Глава 3. Пустота

When the night was full of terror And your eyes were filled with tears When you had not touched me yet Oh take me back to the night we met (Lord Huron-The night we met)

***

Я убедил себя, что крыша в восточном квартале — стратегически важная точка, которая даёт нам полное доминирование над районом. С этой высоты мы просматриваем все подходы, можем держать под прицелом каждый переулок и оставаться при этом недосягаемыми. Я составлял графики патрулирования, выверяя время до секунды, чертил маршруты отхода, вносил правки и пересчитывал снова и снова. Кормил братьев липовыми рапортами. Делал всё, лишь бы не признавать очевидное: я приходил сюда ради тебя. Я был так убедителен в собственной лжи, а потом, когда я впервые остался один, рухнула вся моя легенда. Оказалось, что никакой я не тактик. Просто тот, кто боится, что ты зашла слишком далеко в темноту и не сможешь найти дорогу обратно. В тот первый вечер я ещё не знал, что это только начало.

***

Я пришёл на крышу раньше обычного — солнце только садилось, город внизу дышал вечерней жизнью: где-то гудел проспект, смешивая скрип шин с отдалёнными сигналами клаксонов, лаяли собаки, хлопали двери подъездов, проезжали машины, и их фары на секунду выхватывали из темноты редкие фигуры пешеходов. Я запрыгнул на знакомый парапет с лёгким сердцем, чувствуя, как расслабляются мышцы, которые были напряжены весь день, смотрел на запад, где последние лучи солнца золотили края облаков, и думал, что скоро увижу тебя. Сначала я просто смотрел на лестницу. Каждый шорох заставлял сердце биться быстрее. Вот сейчас. Сейчас ты появишься, и я увижу тонкий силуэт, взбирающийся по ступеням, услышу частое дыхание — ты всегда спешила, боясь опоздать. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Глупо, конечно, — лидеры не улыбаются в ожидании, — но здесь, в темноте, когда никто не видит, я мог позволить себе эту лёгкую улыбку. Всего на секунду. Прошла минута, за ней другая, а лестница оставалась пустой. Темнота сгущалась, зажглись первые фонари. Сначала один, потом другой — цепочка огней выстроилась вдоль проспекта, и город засветился жёлтыми пятнами. Ветер стал холоднее, и я пожалел, что не взял с собой ничего тёплого. Когда стрелка часов перевалила за полночь, я впервые почувствовал, как мерзкое чувство расползается по телу. Я смотрел на время каждые пять минут. Стрелка двигалась издевательски медленно. Я заставлял себя не смотреть, но пальцы сами нащупывали холодный металл часов, глаза выискивали цифры в темноте. Они не имели смысла, но надо было за что-то цепляться. Если она не пришла — значит, так надо. Ты не можешь контролировать её жизнь. К двум часам ветер усилился, и я начал мёрзнуть по-настоящему. Хотя панцирь и держал тепло — руки и ноги давно онемели, но я ничего не чувствовал, кроме этого растущего напряжения. Я встал, обошёл крышу по периметру. Заглянул за каждую трубу, проверил каждый тёмный угол. Пересчитал вентиляционные выходы. Начал придумывать объяснения. Миллион нормальных, скучных причин. Ты уснула, забыв включить будильник. Пробки. Сломался автобус. Ты просто решила, что не хочешь сегодня выходить из дома. К трём я уже не верил ни одной из них. Прекрати. Она ничего не должна тебе. Вы виделись несколько раз. Ты для неё просто… знакомый. К пяти я понял, что ты не придёшь. Рассвет застал меня врасплох. Небо начало светлеть, сначала незаметно, серой полоской у горизонта, потом всё ярче. Птицы запели где-то внизу, и этот звук показался мне неправильным. Как может мир просыпаться и радоваться новому дню, когда я просидел всю ночь впустую? Я поднялся на ватные ноги. Обернулся у выхода. Посмотрел на пустое место, где ты должна была сидеть. Где я представлял тебя каждый час этой ночи. Никого.

***

Утро было серым. Не небо — оно как раз было ясным. Солнце обещало погожий день — лучи проникали даже в логово, пробиваясь сквозь узкие вентиляционные шахты, и рисовали на полу светлые полосы, в которых танцевали пылинки, — но для меня оно светило в каком-то другом мире, куда у меня не было доступа. Серым было всё вокруг. Стены логова, которые я видел тысячу раз, вдруг потеряли цвет. Кирпичная кладка, всегда казавшаяся тёплой, стала безжизненной. Еда казалась безвкусной массой, которую я перекатывал во рту, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Я почти не спал. Ворочался на своей койке, смотрел в потолок, считал трещины. Сбивался, начинал заново и никак не мог досчитать до конца, мысли путались, возвращались к одному и тому же. За завтраком Майки рассказывал какую-то историю, но слова не складывались в предложения. Они были просто шумом, таким же серым и бессмысленным, как всё вокруг. Его руки летали в воздухе, изображая бой, и он чуть не задел свою тарелку. — …и тогда я говорю: «Дружище, тебе тренироваться надо», а он такой злой стал и давай на меня бежать с этим своим кривым мечом… Лео, ты слушаешь? — Ага. — И что ты думаешь? — Ничего. Майки нахмурился. Он посмотрел на Рафа, который молча накладывал себе еду. Раф поймал его взгляд, пожал плечами, но стал смотреть на меня так, будто видел что-то, что ему не нравилось. Мне было всё равно. Пусть думает что хочет. Пусть обсуждают за моей спиной, строят догадки, переживают. Я просто хотел, чтобы все оставили меня в покое. После завтрака надо было чем-то занять голову. Старая боксёрская груша, подвешенная на цепи к потолочной балке, болталась из стороны в сторону от каждого удара. Кожаные бинты на костяшках потемнели от пота. Я пытался не думать о тебе. Приказывал себе не думать. Сосредоточиться на ударах, на дыхании, на счёте, на чём угодно. Один, два, три, четыре. Левой, правой, апперкот. Дышать. Не думать. «Ты невероятный». Груша, качнувшись на цепи после очередного удара, с размаху вернулась и врезала мне в плечо. Сильно, так, что я отшатнулся, едва удержав равновесие. — Лео? Донни стоял в дверях. Я даже не слышал, как он подошёл. Он сжимал в руке какой-то прибор — кажется, один из своих бесконечных измерителей чего-то, — и смотрел на меня с неподдельным беспокойством. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Да. Я ответил слишком быстро, и мы оба это поняли. — Хочешь спарринг? Отвлечёшься. Донни не любил спарринги. Если он сам вызывался на бой, значит, я выглядел настолько плохо, что даже он, вечно тактичный и деликатный, решил вмешаться. — Не хочу. Не сейчас. Не с ним. Я пролежал в комнате до самого вечера, пока серый не сменился чёрным. Пятьдесят три трещины. Она придёт сегодня. Обязательно придёт. А если нет? Если она вообще не собиралась больше приходить? Если ты для неё просто… развлечение? Забавный эпизод, о котором можно рассказать друзьям за бокалом вина? Если она смеётся сейчас где-то с подругами, рассказывая про черепаху-мутанта, который тайком встречается с ней на крыше? Я приказывал этому голосу заткнуться, но он становился только громче с каждым днём. Когда солнце снова начало клониться к закату, я уже был на крыше.

***

Если ты придёшь через десять минут, значит, вчера была просто случайность. Значит, ты задержалась, но всё в порядке, всё хорошо, я просто зря волновался, как последний идиот. Ты не пришла. Я посмотрел на часы. Стрелка переползла на новую цифру и заставил себя отвести взгляд. Подожди ещё десять. Двадцать минут. Этот твой начальник-козёл вечно загружает тебя в последний момент, не даёт уйти вовремя, находит срочные задачи, которые нельзя отложить до утра. Могла встретить подругу, заболтаться, забыть о времени. Ещё десять. Сорок минут. Я представил, как ты идёшь по улице, торопишься, смотришь на часы, ругаешь себя за опоздание. Представил, как подходишь к лестнице, как ставишь ногу на первую ступеньку, как поднимаешься, запыхавшись, и улыбаешься мне извиняющейся улыбкой. Лестница была пуста. Может, простудилась? Заболела? Я же говорил — не надо сидеть под дождём в прошлый раз. Я вспомнил, как капли стекали по твоему лицу. Ты откидывала мокрые волосы, отбрасывая их назад, а я смотрел на тебя и думал, что готов мокнуть с тобой вечность, потому что я никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Час. У неё свои дела. Она не обязана тебе отчитываться. Два часа. В голове начали всплывать картинки. Ты лежишь в постели, с температурой, одна. В маленькой квартире, которую ты снимаешь где-то в этом огромном городе. Никто не приносит тебе чай, не поправляет одеяло, не сидит рядом, держа за руку. Три часа. Я снова обошёл крышу. Пересчитал трубы. Семнадцать. Вчера было семнадцать, сегодня семнадцать. Хоть что-то оставалось неизменным в этом мире, который без тебя потерял всякий смысл. Четыре часа. Рассвет. Снова один.

***

Так проходили ночи. Я перестал их считать. Сбился после пятой, кажется, или после седьмой. Какая разница? Они всё равно слились в один бесконечный, тягучий кошмар, в котором не осталось ничего, кроме ожидания. Время потеряло всякий смысл. Было только: темно — светло — темно — светло. И между этими состояниями — бесконечные часы на крыше. Я больше не замечал, где заканчивается одна ночь и начинается другая. Я перестал замечать голод, хотя братья ставили передо мной тарелки. Перестал замечать усталость, хотя тело работало на пределе. Днём я пытался жить. Отвечал, когда ко мне обращались. Ел, когда ставили тарелку. Но всё это было на той глубине автоматизма, которая не требует участия сознания. Ночью я снова садился на наше место и смотрел на лестницу. Час. Два. Пять. Иногда я ловил себя на том, что сижу и смотрю уже который час, а в голове — бесконечный, выматывающий вакуум, в котором растворялось всё, что раньше составляло мою жизнь. Порой мне казалось, что никакой тебя никогда не было. Что все эти ночи на крыше, разговоры до рассвета, все эти прикосновения, улыбки — просто плод моего воображения. Я почти смирился с этой мыслью, но потом вспоминал твой голос, от которого внутри всё переворачивалось, и понимал: ты была реальна. Ты была здесь. Касалась меня, сидела на этом самом месте, вдыхала тот же воздух, смотрела на те же звёзды. А потом исчезла. И я остался один с воспоминаниями, которые с каждым днём становились всё более призрачными.

***

В одну из ночей я впервые почувствовал настоящий, животный страх. Я пришёл на крышу и сразу понял: что-то не так. Воздух был другим. Он стоял вокруг неподвижной массой, давя на лёгкие. Город внизу гудел зловеще, будто огромный зверь затаился за стеклянными фасадами, и предупреждает рыком: не лезь. Просто нервы на пределе. Ты не спал, не ел, накручиваешь себя. Остановись. Но нервы были ни при чём — я чувствовал это каждой клеткой тела, которое вдруг перестало мне принадлежать. Что-то случилось. Провёл ладонью по холодному камню. Попытался успокоиться. Не получалось. Эмоции хлестали через край, разум отказывался подчиняться. Она в порядке. С ней всё хорошо. Просто… просто что-то случилось. Но не страшное. Не может быть страшным. Не с ней. Только не с ней. Мысли крутились, как заезженная пластинка. Снова и снова, снова и снова, быстрее, быстрее, быстрее, пока не начинали сливаться в один сплошной, невыносимый гул, в котором тонули все остальные звуки. Тебя могли узнать. Кто-то из банды Фут мог видеть нас вместе. Мы были неосторожны. Я думал только о тебе и перестал следить за тем, кто может нес увидеть. Могли проследить после того, как мы расставались. Напасть, когда ты возвращалась домой. Могли… Тебя могли убить. Нет. Не думай об этом. Сейчас же прекрати. Я физически почувствовал это. Резкая, рвущая боль в груди, как будто кто-то сжал сердце и вырвал кусок, оставив зияющую, кровоточащую рану. Я схватился за рёбра, согнулся пополам, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. Лёгкие отказывались работать, сжимались, не пускали кислород, будто я тонул, будто меня затягивало в ледяную воду. Я сидел, сжимая грудь руками, и пытался дышать. Вдох — боль. Выдох — боль. Каждое движение отдавалось агонией в висках, в кончиках пальцев. Тело кричало, не желая принимать то, что рисовало воображение. Я уже не мог это контролировать. В голове на бешеной перемотке прокручивались сценарии. Один страшнее другого. Они приходили сами, врывались в сознание, заставляли проживать каждую деталь. Я представил тебя в тёмном подвале. Ты сидишь в углу, связанная, с кляпом во рту, а они стоят над тобой и требуют, требуют, требуют. Глаза, те самые, которые смотрели на меня с теплотой, были полны ужаса и боли. Не смей. Или ты могла попасть в аварию. Переходила дорогу, а водитель не заметил, или заметил, но было поздно, и теперь ты бездыханная лежишь в морге, а я сижу здесь и ничего не знаю. Жду, когда ты появишься, а ты не появишься уже никогда. Я видел это так отчётливо, будто сам там стоял. Холодный свет люминесцентных ламп. Металлический стол. Белая простыня. Бирка на пальце ноги с номером. Твоё лицо — бледное, неподвижное, без той улыбки, ради которой я готов был на всё. Я зажмурился, вдавил ладони в глазницы, пытаясь стереть эти картинки. Или ты могла просто уехать. Эта мысль пришла не сразу — пробилась сквозь кровавые сцены насилия и смерти, тихая, почти незаметная, как лучик света сквозь шторм, но когда пробилась — ударила сильнее всего. Ты могла просто решить, что всё это глупо. Найти кого-то нормального. Человека. С которым можно ходить в кино, держаться за руки, не прятаться по подземельям и тёмным крышам. Последняя мысль была самой болезненной, потому что в ней ты была жива. Ты была здорова, счастлива — может быть. Просто не хотела видеть меня. И это значило, что вся эта боль — просто ошибка. Моя неспособность быть тем, кто нужен. О чём ты вообще думаешь? Сидишь здесь и расклеиваешься из-за девчонки, которую видел всего несколько раз? Это не просто девчонка. Я отогнал эту мысль, но она вернулась. Они все возвращались, множились, роились в голове. Я не мог их контролировать. Не мог остановить. Ты не имеешь права на эту слабость. Ты должен быть сильным. Но сердце хотело только одного — увидеть твою улыбку ещё хотя бы раз. Хотя бы издалека.

***

Однажды мне показалось, что я увидел тебя. Я шёл вдоль длинной стены какого-то склада в промышленном районе, куда забрёл, сам не зная зачем, когда мой взгляд упал на фигуру у входа в круглосуточный магазин на другой стороне улицы. Я вжался в стену, вдавился в неё всем телом, будто хотел стать её частью. Сердце подпрыгнуло к горлу, заглушая все звуки. Я смотрел из темноты переулка, не смея дышать. Боялся, что если отведу взгляд хоть на секунду — ты окажешься очередной галлюцинацией. Она стояла ко мне спиной, что-то искала в сумке, медленно перебирая содержимое, потом повернулась, и свет фонаря упал на её лицо. Я смотрел на неё и чувствовал, как надежда сначала взлетает до самых звёзд, а потом падает, разбиваясь о реальность с таким грохотом, что, кажется, весь город должен услышать этот звук. Больно. Я заставил себя оторваться от стены. Заставил ноги двигаться. Пошёл дальше, в темноту, туда, где снова можно было искать, надеяться и ненавидеть себя за эту надежду. Ты идиот. Обыскиваешь город в поисках девчонки, которая, может быть, уже забыла твоё имя. Но если тебе нужна помощь? Если ты ждёшь, а я просто сижу на крыше и ничего не делаю? Если с тобой случилось что-то страшное, и ты не можешь дать о себе знать, а я — единственный, кто может тебя найти? Неизвестность выедала меня изнутри, зная, что рано или поздно я сломаюсь.

***

На какую-то ночь, наверное, на восьмую или девятую, а может, и позже, я решился. Больница была старой, муниципальной, с облупившейся краской на стенах и тусклой неоновой вывеской, у которой не горели две буквы. Район был не самым благополучным — вокруг темнели пустые окна заброшенных домов, у входа валялись пустые бутылки, воздух пах мочой и дешёвым алкоголем. Сюда скорая привозила тех, о ком никто не вспоминал, тех, у кого нет никого, кто ждал бы их в палате. Я стоял перед стеклянной дверью приёмного покоя и сжимал кулаки так, что свежие бинты на разбитых костяшках потемнели от проступившей крови. Голоса в голове дрались насмерть, разрывая меня на части. Один — рассудительный, — кричал: «Ты сошёл с ума. Подвергаешь риску всё, что мы строили». Второй шептал тихо, но настойчиво: «А если она там? Если она одна, напуганная, не знает, что делать, и надеется только на чудо? Если ты не войдёшь, а она умрёт — ты сможешь жить с этим, Лео? Сможешь смотреть на себя в зеркало?» Яркий свет ударил по глазам. Запах лекарств, хлорки, боли и страха въелся в стены. Старуха в рваном пальто дремала, уронив голову на грудь, и её редкие седые волосы падали на выцветшую ткань. Мужик с разбитым лицом сидел и смотрел в стену пустыми глазами, баюкая перевязанную ладонь. Всем здесь было плевать друг на друга. Я скользнул вдоль стены, кутаясь в плащ и стараясь держаться в тени, насколько это вообще возможно для двухметровой черепахи. Если кто-то крикнет или просто укажет на меня пальцем — я исчезну быстрее, чем они успеют моргнуть. Но сперва я должен узнать. Я низко склонился к стеклянному окошку, за которым сидела усталая женщина в голубой форме, стараясь, чтобы моё лицо не попало в обзор камер, которые наверняка здесь были. — Девушка. Примерно вот такого роста, худенькая, тёмные волосы, чуть ниже плеч, большие глаза. Поступала? Может быть, дней пять-шесть назад? Медсестра подняла на меня взгляд. Зрачки резко расширились, рука дёрнулась к кнопке вызова охраны под столом. — Не надо, — сказал я почти шёпотом. — Пожалуйста. Она молчала несколько секунд. Я видел, как в её глазах сменяют друг друга страх, нерешительность, усталость и снова страх. Потом, видимо, решила, что ответить безопаснее, чем не ответить и спровоцировать чудовище. — Не было такой. Я выдохнул. Развернулся и вышел так же быстро, как вошёл. Ладони вспотели под бинтами. Дрожь пробежала по телу. Я только что нарушил все мыслимые протоколы безопасности. Если бы меня засекли… С каждым разом становилось легче.

***

Стена напротив была белой. Такой, какую рисуют на картинках про уютные дома. Сейчас краска облупилась кое-где, особенно в углах, где стена встречалась с потолком, и обнажила тёмно-серую штукатурку. Чуть ниже середины расплывалось пятно. Я смотрел на него уже, наверное, час. Пытался разглядеть что-то, что дало бы ответы. Шаги я услышал сразу. Раф не крался никогда — считал, что тот, кто крадётся, уже признаёт своё поражение. Он сел напротив, прямо на стол, свесив ноги, загородив собой свет. — Лео, брат, — он подался вперёд, упёршись локтями в колени. — Я не знаю, что там у вас происходит, но она не материализуется из воздуха только потому, что ты достаточно долго смотрел на эту грёбаную стену. Я перевёл взгляд с пятна на него. — Всё нормально. — Нормально? — переспросил он, сокращая расстояние, не оставляя мне пространства для манёвра. — Ты называешь это «нормально»? — он обвёл рукой кухню. — «Нормально», Лео, — это когда ты можешь есть, спать, а не сидишь ночами на кухне и смотришь в одну точку. Ты уже пугаешь Майки. Он спрыгнул со стола и пошёл к выходу. В дверях остановился, обернулся через плечо. На секунду мне показалось, что он хочет сказать что-то ещё. Может, ободрить. Может, ударить. Второе бы не помешало. — Это не «нормально», Лео, — сказал он наконец. — Это саморазрушение. Шаги затихли в коридоре. Хлопнула дверь его комнаты. Всё под контролем.

***

Когда прошло уже, наверное, дней двенадцать, я перестал тебя ждать. Сидел на крыше без надежды, просто потому, что не мог не прийти. Это место стало частью меня. Оно, казалось, всё ещё пахло тем лёгким, неуловимым ароматом, который я не мог описать словами, но узнал бы из тысячи. Ты проиграл и теперь ты на дне. Так и должно было быть. Внизу, на лестнице, что-то скрипнуло. Показалось. Сколько раз уже было за эти дни? Сколько раз сердце замирало, чтобы потом разбиться о реальность? Но шаги приближались. Я не обернулся. Не мог. Если это снова галлюцинация — я не выдержу. Не в этот раз. — Лео? Твой голос. Настоящий. Не тот, что звучал в моей голове все эти ночи, когда я пытался вспомнить, как ты произносишь моё имя. Ты стояла с покрасневшими от холода щеками. Не галлюцинация, не игра уставшего сознания, не очередной обман зрения. Ты. И внутри что-то сломалось. Я вскочил. Мышцы затекли и я едва удержал равновесие, схватившись за трубу. В груди взорвалось всё, что держал под замком. Я не контролировал себя. Не пытался. — Где ты была? — голос сорвался, превратился в рык. — Где ты была, чёрт возьми?! Кулаки сжались сами собой. Не чтобы ударить — никогда, — но злость искала выход, и тело давало его единственным способом, который знало. — Я не спал две недели, ты понимаешь?! Твои глаза наполнились слезами. Ты не отступала, но я видел испуг в твоём лице, и это только подстёгивало, потому что ты испугалась? Ты? После того, что я пережил? — Я с ума сошёл! — крик рвал горло, но я не мог остановиться. — Ты понимаешь? Я думал, что ты… Сказать вслух означало признать, что я действительно представлял тебя на металлическом столе под белой простынёй. — Я думал, ты мертва, — выдохнул я уже тише. — Лео… Ты прижалась ко мне, уткнулась лицом в грудь. Я стоял, сжимая кулаки, и чувствовал тепло твоего тела сквозь холод, который въелся в меня за эти дни. — Прости. Я не знала… Я думала, тебе всё равно. Думала, я просто… — Ты не просто. Руки поднялись сами. Легли тебе на спину так крепко, что ты, наверное, едва дышала. Я сжал зубы. Злость никуда не делась, но руки не отпускали. И я ненавидел себя за то, что не могу тебя оттолкнуть. Ты что-то говорила про маму. Про то, что ты сразу собралась, но не успела предупредить. Слова лились потоком, будто ты боялась, что я не поверю. Я зарылся лицом в твои волосы и вдохнул тот самый запах, который я искал во всех переулках этого проклятого города, тот, который уже перестал надеяться найти. Я вдыхал снова и снова, не мог насытиться. Ты была жива. Ты была здесь. В моих руках. — Не исчезай так больше. Ты отстранилась и долго смотрела на меня. Очень долго. А потом поцеловала в щеку — легко, будто бабочка коснулась крылом. — Спасибо, — шепнула ты. — За то, что ждал.

***

Я стоял под ледяными струями и тёр кожу там, где ты касалась меня. Плечи, в которые ты утыкалась лицом. Руки, которыми я тебя обнимал. Щеку, которой коснулись твои губы. Тёр так, что кожа начала саднить. Смыть. Смыть этот дурацкий ком в горле. Смыть всё, что за эти дни въелось глубже, чем любое прикосновение. Вернуть контроль. Вернуть себя. Вода стекала по лицу, смешиваясь с тем, чему я не позволял себе дать название. Лидеры не плачут. Лидеры контролируют себя. Они не позволяют слабости взять верх. Я стоял там, пока тело не онемело настолько, что я перестал чувствовать что-либо. Пока в голове не осталось только гулкое эхо, а пустота внутри не стала привычной. Хорошо. Я провёл ладонью по запотевшему зеркалу, стирая белую пелену, и в образовавшейся чистой полосе проступило моё отражение. Зелёная кожа, влажно блестящая после душа. Плечи — красные, обожжённые холодом, с которых ещё не сошло онемение. Маска, почти сросшаяся с лицом. А глаза… я всмотрелся в них, пытаясь найти хоть что-то. Там не было боли, разрывавшей грудь час назад. Не было страха, хотя еще вчера я сходил с ума от неизвестности. Не было ничего, что выдавало бы меня. — Всё под контролем.

***

Теперь я знаю, что ожидание — это самая страшная пытка. Потому что когда ждёшь — ты теряешь контроль над единственной по-настоящему важной точкой на карте мира. Ты просто сидишь и смотришь в пустоту, надеясь, что она заполнится. Ты дышишь, но каждый вдох даётся с трудом. Ты смотришь на часы, но время, издеваясь, останавливается, чтобы продлить агонию. Ты пытаешься думать о чём-то другом, загрузить голову, но мысли всегда возвращаются к одному: где ты? Ты не представляешь, что я пережил в те дни. И, наверное, хорошо, что не представляешь. Этот страх остался со мной навсегда.