиняться приказу. Я лежал на койке и чувствовал, как приливает кровь, а внутри разгорается что-то, чему нет названия в моём арсенале. Я шёл в ледяной душ и стоял там до стучащих зубов. «Ты — воин. Ты не имеешь права». Тело не слушалось. Оно помнило твой запах. Оно хотело. И я ненавидел себя за это.

***

После той ночи я перестроил маршруты, сдвинул сектора, убрал из графика все точки, которые могли бы привести меня в тот район. Логичное, рациональное решение, никак не связанное с тобой, как я упрямо твердил себе. Я просто делал свою работу. Загружал себя делами так, чтобы не оставалось времени на мысли. На тебя. Я создал идеальную систему и, как я думал, был неуязвим. Видишь, я контролирую ситуацию. Я могу не думать о тебе. Лидеры не позволяют случайным встречам влиять на их решения. Случайная встреча. Я цеплялся за это словосочетание, как за спасательный круг. Если бы я только знал тогда, что случайностей не бывает... Вселенная — та ещё шутница, и она обожает подкидывать такие вот «случайности» именно в тот момент, когда ты меньше всего готов, когда твоя броня кажется тебе нерушимой. Я контролировал всё. Каждый свой шаг. Каждую мысль. Я должен был. Но по ночам, когда все засыпали, я ловил себя на том, что смотрю в потолок и вспоминаю тебя. — Ты должен её забыть, — говорил я себе шёпотом, чтобы не разбудить братьев. — Это ничего хорошим не кончится. А кто говорит про конец? Глупый вопрос. Конец неизбежен. Всё заканчивается рано или поздно. Особенно то, чему вообще не суждено было начаться. — Бред, — отвечал я тихо. — О чём я вообще думаю? Спать не хотелось и тогда я бесшумно выскальзывал на улицу. Холодный воздух бил в лицо, возвращал в реальность. Я стоял и смотрел на город, на миллионы огней, за которыми жили миллионы людей. Где-то там была ты. Спала? Думала обо мне? Нет, конечно нет. Ты забыла. Я был мастером самообмана. Виртуозом. Олимпийским чемпионом по убеждению себя в том, что чёрное — это белое. Если бы за самовнушение давали медали, я бы стоял на пьедестале с золотом, а в мою честь играл бы гимн. Я бы принимал поздравления с улыбкой, а внутри умирал от мысли, что всё это — ложь.

***

Я привык думать, что внутри у меня не сердце, а стальной хронометр: всё тикает ровно, стрелки движутся по расписанию, ни секунды зазора. Но ты появилась и что-то пошло не так. Я пытался его починить — тренировками, патрулями, железной дисциплиной — не работало. Потому что далеко не все в этом мире можно починить. Иногда это просто не нужно. В первый день я проснулся рано утром — если это можно было назвать сном. Два часа в забытьи, когда тело отдыхает, а мозг продолжает работать, пережёвывая одно и то же, прокручивая одну и ту же картинку. Я гнал её, пока чистил зубы, пока заваривал кофе, пока точил катану. К моменту, когда вышел на татами, мне почти удалось затолкать её обратно. Мы с Донни прогоняли контратаки. Я знал каждое его движение — мы работали вместе столько лет, что я чувствовал его следующий ход раньше, чем он его обдумывал, — и пропустил удар. — Лео? — Донни остановился. — Ты чего? — Устал, — сказал я. Он нарочито медленно крутанул бо в правой руке, перехватил, крутанул в левой, словно дал мне время приготовиться. — Ночью не спал? — Спал. — Врёшь. Я промолчал. Он был прав. Днём пытался заниматься делами, но мысли разбегались. Я проверял снаряжение — и ловил себя на том, что стою с катаной в руках уже десять минут, глядя в стену. Разговаривал с братьями и не слышал собственных слов. Ел и не чувствовал вкуса. Вечером перекраивал маршруты. Сидел за столом с картами, вычёркивал одни улицы, добавлял другие, прокладывал новые пути. Я убрал тот склад и все прилегающие территории. — Больше никаких случайных встреч. Контроль. Ночью твои глаза смотрели на меня из темноты, и я не мог заставить их исчезнуть. На второй день я поймал себя на том, что принюхиваюсь. В логове, среди запахов канализации и пота, ищу тот самый — чистый, нездешний. Зачем я это делаю? Это нерационально. Но я не мог остановиться. — Леo, ты чего носом водишь? — спросил Майки за обедом. Он сказал это без задней мысли — ляпнул и потянулся за куском пиццы, — а меня взбесило. Всё сразу — его голос, улыбка, то, что он жуёт и лезет своим дурацким языком прямо в открытую рану. Я не имел права на него злиться. Зубы сжались сами. — Заткнись, — рявкнул я. Майки замер и уткнулся в свою тарелку. Плечи опустились и он стал вдруг маленьким, беззащитным, несмотря на весь свой панцирь. Я хотел извиниться. Я ведь не это имел в виду. Хотел объяснить, что я не на него злюсь, но слова застряли в горле. Он же ребёнок. Почему я сорвался? Ночью опять не спал. Бил грушу. Раз за разом, пока костяшки не начали кровоточить. Заматывал их и бил снова, потом срывал бинты и бил голыми руками, чтобы было больнее. На третий день я поймал себя на том, что медитация больше не работает. Сидел в позе лотоса посреди комнаты, дышал ровно, как учил Сплинтер — вдох, выдох, очищение разума, — а перед глазами — ты. — Лео, ты как? — Рафаэль плюхнулся рядом, бесцеремонно разрушая тишину. — Ты какой-то... сам не свой. — Всё в порядке. — Ага, а у меня спина не зелёная. Крыть было нечем и я не ответил. Спорить с ним бесполезно. Днём мы торчали у Эйприл. У неё дома вечно что-то ломается, вот и в этот раз то ли окно заклинило, то ли она просто соскучилась. Донни что-то чертил на планшете, Майки пытался склеить разбитую кружку — стянул из её шкафа, сказал, что "винтаж", Раф пилил меня взглядом, как вдруг — запах. Горелый пластик, прелая листва и что-то ещё, что заставило меня замереть. Я обернулся так резко, что Донни поднял голову. — Лео? Что-то не так? — Нет. Показалось. Но я уже стоял у окна и всматривался в сумерки, как последний идиот. Кого я надеялся там увидеть? — Эй, Лео, иди помоги! — крикнула Эйприл из кухни. — Этот оболтус опять мою посуду бьёт! Вечером я сидел в логове и полировал кунай. Руки делали своё дело, а мысли — своё. Я прокручивал тот вечер снова и снова, как заезженную запись. — Эй, Лео, — Майки сунул голову в проём. — Ты есть будешь? Раф пиццу притащил. — Позже. — Слушай, если ты из-за... — Я сказал — позже. Майки исчез, оставив меня одного. Всё под контролем.

***

Сон не шел. Я лежал на своей лежанке и смотрел в потолок. Раф сопел за стеной, Донни гремел железками в лаборатории. Обычная жизнь, которая вдруг перестала быть моей. Я думал о тебе. Где ты сейчас? Есть ли у тебя крыша над головой? Или опять дрожишь где-нибудь в подворотне, обнимая себя за плечи? Это не моё дело. Не моё. Внутри что-то сжалось так, что дышать стало трудно. Лежать было невыносимо и я вышел в главный зал, прошел мимо всего, что составляло мою жизнь. Секунду помедлил у выхода и вышел в ночь. Я, никогда не делавший ничего без плана, брёл куда глаза глядят. Нью-Йорк встретил меня сыростью и далёким гулом машин. Бруклинский мост вдали подсвечивали фонари, внизу плескалась чёрная вода, ветер трепал плащ, пробираясь под панцирь. Я чувствовал, как меня выворачивает наизнанку. Что со мной? Я не должен расклеиваться из-за какой-то девчонки, имени которой даже не знаю. Закрыл глаза. Вдох — ты. Выдох — пустота, которая звенит так громко, что заглушает город. Я побежал по крышам. Прыжок за прыжком, перекат за перекатом, не думая о маршруте, не следя за временем. Просто бежал прочь от логова, прочь от воспоминаний. Восточный квартал, северный, снова восточный — мне было всё равно, лишь бы не думать. Не думать о том, почему я не могу забыть. Не думать о том, что будет, если я тебя больше никогда не увижу. Я бежал, пока лёгкие не начали гореть огнём, а ноги — подкашиваться, пока сердце не забилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Остановился на какой-то крыше, упёрся руками в колени, пытаясь отдышаться. Вдох. Ещё один. Ещё. Неон мигал в такт музыке из открытого окна. Кто-то кричал «ещё!» и хохотал, а заразительный смех растекался по улице. Компания парней внизу толкала друг друга. Они дурачились, как дети, хотя им было далеко за двадцать. Девчонка в короткой куртке затягивалась сигаретой и щурилась от дыма, отворачивалась, чтобы скрыть улыбку, когда один из них шепнул что-то ей на ухо. Жизнь, которую я никогда не смогу потрогать. Я смотрел на них сверху и думал: вот он, этот момент, из которого состоят чужие воспоминания. Через десять лет они будут сидеть на кухне, пить чай и вспоминать этот вечер. Кто кого толкнул, кто тогда напился и упал в кусты, а тот парень, высокий, может быть, женится на этой девчонке. Или нет, но вечер останется в памяти, будет греть где-то внутри. А что останется у меня? Крыша? Темнота канализации? Они даже не знают, что я здесь. Сидят у себя внизу, пьют, смеются, живут. А я стою наверху за аквариумным стеклом, которое не разбить, потому что стекло — это я сам, моя жизнь, в которой нет места для таких вечеров. Внизу снова засмеялись. Девчонка бросила окурок и раздавила его носком кеда. Парень, тот самый, обнял её за плечи. Она не отстранилась. В груди сжалась тоска по тому, чего у меня никогда не было и уже не будет — праву быть одним из них. Стоять вот так, обняв кого-то, не боясь, что этот кто-то закричит от ужаса, увидев зелёную кожу. Не думать о том, что каждый мой шаг, каждое прикосновение могут быть последними. Стало горько до спазма в горле. Хватит, — приказал я себе. — Ты воин. У тебя нет права на эту слабость. Я заставил себя отвернуться и всё внутри оборвалось. Ты сидела на краю крыши, свесив ноги в пустоту, в двадцати метрах от меня. Я не верил своим глазам. Протёр их — может, показалось? Может, это игра света, галлюцинация от недосыпа? Может, я схожу с ума и теперь ты будешь являться мне везде? Нет. Ты сидела на противоположном краю — та же тонкая куртка, те же волосы, которые ветер бросал в лицо. Ты смотрела на город и выглядела такой спокойной, будто это самое правильное место в мире. Казалось, ты сидела здесь всю жизнь и собиралась сидеть вечно. Я смотрел на тебя и не мог поверить. Три дня. Три дня я пытался забыть тебя, убеждал себя, что ты ничего не значишь. Три дня я задыхался, пытаясь вытравить твой образ из памяти. Я бежал от тебя, перекроил все маршруты, чтобы избежать случайной встречи. Вырвался ночью на крыши, чтобы просто подышать воздухом, который не пахнет тобой. И в итоге прибежал прямо к тебе. Хотелось закричать, разорвать эту реальность на куски. Ирония судьбы была слишком жестокой. Но крик застрял где-то в горле. Я смотрел на то, как ты подставляешь лицо ночному воздуху, будто молишься какому-то своему, неведомому мне богу. Нужно было немедленно уйти, пока ты не заметила и не случилось то, что случится неизбежно, если я останусь. Вместо этого я отступил глубже в тень и вжался в стену вентиляционной шахты. Просто постою немного, удостоверюсь, что с тобой всё в порядке. Просто запомню этот момент — на всякий случай, вдруг больше не увижу. Сердце бешено стучало. Я прижал руку к груди, пытаясь унять его. Это просто от неожиданности, вот и всё. Адреналин. Я стоял в темноте. Минуту. Пять. Десять. Ты поёжилась и поднесла ладони ко рту. Замёрзла. Какое мне дело до того, замёрзла ты или нет? Ты — никто. Случайная прохожая. Объект наблюдения, не более. Но я стоял и думал о том, что тебе холодно. Видел, как ты трёшь ладони, как прячешь их в карманы, как снова достаёшь и дышишь на них. Я подмечал каждую мелочь и где-то в груди росло желание подойти, снять плащ, согреть. Нельзя. Не смей. — Долго ты там ещё стоять собираешься? — вдруг спросила ты, не оборачиваясь. Чёрт. — Я знаю, что ты там, — сказала ты громче. — Минут пять уже стоишь и сверлишь меня взглядом. Я, конечно, понимаю, что видок у меня, наверное, тот ещё, но можно уже и поздороваться. Откуда? Как? — Садись уже, — в голосе послышалась усмешка. — Или прекращай прожигать во мне дыру. Я не кусаюсь, обещаю. Я выдохнул — оказывается, всё это время я почти не дышал, боясь выдать себя лишним звуком — и шагнул в свет. Я насчитал сорок шагов, пока шёл к тебе через эту крышу. Каждый шаг как прыжок с обрыва. Сорок раз я мог развернуться и уйти. Сорок раз должен был, но ноги не слушались. Сел на расстоянии вытянутой руки. Демонстративно держал дистанцию, хотя всё внутри рвалось сократить её до нуля. Надо сохранять контроль. Надо... Чёрт, как ты пахнешь. — Привет, — в темноте твои глаза казались почти чёрными. — Привет. — Долго же ты решался. — Я… не знал, что ты здесь. — Ага, — ты хмыкнула. — Случайно пришел? — Именно. Ты покачала головой, но уголки губ дрогнули. — Ладно, пусть будет так. Ты снова отвернулась к городу, и я получил возможность рассмотреть тебя в профиль. Тонкие черты лица, чуть вздёрнутый нос, ты кусала губы — задумалась о чём-то. О чём думают люди, сидя на крыше посреди ночи? Как прошёл день? Не холодно ли сидеть на бетоне? Или о том же, о чём думаю я — о том, кто сидит рядом? Я запоминал тебя. Собирал по кусочкам, как пазл, который однажды сложится в картину, от которой у меня перехватит дыхание. — Холодно, — сказал я, чтобы прервать тишину. — Ага, — ты согласно кивнула. — Но здесь красиво, видно полгорода. Внизу раскинулась панорама ночного Нью-Йорка — миллионы горящих окон, переплетения улиц, тёмная лента реки вдалеке, мосты, которые светились, как ожерелья. Действительно красиво. — Ты часто сюда приходишь? — Иногда, — ты пожала плечами. — Когда надоедает быть удобной. — Удобной? — Для всех, — ты горько усмехнулась. — Той, кого ждут, а не той, кто ты есть. Знаешь, как это? Я знал. Каждый день я был тем, кем должен, а не тем, кем хочу. Улыбался, когда внутри была пустота. Говорил правильные слова, чувствуя неправильные вещи. Каждый день я был лидером, братом, воином — и ни разу просто собой. — Здесь можно не притворяться, — сказал я. — Поэтому я и прихожу. Мы замолчали. Сидели рядом на холодной крыше, смотрели на город. Странно. Обычно я не люблю молчание — оно даёт слишком много пространства для непредсказуемых действий, для всего, что нельзя проконтролировать, — но с тобой молчать было легко. Я слышал твое ровное дыхание. Твои руки мёрзли и ты прятала их, делая вид, что не замечаешь холода. Лицо светилось в неоне — ты медленно опускала и поднимала ресницы, будто знала, что я смотрю. Волосы пахли тем самым, что я три дня ловил по всему городу и не мог найти, а оно просто ждало здесь, на твоих плечах. Город внизу вонял бензином и жареной едой, а здесь, рядом с тобой, пахло летним утром. Я сидел и чувствовал, как ты заполняешь всё внутри. Ты была невероятно красивой. Как ночь, когда долго смотришь на неё и вдруг замечаешь миллион звёзд, которых раньше не видел. — Ты всегда такая спокойная? — спросил я, нарушая тишину. — Только когда мне хорошо. Тебе хорошо. С монстром из кошмаров? — Ты очень странная. Я даже не понял, зачем это сказал. Я вообще не планировал ничего говорить. Смотрел, как ты хлопаешь ресницами, и вдруг — на тебе. Ляпнул. — Спасибо, — ты улыбнулась, и от этой улыбки внутри что-то сжалось. — Восприму это как комплимент. — Это был не совсем... — Знаю, — перебила ты. — Всё равно приятно. Ты всегда знала. Всегда понимала чуть больше, чем я говорил. Ты вертела в пальцах какой-то камешек, который отковыряла от края крыши. Перекладывала из ладони в ладонь, снова обратно. Я следил за этим движением как завороженный и почему-то не мог оторваться. Потом ты остановилась. Камешек затих у тебя в кулаке. Я почувствовал, как ты собираешься с мыслями. — А ты чего-нибудь боишься? — спросила ты вдруг. Я мог бы отшутиться, перевести тему. У меня было миллион способов избежать этого вопроса — я тренировал их годами, — но почему-то именно сейчас, именно с тобой, слова вырвались сами. — Боюсь за семью, — сказал я тихо. — Что однажды не справлюсь и кто-то пострадает из-за моей ошибки. Я никогда никому этого не говорил. Даже себе не всегда признавался, потому что лидер не имеет права бояться, он должен быть уверен в каждом своём решении. Я доверил тебе, человеку, которого видел второй раз в жизни, свой самый большой секрет. Это было безумием. Чистой воды безумием. Ты долго не отводила взгляд, смотрела в самую душу, а потом сделала то, чего я совсем не ожидал — взяла мою руку в свои. За то время что ты просидела на холоде твои пальцы превратились в льдинки, но показались мне обжигающе горячими. Следовало высвободиться. Физический контакт с гражданским лицом недопустим. Я должен был прервать его немедленно. — Бояться нормально, — сказала ты тихо. — Это делает тебя живым. Живым. Странное слово. Я живой по всем биологическим показателям. Но в твоих словах был какой-то другой смысл, будто до встречи с тобой я был просто функцией. Я смотрел на наши соединённые руки. Твои бледные пальцы поверх моих зелёных. Контраст, который почему-то казался правильным. — Тебе пора домой. Мне нужно было разорвать этот контакт. Прямо сейчас. — Знаю, — ты не убирала руку. — Ещё минуту. Я дал тебе эту минуту. И ещё одну. И ещё. Конечно, я контролировал время, просто позволил тебе небольшую паузу. Ничего особенного. — Ты придёшь завтра? Я должен был сказать «нет», сделать хотя бы что-то, чтобы остановить это падение, которое я чувствовал каждой клеткой своего тела, чтобы вернуть контроль и снова стать тем, кем был. — Я... не знаю. Ты улыбнулась. — Тогда до встречи, если захочешь проветриться. Ты отпустила мою ладонь и поднялась. Сделала несколько шагов к пожарной лестнице. — Аккуратнее, внизу... — Я знаю, — ты обернулась на мгновение. — Я осторожно, — и исчезла за краем крыши. Я остался один. Смотрел на пустое место, где ты только что сидела. На край крыши, где ещё оставалось тепло твоего тела. Поднёс свою руку к лицу. Вдохнул. Что-то нежное, чему нет места в моём мире. Уголки губ задрожали, пытаясь сложиться в улыбку. Я не позволил им. Я ещё не проиграл эту битву, просто... разрешил себе посидеть здесь. Ещё немного. Потом верну контроль. Я сидел до рассвета. Просто сидел и смотрел на город.

***

Я пришёл на следующую ночь. Конечно, пришёл. И через ночь, и каждую ночь после. Холодные капли барабанили по панцирю, затекали за шиворот. Я мог бы переждать под козырьком, но боялся пропустить тебя. Боялся, что ты решишь, что мне всё равно. Час. Два. Ты появилась внезапно — волосы прилипли к лицу, куртка промокла насквозь и висела, как тряпка. — Ты ждал? — Проветривался. — Под дождём? — Погода не выбирает. Ты рассмеялась. Я впервые слышал твой смех. Чистый, звонкий, он разнёсся по пустой крыше, смешиваясь с шумом дождя, заполняя собой всё вокруг. Я готов был мокнуть снова и снова, ночь за ночью, лишь бы слышать этот звук. — Ты невероятный, — сказала ты, садясь рядом. Дождь тут же принялся поливать и тебя с новой силой. — Промокнешь. — Уже. — Простудишься. — Не простужусь. Ты заёрзала, устраиваясь поудобнее на мокром бетоне. Я смотрел, как ты стряхиваешь капли с лица, щуришься и улыбаешься чему-то своему. Ты была странной и это почему-то нравилось мне больше всего. Я отвёл взгляд. Уставился вниз, на мокрые крыши, на редкие окна, в которых горел свет. Подумал: что я здесь делаю? Ты могла не прийти, а я стоял, потеряв счёт времени. Почему? Я не знал ответа. Или знал, но не позволял себе в этом признаться. Вместо этого я слушал дождь, твоё дыхание рядом, и просто позволял этому быть.

***

В следующую ночь небо очистилось, звёзды высыпали наружу. Ты урывками рассказывала о своей жизни, но я трепетно собирал их воедино, как самую важную информацию в мире. — У меня есть младший брат, — сказала ты. — Гениальный. — Гениальный? — Инженер. Закончил технический вуз в шестнадцать. Представляешь? В шестнадцать! Я в его возрасте ещё в куклы играла, а он уже интегралы считал. Сейчас работает над каким-то сумасшедшим проектом, я даже не понимаю над каким. — Вы близки? — Да, — ты улыбнулась так тепло, что мне стало тесно в собственной груди. — Он единственный, кто меня понимает. У тебя есть кто-то, кому ты рассказываешь о себе. Кто-то, кто знает тебя дольше, и кого ты называешь «единственным». Глупо. Конечно ты имеешь право на семью, на близких. Мы даже не знакомы толком. И всё же внутри что-то неприятно ёкнуло. Я тут же одёрнул себя, но маленький колючий шарик ревности уже закатился под рёбра и застрял там.

***

В третью ночь мы просто молчали. Я не знал, прошёл час или вечность, и мне было всё равно. Время перестало существовать. Единственным, что имело значение, было твоё дыхание рядом. Ты зевнула — коротко, почти беззвучно, прикрыв рот ладонью. Потом ещё раз. Твои плечи, которые были напряжены всё это время, вдруг опустились. Я видел, как ты борешься со сном, как слипаются глаза, как ресницы опускаются всё ниже, задерживаются, потом резко взлетают вверх. Ты пыталась не спать. Терла глаза, щипала себя за руку, меняла позу, но усталость была сильнее, а затем твоя голова медленно опустилась мне на плечо. Волосы коснулись моей шеи, и я перестал дышать. Ты заснула. Я хотел, чтобы это длилось вечность. Чтобы ты никогда не просыпалась. Чтобы мы так и сидели здесь — ты на моём плече, я — глядя на звёзды, которые вдруг стали такими яркими. О чём я думаю? Сижу, как мальчишка, и таю от того, что девушка положила голову мне на плечо. Аромат твоих волос заполнял лёгкие, и я снова проваливался в это тёплое, липкое чувство, от которого хотелось закрыть глаза и никогда не открывать. Я попытался выпрямиться, отодвинуться — хотя бы на миллиметр. Не смог. Ты вздохнула во сне, прижимаясь ближе. Моё сердце пропустило удар. Всё под контролем, — сказал я себе. — Я контролирую ситуацию.

***

Я приходил каждую ночь и каждый раз находил новое оправдание. Я врал себе так убедительно, что почти верил. Иногда ты уже ждала меня. Сидела на краю крыши, свесив ноги, и улыбалась, когда я появлялся из темноты. — Привет, черепашка. Иногда появлялась позже. Я слышал шаги на пожарной лестнице и сердце начинало биться быстрее. Ты поднималась на крышу, раскрасневшаяся от быстрого подъёма. Мы разговаривали обо всём и ни о чём. Ты рассказывала о работе, о людях, которые тебя окружают. Я рассказывал о братьях, о тренировках, о том, как тяжело быть тем, на ком всё держится. Ты слушала, никогда не перебивая, не давая советов. Кивала, изредка задавая вопросы, которые показывали, что ты действительно понимаешь. — Ты никогда не сомневаешься, правильно ли я поступаю? — спросил я однажды. — А я не знаю, что правильно для тебя, — ответила ты. — Я могу только выслушать. Ты принимала всё без осуждения и этого оказывалось достаточно, чтобы я мог дышать. Расставаясь на рассвете, я говорил себе: завтра я не приду. Но каждую ночь я возвращался. Я контролировал ситуацию. Просто разрешал себе маленькую слабость.

***

Сейчас, вспоминая те ночи, я смеюсь над этим. Я не контролировал ничего. Я просто падал и мне это нравилось. Тогда я ещё не знал, что это только начало. Впереди будут месяцы, когда я научусь ждать по-настоящему, а пустота без тебя станет моим постоянным спутником. Когда я пойму, что падать можно бесконечно — и что на дне этого падения, оказывается, можно найти рай.