Глава 4. Порез

I'll bleed out for you

So I bare my skin and I count my sins

And I close my eyes and I take it in

(Bleeding Out — Imagine Dragons)

***

Я нарушил все. Каждый пункт кодекса, который держал меня на ногах двадцать лет. Я поставил твою безопасность выше безопасности братьев и сделал бы это снова, потому что в тот момент, когда твоя кровь коснулась бетона, все мои протоколы превратились в пыль. Это было предательством всего, во что я верил и единственным решением, которое я не мог не принять.

***

Звезды высыпали так густо, что между ними почти не осталось черного — только серебряные точки, рассыпанные неровной рукой, как соль на темном столе. Ты сидела на краю, обхватив колени руками, и смотрела вдаль — туда, где небоскребы Нижнего Манхэттена врезались в горизонт, — ветер трепал твои волосы. Ты не слышала моего приближения, и я позволил себе несколько секунд просто стоять и смотреть. После той ночи между нами что-то изменилось. Я перестал искать себе оправдания. Перестал отдергивать руку, когда ты касалась моего запястья, а ты делала это все чаще. Я начал отвечать на вопросы. Не все и не до конца, но когда ты спрашивала, я больше не отгораживался дежурным «все в порядке», и, почти всегда, говорил правду. Я опустился рядом. Полтора метра — привычная дистанция. Когда-то я заверил себя, что она необходима для безопасности. Теперь я держался за нее просто потому, что сократить ее значило признать: безопасности больше нет. Есть только ты, сидящая на расстоянии вытянутой руки, и я, который хочет эту руку вытянуть и не вытягивает, потому что иначе пути назад не будет, а я все еще делал вид, что он есть. — Сегодня без патруля? — ты лениво повернулась ко мне. — Позже. Ты кивнула и снова отвернулась к городу. Пальцы машинально теребили манжету куртки — из шва торчала нитка, и ты рассеянно тянула за нее, наматывая на указательный палец, потом разматывая обратно. Нитка становилась все длиннее, шов потихоньку распускался, но ты, кажется, этого не замечала, пока твои руки жили собственной жизнью. Ветер усилился, и нитка, вырвавшись из твоих пальцев, улетела в темноту. Ты проводила ее взглядом, вздохнула и спрятала руки в карманы. И в этот момент я услышал их. Сначала — просто шум, — где-то ниже, на пожарной лестнице, загудел металл. Я прислушался, стараясь вычленить из ночных звуков то, что имело значение. Город внизу продолжал шуметь — сирены выли где-то в Куинсе, гул проспекта не стихал ни на минуту, музыка била из открытого окна, — но здесь, наверху, этот металлический гул был чужим. Он не вписывался в симфонию ночного города. Слов было не разобрать — расстояние и эхо превращали их в кашу, — но сами интонации были безошибочны. Один что-то громко доказывал с пьяной уверенностью человека, который забыл, о чем спор, но точно знает, что прав, и готов доказывать это кулаками, если потребуется. Второй ржал короткими, лающими взрывами. Они обрывались так же внезапно, как начинались, будто смех был не выражением веселья, а нервным тиком. Третий матерился без всякой злобы, просто потому, что мат был его родным языком, на котором он говорил чаще, чем на английском. Звякнула бутылка. Стекло ударилось о ступеньку и с грохотом разбилось где-то в проулке. Кто-то выругался — теперь уже с чувством, как будто она лично была виновата в том, что разбилась, и заслуживала наказания. — …говорю тебе, она сама… — донеслось снизу. — Да врешь ты! Кто бы тебе дал… — А ты спроси у нее! Спроси! Она тебе сама скажет! Снова звон. На этот раз бутылка полетела в стену — я услышал, как она стукнулась о кирпичную кладку. Последний осколок звякнул где-то далеко внизу — и наступила короткая тишина. А потом они снова заржали. Лиловые Драконы. Раньше, когда Хан держал их в кулаке, это имя что-то значило. Несколько десятков бойцов, которые контролировали восточные кварталы. Тогда они не просто шлялись по крышам, а владели ими. А потом Шреддер пал и все изменилось. Хан потерял покровителя, а вместе с ним влияние, власть и будущее. Крысы бегут с тонущего корабля, и люди Хана бежали быстрее всех, потому что знали: без Шреддера им не выстоять. Его лейтенанты разбежались или ушли в другие банды, кто-то просто исчез с улиц, поняв, что война проиграна и ставки больше не имеют смысла. Армия развалилась меньше чем за месяц, остались только те, кому некуда было идти — мелкие шайки, вроде этой, — просто стая, которая еще помнила, что когда-то была чем-то большим, и от этого злилась на весь мир. Ты начала понимать, что этот шум не предвещает ничего хорошего. Я молился, чтобы они прошли мимо. Лестница вела на крышу, но они могли свернуть — там было несколько выходов, несколько темных углов, где можно было сесть, допить то, что осталось. Но они не свернули. Шаги приближались, голоса становились громче и теперь я разбирал обрывки бессмысленных фраз. Кто-то затянул песню — фальшиво, не в лад, — и его тут же заткнули матом, потому что он орал так, что было слышно на три квартала, и переполошил бы всех копов в округе. Лестница дребезжала под их ногами. Вибрация отдавалась в моих ступнях через бетон крыши — я чувствовал их приближение всем телом, как нарастающий гул перед землетрясением. Один, наверное, самый крупный, шагал тяжело. Двое шли в ногу, их шаги сливались в один ритмичный звук. Ещё один спотыкался через ступеньку — самый пьяный, его шаги были смазанными, как будто он забывал, что нужно переставлять ноги, и вспоминал об этом только когда начинал падать. И последний — шаги легкие, почти осторожные — то ли самый трезвый, то ли самый трусливый. — Пацаны, давайте на крышу! — голос был молодым, почти мальчишеским, но уже с той характерной сиплостью, которую дают дешевые сигареты и паленое пойло. — Там вид — закачаешься! Я там был один раз, днем, там весь город видно! И мост, и реку, и… — Какой вид? Там темно! — Ну так луна! Звезды! Романтика, бля! — Кому романтика, а кому поссать с высоты! — третий голос, хриплый, пропитый до такой степени, что слова слипались в один неразборчивый звук. Лестница загудела чаще: они ускорились. Я слышал, как металлические ступени прогибаются под их весом — одна, вторая, третья, четвёртая, пятая. Пьяный выдох. Кто-то протяжно рыгнул и остальные заржали в голос. Я поднялся. Движение было плавным — не хотелось, чтобы ты заметила, насколько я напряжен. Левая рука легла на рукоять катаны, большой палец скользнул по гарде, привычным жестом. Правая легла на вторую рукоять. Сталь еще была скрыта в ножнах, но я уже чувствовал ее вес. Ты все еще сидела на краю, обхватив колени сцепленными в замок руками и смотрела снизу вверх. Лунный свет падал на твое лицо, стирая с него краски и оставляя только глаза — два темных провала, в которых отражалось небо. Ты всегда доверяла мне. Всегда. Сейчас я должен был оправдать это доверие. Одна ошибка — и я никогда себе этого не прощу. — Слушай внимательно, — я говорил тихо, так, чтобы слова не достигли чужих ушей. — Ты должна спрятаться. Видишь вон те трубы в углу? За ними есть зазор. Ты туда поместишься. Сядь, прижмись к стене, не издавай ни звука, и, что бы ты ни услышала — не высовывайся. Замри и не дыши. Поняла? Я видел, как тебе хочется возразить, но ты молча кивнула и метнулась к трубам. Твои шаги были почти беззвучными — ты умела двигаться тихо, это замечалось раньше, и сейчас это умение было жизненно важно. Взгляд провожал тебя, и каждое движение впечатывалось в память, как будто это был последний раз. Ты пригнулась, пробегая через открытое пространство крыши, пролезла в зазор, острые края металла зацепились за куртку, но ты не издала ни звука, только ткань тихо шоркнула о ржавчину. Тень слилась с тенью труб. Хорошо. Ты умница. Я лягу костьми, но они не тронут тебя. Ты слишком хорошо спряталась. Ты слишком умна для них. Я выхватил мечи и повернулся к лестнице. Они вывалились на крышу впятером. Первым выбрался Вик, — я узнал его сразу, — золотой зуб блеснул в лунном свете, когда он, споткнувшись о порожек, выругался и чуть не упал лицом в бетон. Он не столько шел, сколько выползал — ноги заплетались, одна рука цеплялась за край, другая пыталась сохранить равновесие, и обе криво справлялись со своими задачами. Его глаза были красными от лопнувших сосудов, мутными от выпивки, но в них еще теплился огонек злобы, которая ищет выход и находит его в драке. Мы встречались с ним раньше — в одной из стычек, когда Драконы еще были силой. Кажется, он был кем-то вроде сержанта, орал громче всех, дрался злее всех, теперь — просто пьянь, в которой не осталось ничего былого. За ним показался мужик с лицом, исполосованным шрамами — три длинных рубца через левую щеку, зажившие, но оставившие след навсегда. Он получил эти шрамы в драке с Рафом — брат рассказывал, что какой-то Дракон полез на него с цепью и получил по лицу. С тех пор он ненавидел Рафа с какой-то особенной, личной ненавистью, и всех нас заодно. Цепь в его руке позвякивала, пока он перебирал звенья пальцами, как четки. Он был чуть трезвее остальных — по крайней мере, шел ровно, не шатаясь. Еще двое, почти не отличимые друг от друга, вылезли следом. Одного роста, одного телосложения, в одинаково драных джинсах и кожаных жилетах поверх голых тел. Братья, скорее всего, может, близнецы. Я видел их мельком — они всегда держались вместе, дрались в паре, прикрывая друг друга. Последним появился самый мелкий, щуплый, с бейсбольной битой в руках. Ему было от силы лет семнадцать. Прыщавое лицо, жидкие усики над верхней губой — он явно пытался их отрастить, но получалось плохо. Бита была ему велика — он держал ее неуклюже, как ребенок держит взрослую вещь, и использовал как трость, опираясь на нее при ходьбе. Он все время оглядывался, ища одобрения. Шестерка. Таких, как он, брали в банду, чтобы было кому стоять сзади и размахивать битой для устрашения. Чтобы было кому смеяться над шутками Вика, даже если они не смешные, подавать бутылки и получать подзатыльники. Делать все, что скажут, лишь бы не выгнали обратно на улицу, где он был никем. Запах ударил в нос раньше, чем они успели сделать первый шаг по крыше. Дешевый виски смешивался с сигаретным дымом, который въелся в их одежду, в волосы, в саму суть этих людей. К этому добавлялся запах немытых тел, не видевших душа неделями, и что-то кислое, что бывает, когда ткань гниет на коже. Все вместе это превращалось в густую, липкую вонь, которую, казалось, можно было потрогать — провести по ней пальцами и почувствовать, как между ними стекают жирные капли. Я дышал через рот, чтобы не чувствовать ее, но она оседала на языке, вызывая тошноту. Вика повело в сторону, но он каким-то чудом удержался на ногах. Тот, что со шрамами, задел плечом вентиляционную трубу — металл гулко отозвался на удар, — и выругался на нее, как на живую. Длинно, грязно, с упоминанием ее матери и всех ее металлических предков. Мелкий с битой начал смеяться почти истерически и не мог остановиться, пока Вик не рявкнул на него через плечо: «Заткнись, Рыжий!» Рыжий заткнулся, но его плечи ещё пару секунд вздрагивали. — О, смотрите-ка! — Вик наконец поднял голову и заметил меня. Его мозг обрабатывал картинку медленно — секунду, две, три. Он моргнул. Затем ещё раз. Потом прищурился, как будто не верил своим глазам. — Черепаха. Это че, правда черепаха? Или у меня уже глюки? Пацаны, вы тоже видите? Или мне одному мерещится? — Реальная, — подтвердил тот, что со шрамами, разглядывая меня с ленивым интересом. — С мечами. Как в кино. — С мечами, — повторил Вик. Он, кажется, только сейчас заметил катаны. Его глаза медленно сфокусировались на лезвиях. — Точно. Ты ими Хану чуть руку не отрубил в прошлом году. Помнишь? Его улыбка исчезла. Веселье испарилось. — Твою мать, — выдохнул он. — Пацаны, вы понимаете, кто перед нами? — он сплюнул на бетон. — И ты еще смеешь стоять здесь, на нашей крыше? Чего молчишь, черепаха? — Вик шагнул вперед, его рука легла на рукоять ножа. — Язык проглотил? Или думаешь, что мы тебя отпустим после всего, что ты сделал? — Я не хочу драться, — сказал я ровно. — Но если придется — я буду. — О, он будет! Слышали, пацаны? Он будет драться. Один. Может, ты не такой умный, как о тебе говорят? — Может. Последний раз предупреждаю — уходите. — Последний раз? Ты предупреждаешь? Ты? Меня? На моей крыше? Да ты охренел. С горящими глазами он повернулся к своим, нож в руке ходил ходуном. — Пацаны! — заорал он. — Взяли его! Первым бросился Шрам. Его цепь размоталась в воздухе, описала широкую дугу и с влажным свистом полетела в голову — еще секунда, и металл встретился бы с черепом. Уход влево вышел резким: цепь просвистела мимо, задев край панциря, и скрежет металла о кость отдался в зубах. Рукоять катаны по инерции ударила его в плечо. Шрам отшатнулся, но на ногах устоял — пьяный или нет, а держал равновесие хорошо. Братья уже заходили с двух сторон, разматывая цепи на ходу. Их движения были синхронными — один атаковал, второй прикрывал, — узнавался старый почерк Драконов. При Хане это работало, сейчас, когда реакции замедлились, слаженность дала трещину. Катаны описали широкую дугу, рассекая воздух. Один из братьев замешкался ровно на долю секунды и лезвие чиркнуло по рукаву, вспоров ткань и кожу под ней. Он вскрикнул, выронил цепь, и она со звоном упала. — Ах ты сука! — заорал второй. — Ты его порезал! Ты его реально, блять, порезал! Ярость бросила его вперед раньше, чем разум успел просчитать дистанцию. Он размахивал цепью как дубиной — никакой техники, — и удары читались легко. Влево, вправо, пригнуться — цепь просвистела над головой и с грохотом врезалась в вентиляционную трубу. Металл запел низкой нотой. Брат потянул цепь на себя, запутался в собственных звеньях, и удар ногой в грудь отбросил его к стене. Он сполз на пол, хватая ртом воздух и уже не пытаясь подняться. Мелкий с битой все это время стоял в стороне, переводя взгляд с одного упавшего на другого. Его пальцы на рукояти то сжимались, то разжимались. Наконец он решился — сорвался с места с криком. Удар вышел неуклюжим. Бита была перехвачена на замахе, вырвана из рук и отброшена в сторону. Она покатилась, подпрыгивая на трещинах, и замерла у края крыши. Мелкий споткнулся о собственные ноги и рухнул на задницу. Так и остался сидеть, глядя снизу вверх и открыв рот. В его глазах плескался ужас пополам с облегчением — он понял, что добивать его не будут. — Не бей! — закричал он. — Я все! Я не буду! Я просто с ними! Я ничего не сделал! Я ничего не… Крик повис в воздухе, когда сзади прилетел удар. Шрам обошел меня, пока все внимание было занято мелким. Его шаги растворились в шуме — он двигался куда тише, чем можно было ожидать. Цепь хлестнула по спине. Боль вспыхнула мгновенно, растекаясь огнём по позвоночнику. Воздух вышел из легких сам собой. Разворот — резкий, на пятках, — и катана вслепую пошла на звук. Лезвие встретило плоть. Шрам завыл и отшатнулся, прижимая руку к боку, и между его пальцев тут же запульсировала кровь. — Ты труп! — заорал Вик. Он наконец встал, и снова вытащил нож. — Ты, бля, труп! Ты понимаешь? Я тебя урою! Я тебя на куски порежу! Я твой панцирь на стену повешу, как трофей и буду смотреть на него каждый день и вспоминать, как я тебя убил! Ты… Он осекся на полуслове. Его взгляд упал на что-то за моей спиной и глаза расширились. Губы растянулись в мерзкой, масляной ухмылке. — Опа-а, а это что у нас тут? Я обернулся. Нет. Нет. Нет. Зачем? Я же сказал — не высовывайся. Что бы ни случилось. Почему ты не послушалась? Почему ты никогда не слушаешься? Все остановилось. — А я-то думаю, чего черепаха тут такой злой, — протянул он, и его голос стал почти ласковым. — Стоит, понимаешь, дерется как лев. А у него тут де-евка. — Не подходи к ней, — слова прозвучали глухо, будто из-под земли. Вик даже не обернулся. Его глаза грязно скользнули по твоему телу. Он рассматривал тебя, как рассматривают товар на рынке — прикидывая, стоит ли платить или можно взять бесплатно. — Слышь, красавица, а ты знаешь, с кем связалась? Ты в курсе, что он убивал моих друзей? — Отъебись, — сказала ты тихо, но так, что услышали все. Вик замер на секунду. Его рука застыла в воздухе. А потом он громко расхохотался, запрокинув голову. Эхо разнеслось по крыше. — Ого! — он обернулся к своим. — С характером, люблю таких. — Может, у нее фетиш, — загоготал Шрам, все еще зажимая рану. Вик нахмурился, силясь обработать незнакомое слово и не справлялся. — Чего бля? Ты че сказал? — Ну, фетиш, — повторил тот. — Это когда тебя вставляет от чего-то такого. Ну, типа, кого-то прет от больших сисек, кого-то — от маленьких, а кого-то — от зеленых черепах. Ну, вставляет по-особому, понимаешь? — А-а-а, — Вик кивнул с пониманием. — Типа, смотришь на черепаху и течешь. — Точно. Вик снова повернулся к тебе. Его глаза снова скользнули по твоему телу — еще грязнее, еще оценивающе. — Слышь, так это правда? Тебя прет от зеленого? Ты, когда на него смотришь, мокрая становишься? Или он тебе что-то такое делает, чего нормальные не могут? У него там, может, два конца? Или язык длинный, как у ящерицы? Ты проверяла, что у него там, в панцире? — Я сказала — отъебись, — повторила ты. — Выучила новое слово? — Вик заржал. — Это хорошо. У меня таких много, тебе понравится. Слышь, а ты громкая или тихая? Я люблю, когда громкие. Они сначала кричат «нет», а потом — «еще». У тебя так же? Или ты из тихих? Будешь лежать и терпеть, пока я делаю свое дело? Он потянулся к тебе. Его грязные пальцы с черными ногтями, с въевшейся в кожу грязью коснулись пряди твоих волос и резко намотали ее на кулак. Ты вскрикнула — он потянул, заставляя запрокинуть голову. Мышцы сработали раньше, чем разум, — тело само бросилось вперед, сокращая расстояние, и катаны уже пошли вверх, готовые ударить. Его рука метнулась к твоему горлу, и лезвие ножа уперлось бьющуюся жилку. — Стоять, — сказал он, не оборачиваясь. — Еще шаг — и я ей вторую улыбку сделаю. Вот здесь, — он провел ножом по твоей шее — от уха до ключицы. — Красивая. Жалко портить такую. Но красота — штука временная, правда? Лезвие надавило сильнее. На коже выступила капля крови. Пальцы сжались с такой силой, что свело мышцы, и я чувствовал, как рукоять врезается в ладонь, но не мог поднять клинок. Тело кричало — вперед! — но оно ничего не решало. Сейчас решала эта капля крови на твоей шее. Одно движение — и он доведет до конца. Он не блефовал, а я стоял и чувствовал, как немеют пальцы. — Вот так, — улыбнулся он. — Хорошая черепаха, послушная. А теперь стой и смотри, может, научишься чему. Он нехотя увел нож от твоего горла, но продолжил держать в его руке, и я знал: одно мое движение, и оно вернется. Он отвернулся от меня, как от неважного. Вторая рука потянулась к воротнику твоей куртки. Грязные пальцы сомкнулись на ткани. Рванули. Шов на плече разошелся с треском, обнажая плечо. — Бля, — выдохнул Вик. — А ты ничего. Под курткой вообще красота. Чего ты ее прячешь? Такое надо всем показывать. Или он у тебя жадный? Он наклонился ближе, и его лицо оказалось в сантиметре от твоей шеи. Я видел, как его язык прошелся по твоей коже, слизывая кровь. Ты дернулась всем телом, как от удара током, и с твоих губ сорвался сдавленный, полный отвращения всхлип. Он выпрямился, облизывая губы с таким видом, будто пробовал дорогое вино. — Сладкая, — протянул он, и его голос стал ниже. — Давно не пробовал таких. Его рука скользнула к ключице. — Не дергайся, я ведь только начал. Ты не бойся, я не сделаю больно. Ну, может, только немного, но тебе понравится, вот увидишь. — Убери. Руки. Что-то в твоём голосе заставило его на миг замешкаться, но этого хватило. Резкий удар пришелся локтем в живот. Вик хрюкнул, согнулся пополам, его хватка ослабла. Ты вырвалась — одним движением, — развернулась и ударила его коленом в лицо. Кровь брызнула фонтаном. Он рухнул на спину, схватившись за лицо обеими руками, и завыл — высоко, пронзительно, почти по-женски. — СУКА! — заорал Шрам. — Ты ему нос сломала! Ты, бля, покойница! Он кинулся на тебя. В ту же секунду между вами выросла стена. Удар — он отлетел в сторону и рухнул, не двигаясь. Братья попытались подняться — пара коротких, точных ударов вырубили обоих. Мелкий даже не пытался встать. Он сидел у стены, закрыв голову руками, и что-то бормотал — не то молитву, не то мат, не то и то и другое сразу. Тишина накрыла нас тяжелым одеялом. Я слышал только ветер — он гулял между вентиляционных труб, завывал в щелях, шевелил мусор на соседней крыше. Ты глубоко дышала, пытаясь успокоиться. Лицо было белее обычного, но в глазах не было ни страха, ни истерики, ничего из того, что я ожидал увидеть у человека, который только что прошел через такое. Когда я подошел к тебе, ты не обернулась. Стояла над всей этой грязью, продолжая смотреть на Вика, как на раздавленное насекомое. Я поднял взгляд на твоё плечо — и только тогда заметил кровь. Когда ты вырывалась, когда дергалась в его хватке, нож прошел по касательной. Я не заметил этого в пылу драки, но теперь, отчетливо видел, как она текла по твоей руке, пропитывая остатки рукава, которые еще держались на нескольких нитках. Ткань потемнела от влаги. Кровь собиралась в капли на кончиках пальцев, срывалась вниз — кап, кап, кап, — и каждый этот звук отдавался у меня в груди. Ты наконец отвела глаза от Вика и посмотрела на меня. — Нормально все. Просто царапина. — Дай посмотрю. Я взял тебя за здоровое плечо, осторожно, почти невесомо, и развернул к себе. Ты стояла послушно, как ребенок, который знает, что сейчас будет больно, но доверяет тому, кто делает это самое больно. Мои пальцы легли на твое запястье и отвели руку от раны. Порез оказался длинным — наискось, от плеча к ключице. Нож, грязный и зазубренный, вспорол кожу, оставив рваные, неровные края. Внутри застряла грязь, кровь текла не переставая, но не пульсировала толчками — артерия цела, уже хорошо. Но рана была не «просто царапиной», и чем дольше я смотрел на нее, тем яснее понимал: дома ты с этим не справишься. Ты смотрела куда-то мимо меня, не желая встречаться взглядом и я понимал почему. Не нужно было быть гением, чтобы понять — я не смог тебя защитить. Я не знал, что хуже — увидеть в твоих глазах обиду или не увидеть ничего, но ты не дала мне ни того, ни другого, и в этом молчании я тонул. Воздуха не хватало. — Нужны швы, — слова вышли сдавленно, словно я и правда только что вынырнул. — У меня дома есть иголка. Разберусь. — Не сомневаюсь, но не в этот раз, — я тут же осекся. Ты с любопытством обернулась, будто хотела спросить: «А что ты предлагаешь?», но ждала, пока я скажу сам. А я молчал. Сказать нужно было всего ничего — короткое слово из шести букв, которое застряло и отказывалось выходить. Я уже заикнулся, теперь оставалось только озвучить цену. Ты собираешься вести ее домой, придурок? Ты, который никогда никого туда не водил? Ты, который твердил всем: «никто не должен знать»? Ну, скажи это, Лео. Скажи вслух: «я живу под землей, пойдем». Отлично звучит? — Слушай, — ты переступила с ноги на ногу. — Если у тебя есть идея получше, чем моя — говори, если нет — я пойду домой и зашью сама. Ну же, ты уже все решил. Она стоит и ждет, а ты молчишь, будто признание в убийстве готовишь. Хотя… Для тебя это, может, и похуже убийства. — У меня есть аптечка. Но… она не здесь. Ты удивленно моргнула, и по твоему лицу медленно прошло понимание. Ты не знала деталей, но, наверняка, догадывалась. Склада было недостаточно. Крыши было недостаточно. Но было место, которое могло укрывать таких как я десятки лет. — Ты уверен? Я не знал, что еще сказать. Я мог бы перечислить тебе все медицинские аргументы, которые знал, а знал я их достаточно, потому что Донни заставлял нас учить матчасть. Мог бы рассказать про сепсис, про то, сколько времени заживает рваная рана без нормальной обработки. Но я чувствовал: ты не послушаешь. Ты всегда помнила все, что я говорил, и теперь, истекая передо мной кровью, ты отказывалась идти в логово не потому что не доверяла мне, а потому что не хотела заставлять меня нарушать мои собственные принципы, не догадываясь, что все мои принципы, уже ничего не стоят. — У нас есть нормальная аптечка, — сказал я. — Стерильные нити, иглы, перекись, бинты. Все, что нужно. Я видел, как в твоей голове крутятся мысли. Ты взвешивала все «за» и «против», пыталась найти другой выход, которого не было, а потом устало выдохнула, и твои плечи опустились. — Ладно, веди. Но если твоя семья решит, что я шпионка, и мне устроят допрос, — ты фыркнула и уголки губ дрогнули. — Я скажу, что ты меня похитил. Я помог тебе дойти до лестницы. Ты хромала на подвернутую ногу, изредка твои пальцы сжимались на моем предплечье сильнее, чем нужно, и я понимал: больно. Но ты шла сама, не позволяя мне нести тебя. Золотой зуб валялся рядом, и я наступил на него — он хрустнул под подошвой. Мелочно? Возможно, но я не жалел. Перед глазами еще стоял его язык на твоей шее, в ушах — грязь, льющаяся из его рта, — и я наступил еще раз, просто чтобы услышать этот хруст.

***

Люк закрылся с глухим стуком, и тяжелая металлическая крышка отрезала нас от всего, что осталось наверху. Звук прокатился по шахте, отразился от стен и затих где-то глубоко внизу, там, куда уже не доставал свет ламп. Я спрыгнул на бетонный пол и тут же пожалел о том, что привел тебя сюда. Ты стояла на лестнице, вглядываясь в темноту туннеля, который уходил куда-то вперед, в неизвестность, смахивая со лба капли пота, хотя здесь было холодно. На последней ступеньке нога соскользнула с мокрого металла — конденсат оседал на них круглый год, — и ты начала заваливаться вперед. Вскрик еще не успел сорваться с губ, но я уже держал тебя одной рукой за талию, другой — за здоровое плечо. Ты прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал, как тебя колотит крупной дрожью. — Прости, — выдохнула ты. Твои волосы, растрепанные и влажные, касались моей щеки, и я прикрыл глаза — на секунду, всего на секунду, — позволяя себе забыть о том, где мы и что только что произошло. А потом открыл глаза и увидел крысу. Она побежала по трубе, ее когти заскрежетали по ржавому металлу. Ты резко обернулась на звук, и я увидел, как расширились твои глаза, когда ты заметила серую тень, метнувшуюся вдоль стены. Крыса была крупной — такие вырастали в туннелях, где было тепло и полно еды, — и она не боялась, остановилась в нескольких метрах от нас, повернула голову, посмотрела прямо на тебя и дернула носом. Я почувствовал, как напряглись твои мышцы. Ты боялась этого места. Мрака. Сырости. Запаха. И меня — может быть, и меня тоже, — хоть и не показывала этого. Крыса, потеряв интерес, юркнула в щель между трубами и исчезла. Ты слабо улыбнулась, но улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Ты отстранилась, обводя взглядом туннель. Я видел, как ты щуришься, разглядывая его, и думал о том, каким он тебе кажется. Наверное, отвратительным. Мы пошли вперед, и я чувствовал, как между нами повисает молчание. Я слышал твои шаги за спиной, и каждый из них отдавался эхом от стен. Я замедлился, чтобы ты не отставала, но не обернулся. Боялся увидеть твое лицо. Проход сужался. Стены здесь были покрыты черной плесенью. Она росла в углах, расползалась по бетону, а воздух стал тяжелым и плотным — в нем стоял густой, едкий запах застоявшихся стоков, въедавшийся в ноздри. Я привык к этому запаху. Я вообще ко многому привык за столько лет под землей. Но ты дышала через раз, и я видел, как ты морщишься, когда запах становился сильнее. Замечательно, Лео, сейчас она думает, что ты привел её на помойку. Отличный план, просто, блять, прекрасный. Может на досуге курсы гостеприимства пройдешь? — Здесь всегда так пахнет? — я слышал в твоем голосе напряжение. — Дальше будет лучше. У нас… В логове чисто. Может, ты считала минуты до того, как сможешь уйти. Может, уже жалела, что не осталась на крыше. А может, смотрела на меня и думала: «И с этим существом я провела месяц на крыше? С этим существом, которое живет среди сточных вод?» Мы миновали старый склад — сломанные манекены, погнутые штанги, ящики с запчастями, — и вышли к развилке. Я повернул в левый туннель, и здесь наконец стало светлее. Лампы горели чаще, стены были суше, и воздух пах иначе — не плесенью и застоявшейся водой, а чем-то домашним. Ты остановилась рядом, разглядывая тяжелую металлическую крышку с колесом-запором, и я слышал, как ты сглотнула.

***

Гостиная встретила нас теплом и мягким, золотистым светом. Торшер в углу — старый, с зеленым абажуром, который Донни нашел на свалке лет пять назад. Он его починил, заменил проводку, отполировал основание, а дырку на боку так и не заштопал. Майки когда-то зарядил в него нунчаками — как раз учил двойной оборот с перехватом, — и сказал, что дырка придает характер. Так и живем. На журнальном столике стоит кружка с недопитым чаем. Донни, наверняка, заварил его час назад, если не больше, и забыл. Рядом отвертка, моток проводов, плата какая-то. Он вечно выпадает из жизни, когда что-то чинит, а потом бросает на середине, когда в голову приходит новая идея. Раньше отец следил за этим. Теперь мы учились следить друг за другом сами — не всегда получалось, но мы старались. На подлокотнике дивана валяется раскрытый комикс. На обложке супергерой в трико поражает молниями робота-гиганта. На стене — пятно от сюрикена. Три года ему, а мы так и не закрасили. Сначала было лень, потом привыкли, а теперь это воспоминание о том, как Майки перепугался насмерть. Раф орал громче всех, а потом сам же помогал зашпаклевать дыру. На полу, прямо посреди прохода — скейт. Я переступил через него на автомате, даже не глядя. Раф давно грозится его выкинуть, Донни предлагает приделать датчик, чтобы тот орал, если скейт не на месте, а я просто переступаю. Так было всегда — сколько я себя помню. Майки находил на поверхности какую-нибудь рухлядь, притаскивал домой и сиял так, будто откопал сокровище. Раф ворчал, что мы не для того строили логово, чтобы складировать мусор. Донни задумчиво чесал подбородок и говорил, что подшипники изношены на шестьдесят процентов. А я молчал, потому что знал: скейт останется здесь, как оставалось все, что Майки считал важным. Он был такой же частью дома, как след от сюрикена на стене, как кружка с отбитой ручкой, из которой отец пил чай в последнее утро, как подгоревшая пицца по вечерам. Мы были просто семьей — странной, со своими привычками, своими глупостями, своими незаштопанными дырами. И когда я переступал через эту доску в тысячный раз, я думал о том, как мне повезло, что она здесь лежит. Из кухни тянуло горелым. Майки опять экспериментировал. У него получалось через раз, и, судя по запаху, сегодня в меню — угли. Дверь в лабораторию была приоткрыта. Оттуда лился холодный свет, совсем не похожий на золото торшера, и доносился быстрый, увлеченный голос Донни. Он втолковывал кому-то очередную техническую идею. — …если частоту настроить вот так, сигнал пойдет напрямую, и мы сможем отслеживать Футов почти в реальном времени. С задержкой в сорок восемь секунд, но это все равно лучше, чем сейчас. Низкий рокот Рафа в ответ — односложно, но без раздражения, — значит, слушал. Или делал вид, что слушает, а сам просто не хотел идти к себе. Я не знаю, понимал ли Донни, но Раф приходил к нему не за разговорами. Ему просто нужно было, чтобы кто-то был рядом. Он садился на старый ящик у двери, скрещивал руки на груди и молчал, пока Донни возился со своими схемами. С ним было не так пусто. Особенно по ночам, когда логово затихало и каждый оставался наедине с собой. Раф не любил этого. Никто из нас не любил — просто каждый справлялся по-своему. Я помог тебе сделать еще шаг, и твоя нога задела скейт. Тот откатился и стукнулся о стену. Звук был негромкий, но в тишине гостиной его хватило. Голоса стихли. Дверь открылась шире и на пороге появился Донни. Он уже открыл рот — наверное, хотел спросить, почему я так рано, или пожаловаться, что Раф не понимает всей гениальности его новой схемы, — но увидел тебя и застыл — одна нога в гостиной, другая еще в лаборатории. Его глаза чуть расширились. — Я… Я сейчас. Донни исчез. Короткая заминка в дверях, сдавленное «отойди», и он уже гремел ящиками. А через секунду появился Раф. Плечи закрыли собой весь проем, и свет из гостиной уперся в его панцирь, не в силах пробиться дальше. Он переводил взгляд с тебя на меня и обратно, как будто надеялся, что кто-то из нас даст ему подсказку. Мышцы на его скулах ходили ходуном, и в глазах горело то самое пламя, предшествующее самым страшным его вспышкам. Я ждал крика. Удара. Чего угодно. Я нарушил правила, которые мы вместе устанавливали годами, и даже не предупредил. Просто поставил перед фактом: вот она, в нашем доме, принимай. Шаги тяжело простучали по коридору и затихли где-то в глубине логова. Дверь его комнаты открылась и закрылась почти беззвучно, хотя я знал, что ему хотелось хлопнуть ей до треска. — Он всегда так встречает гостей? — ты осторожно села на диван, будто боялась испачкать обивку. — Нет. Обычно он громче. Я все ещё стоял вполоборота к коридору, куда ушел Раф. Тишина его ухода не отпускала — я заслужил его гнев, и почти хотел, чтобы он вернулся и выплеснул его. Твои пальцы на подлокотнике наткнулись на глубокую царапину, и ты провела по ней большим пальцем. — Когда я была мелкой, мы с братом строили шалаши. Я поднял глаза. Ты смотрела куда-то в угол, где тени от труб складывались в узор, и говорила так, будто продолжала давно начатый разговор с собой. — Из одеял и стульев. Накидывали старое покрывало на обеденный стол, залезали внутрь с фонариком и сидели там часами, пока мама орала с кухни, чтобы мы вылезали ужинать. Нам казалось, что это самое безопасное место в мире. Что там, под одеялом, никто нас не найдет. Твой голос звучал иначе. Ты больше не пряталась за короткими фразами и не пыталась казаться сильнее, чем была. И я вдруг осознал, что за все время наших встреч ты почти ничего о себе не рассказывала. — Он пытался рассчитать оптимальную конструкцию шалаша с точки зрения распределения нагрузки на стулья, — продолжила ты. — У него даже схема была — на тетрадном листе в клеточку, с цифрами и стрелочками. Я ничего не понимала, но кивала с умным видом. Он злился, что я не воспринимаю его расчеты всерьез, а мне просто хотелось, чтобы одеяло не падало мне на голову каждые пять минут. — Помогало? — спросил я. — Нет. Всё равно падало. Но он каждый раз перечерчивал схему заново и говорил: «В этот раз точно получится». И мы снова залезали под стол и ждали. Иногда получалось. Чаще — нет. Но главное было не в этом. — А в чем? — Мы были вместе. И все, что снаружи — школа, двор, люди, которые могли обидеть, — переставало существовать. Ты залезал в шалаш — и мир исчезал. У вас тут похоже. Как будто мир наверху остался где-то там, за люком, и сюда ему хода нет. Только стульев не видно, но ощущение то же самое. Ты обвела взглядом гостиную, и я попытался увидеть ее твоими глазами. — Знаешь, пока мы шли через туннели, я всю дорогу придумывала, как буду вежливо отказываться: «Спасибо, но мне пора», «Я вспомнила, что меня ждут». Что-нибудь такое, чтобы тебя не обидеть. Твоя здоровая рука все еще расслабленно лежала на подлокотнике. Ты больше не прижимала повязку к плечу так, будто от этого зависела твоя жизнь. И впервые за весь этот безумный вечер мне не хотелось, чтобы время шло вперед. Хотелось, чтобы ты сидела здесь всегда. Донни появился бесшумно. Он вообще умел возникать из ниоткуда, когда был нужен, и исчезать, когда не был. В левой руке он держал чемоданчик. Старый, видавший виды, с затертой ручкой, которую он трижды перематывал изолентой и каждый раз обещал заменить, но так и не заменил, потому что всегда находилось что-то более важное. Я знал каждый инструмент внутри этого чемоданчика — Донни штопал меня чаще, чем я хотел бы вспоминать. Иногда мне казалось, что если сложить вместе все швы, которые он наложил за эти годы, ими можно было бы обмотать земной шар. Или, как минимум, Манхэттен. Я смотрел, как он достает инструменты, и думал о том, что Донни всегда был лучшим из нас в том, что касалось исправления чужих ошибок. Я накосячил на патруле — он штопал. Майки сломал что-то — он чинил. Раф разнес стену в гневе — он зашпаклевывал, а потом ещё и усиливал конструкцию, чтобы в следующий раз стена выдержала. Он был клеем, который держал нас вместе, и делал это так естественно, будто родился с тюбиком в руке. И сейчас он собирался сделать то же самое. И в тот момент, когда Донни уже держал бинты, я просто протянул руку и забрал их у него. На секунду его пальцы остались в воздухе, а потом медленно разжались, отдавая мне материал без сопротивления, и я сжал бинты в ладони, чувствуя, как меняется расстояние между нами. Он вдруг усмехнулся. Я не видел эту усмешку уже давно. Наверное, с тех пор, как мы были детьми и он впервые собрал работающий приёмник из мусора, который мы натаскали со свалки. А потом развернулся и пошёл к выходу. У прохода замедлился, не оборачиваясь. — Чай будет через десять минут. Руки обработай. Перчатки в боковом кармане. И не затягивай узлы слишком сильно — кожа порвётся, — шаги стихли за поворотом. Я открыл аптечку и почти машинально перебрал ее содержимое. Перекись. Спирт. Бинты. Ножницы. Игла лежала внутри отдельно, уже с продетой ниткой. Я пару раз посмотрел на нее, возвращаясь к остальному, хотя смысл был очевиден — придется брать и ее тоже. Пальцы слушались плохо. Сердце колотилось где-то под самым горлом, раздражающе громко, будто решило напомнить о себе именно сейчас. Донни наверняка уже поставил чайник и сейчас, опершись локтями о стол, мысленно просчитывал все варианты того, чем закончится моя первая попытка зашить настоящую рваную рану. Не сомневаюсь, что вероятность моего провала он тоже уже успел оценить. Я глубоко вдохнул и наконец смочил бинт перекисью. Белая пена быстро заполнила неровные края, вымывая грязь и запекшуюся кровь. Ты едва заметно вздрогнула — плечи напряженно поднялись, — но почти сразу снова заставила себя замереть, позволив только тихое, сдавленное шипение. Я осторожно промокнул рану чистым бинтом и снова принялся ее очищать. Медленно, стараясь ничего не пропустить. Донни повторял это столько раз, что его голос звучал у меня в голове почти так же отчетливо, как если бы он стоял рядом: не спеши, смотри внимательно, не оставляй грязь внутри. Несколько минут прошли почти в полной тишине. Слышно было только тихое шуршание бинта, звон стеклянного пузырька, который я случайно задел локтем, и наше дыхание. Я отложил использованный бинт в сторону и потянулся за чистым. На несколько секунд в комнате стало совсем тихо. Только где-то за стеной едва слышно стукнула дверца шкафа, а потом снова всё стихло. Кажется, именно тогда ты впервые по-настоящему огляделась вокруг. Взгляд медленно скользнул по комнате, задержался на двери, будто ты что-то вспоминала, а потом снова вернулся ко мне. Ты немного помедлила, словно раздумывая, стоит ли вообще спрашивать. — А где... Но договорить ты не успела. Из коридора донесся сбивчивый топот. Я узнал бы его из тысячи — только одно существо в этом логове могло создавать столько шума никуда не опаздывая. Он ворвался в гостиную, как ураган. Руки размахивали в воздухе, в одной — кухонное полотенце с подпаленным пятном, тонкая струйка серого дыма поднималась от него к потолку, и Майки, кажется, этого даже не замечал. Он чуть не врезался в дверной косяк, в последний момент увернулся, но инерция несла его дальше, и он, не останавливаясь, продолжил движение, — тормозов у него не было с рождения. Споткнулся о скейт, взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, и схватился за спинку дивана. Полотенце приземлилось прямо на журнальный столик, рядом с аптечкой. Сам Майки каким-то чудом удержался на ногах и замер, тяжело дыша. Рот открылся. Глаза — голубые, сияющие, совершенно не подходящие для подземного мутанта, — казалось, стали размером с блюдца. Он смотрел на тебя так, будто ты была как минимум четвертым измерением, которое он только что открыл. — Это она? — выдохнул он. — Лео, это она?! Ой, у тебя кровь! Лео, у нее кровь! Ты видел? Конечно, ты видел, ты же с ней пришел. На вас напали? И ты их всех победил? Конечно, победил, это же Лео. Он всегда побеждает. Кроме тех случаев, когда проигрывает, но это редко. У меня на одной руке пальцев хватит пересчитать. Даже меньше. — Майки. — Молчу, — он прижал палец к губам и замер, состроив серьезное лицо, даже глаза прищурил для убедительности. Продержался ровно секунду. — Но это круто, что ты здесь! Это вообще лучшее, что случилось с нами за последний месяц! Нет, за год! Нет, за всю историю! После победы над Шреддером, конечно. Шреддер был серьезным делом. Но это — другое. Это хорошее. Как пицца. Кстати, о пицце! Ты голодная? Я могу заказать! У нас есть отличная пиццерия, они доставляют даже в канализацию, представляешь? Мы им оставляем деньги в условленном месте, и они оставляют коробки. Один раз курьер нас увидел и убежал. Хороший парень. У него ещё смешная шапка с помпоном. Я тоже хочу такую. Но Лео говорит, что шапка с помпоном — это не тактично, а я говорю — тактично, когда холодно! Особенно зимой. Ты любишь зиму? Я люблю. Мы редко выходим, когда снег, потому что остаются следы. Но иногда я все равно выхожу — просто посмотреть. Снег такой белый и пушистый. Как мука. Или как сахарная пудра. Хотя, я один раз попробовал снег на вкус. Он был никакой. Просто холодная вода. Разочарование года. — Майки, — снова сказал я. — Да, точно! Прости! Я отвлёкся. Раф говорит, что я могу говорить даже во сне. И это правда! Один раз Донни записал меня на диктофон. Я говорил про пиццу и про то, как мы победили Футов. И про то, что луна похожа на сыр. Она правда похожа! Особенно когда круглая. Как сегодня. Или как вчера. Я не знаю, какая сегодня луна, я не видел. Но если она круглая — она точно похожа на сыр. Ты любишь сыр? Я люблю. Особенно моцареллу. Она тянется. Это самое лучшее в пицце — когда кусаешь, а сыр тянется до самого подбородка. Это искусство. Не каждый умеет так растянуть сыр. Я умею. Я тренировался. — Майки! — я повысил голос, и он наконец остановился. — Все, молчу. Реально молчу, — три секунды — новый рекорд. — Но я хотел сказать: привет! Я Майки! Мы уже виделись, но тогда нас не представили, а жаль. Ты мне сразу понравилась. — Привет, Микеланджело, — ты улыбнулась, как старому знакомому. Майки замер. Ни единого слова. Ни единого движения. Будто ты только что произнесла заклинание, которое остановило время. — Ты знаешь мое полное имя, — выдохнул он наконец. — Все, я умер. Я реально умер. Это лучший день в моей жизни, — он повернулся ко мне. — Лео, где ты ее нашёл? Я хочу такую же. — Майки. — Всё, молчу. Как рыба. Как очень тихая, незаметная рыба, которая живет на дне океана и никогда никому не мешает. Я уже далеко. Меня здесь нет. Я исчез. Он попятился к выходу, но на полпути остановился и обернулся: — Ты любишь комиксы? Я принесу тебе комикс про робота и динозавра. Они дерутся на Таймс-сквер. Там такие рисунки — бах! бабах! — и небоскребы падают. Тебе понравится. И пиццу закажу. С ананасами. Ты любишь ананасы? Нет, не говори, я сам угадаю. Все любят ананасы. У тебя лицо человека, который любит ананасы. Всё, я ушёл. Он прижал палец к губам в последний раз и, пританцовывая, исчез за дверью. Я слышал, как он споткнулся обо что-то, выругался сквозь смех и побежал дальше. Я смотрел на тебя и чувствовал, как внутри что-то сжимается — туго, почти до боли. Он дал тебе то, чего я не мог. Легкость. Ощущение, что мир — это не только кровь и бой. Он дал тебе нормальность. А я? Я давал тебе только напряжение. — Он невыносимый. — Да, — твоя улыбка стала чуть шире. — У тебя замечательная семья. Я еще секунду смотрел туда, где он только что был, и выдохнул, отгоняя это из головы. Руки сами нашли привычное положение, без лишних движений разложили инструменты так, как надо было с самого начала. Все остальное постепенно ушло на задний план. Ты дернулась, когда игла вошла под кожу, и с твоих губ сорвался сдавленный звук. Я видел, как побелела закушенная кожа вокруг зубов, по щеке скатилась слеза. Руки дрогнули. Я заставил их замереть, но тело уже не подчинялось. Оно жило своей жизнью. Я стиснул зубы с такой силой, что челюсть заныла, а в висках застучало. Это было неправильно. Просто чудовищно. Ты плакала от боли, а моё тело реагировало так, будто услышало не крик страдания, а нечто совсем иное. Я ненавидел себя за это с той же яростью, с какой ненавидел Вика, когда он прижимал нож к твоему горлу. Ненавидел свое тело, которое предавало меня каждый раз, когда ты была рядом. Ненавидел мысли, которые лезли в голову. Второй прокол. Я старался сосредоточиться на чем угодно. На схемах Донни — на днях он показывал мне новую систему фильтрации воды, и там было что-то про давление в трубах и обратный клапан. На графиках патрулей — южный сектор надо проверить завтра, там в прошлый раз были следы Футов. На последовательности ударов — левой, правой, апперкот, уклон, разворот, катана снизу вверх. Не помогало. Ничего не помогало. Третий стежок. Четвертый. Нить стягивала края раны и я работал, не поднимая глаз. Я боялся, что не смогу продолжать. Или наоборот продолжу, но уже не смогу контролировать то, что происходит со мной. Я чувствовал твое тепло даже через перчатки — оно просачивалось сквозь тонкий латекс, поднималось по моим пальцам, по запястьям, добиралось до груди и оседало там горячим комом. Твой запах обволакивал меня, проникал в легкие, смешивался с кровью и спиртом, и от этой смеси кружилась голова. Каждый раз, когда ты вздрагивала, по телу снова прокатывала резкая волна напряжения. Я считал стежки, чтобы отвлечься. Раз — и меня снова бросает в жар, от которого сбивается дыхание. Два — и внутри все сжимается сильнее, чем должно. Три — и я уже не понимаю, что делать с этой потребностью, которая не имеет ничего общего с медициной. Ты просто животное. Нет, хуже. Животное хотя бы не понимает, что оно животное. Пятый стежок. Игла вошла глубже — здесь рана была особенно рваной, и мне пришлось надавить сильнее, чтобы пройти через уплотнившуюся от воспаления ткань. Длинный, мучительный звук, который ты уже не смогла подавить, разорвал тишину гостиной. Я поднял глаза и увидел твое лицо: бледное до синевы, залитое слезами — они текли сплошным потоком, — с закушенной до крови губой. Тело брало реванш за все годы воздержания. Она стонет от боли, идиот. От боли. А ты уже на грани. Еще немного — и ты кончишь прямо тут, в штаны, как подросток, который никогда не прикасался к женщине. Шестой. Седьмой. Восьмой. Я представлял, как касаюсь тебя без перчаток, как твое дыхание учащается не от страха, как ты стонешь — но теперь этот стон звучит иначе. Для меня. Из-за меня. Девятый стежок. Я здесь, чтобы помочь тебе. Зашить рану, которую ты получила из-за меня. Сделать хоть что-то правильно. Десятый. Последний. Я начал накладывать повязку. Быстро, почти грубо, виток за витком. Пластырь. — Готово, — выдавил я, отстраняясь. Ты посмотрела на повязку — аккуратную, насколько это было возможно с моими дрожащими руками, — потом на меня. В твоих глазах еще стояли слезы. Мокрые дорожки на бледных щеках, припухшие веки, красные от сдерживаемых рыданий. Я поднялся на автомате — быстрее, чем следовало, — чемоданчик качнулся на столике, и я придержал его левой рукой, а правой уже захлопывал замки. Два щелчка, и готово. Можно было оставить — Донни все равно будет перебирать инструменты, он всегда перебирал их после каждого использования, даже если просто доставал пинцет. — Чай, — сказал я. — Донни обещал. Пойду проверю как он. Вранье. Мой брат не нуждался в проверке — если он сказал, что принесет чай, он принесет чай, даже если для этого придется разобрать пол-кухни и собрать заново. Но мне нужно было выйти. Прямо сейчас. Ты кивнула. Отвернулась к торшеру — дала мне уйти, не провожая взглядом, и я был благодарен за это больше, чем за всё, что ты сделала сегодня.

***

Коридор встретил меня тишиной и холодом. Здесь, в отдалении от гостиной, лампы горели вполнакала — Донни вечно экспериментировал с энергопотреблением, и в это время суток система автоматически приглушала свет в неиспользуемых секциях. Я завернул туда, где коридор расширялся в небольшой закуток, — и остановился. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Пластрон давил снизу, врезался жестким краем в низ живота, и от этого давления становилось только хуже — как будто кость, которая должна была защищать, превратилась в тиски. Я чувствовал каждый удар сердца там, где жар пульсировал в такт крови, требуя выхода, которого я не мог дать. Ванная была почти сразу за углом. Дверь, закрывалась плотно. Вода из крана на полном напоре — достаточно громко, чтобы перекрыть любые звуки. Я мог бы дойти до нее с закрытыми глазами. Просто чтобы сбросить это давление, чтобы перестать чувствовать этот жар. Никто бы не узнал. Просто задержался. Просто чайник никак не закипает. Никто бы не узнал. Кроме меня. Я бы знал, что закрыл дверь и сделал это — думая о тебе, представляя тебя, используя тебя. Я бы знал, что твой образ, твое лицо, твой голос, твой стон — все это было со мной там, за шумом воды. И когда я вернулся бы обратно — спокойный и опустошенный, — я бы не смог посмотреть тебе в глаза. Не смог бы сесть рядом. Не смог бы ответить на простой вопрос, который ты, возможно, задала бы: где ты был так долго? Ты бы заметила, что между нами появилось что-то, чего не было раньше, — невидимое, но плотное. И рано или поздно ты бы поняла. Я представил это с той мучительной детальностью, от которой потом будет тошно. Щеколда входит в паз с тихим металлическим щелчком. Темнота пахнет ржавчиной и мылом, и в этой темноте я прислоняюсь лбом к холодной стали двери. Пластрон упирается в грудь — жесткая костяная клетка, из которой нет выхода, а внутри этой клетки — тяжесть, которая копилась весь вечер и теперь пульсирует в такт сердцу, требуя разрядки с той же настойчивостью, с какой голод требует пищи, с какой легкие требуют воздуха. Я больше не пытаюсь контролировать тело. Я даю ему то, чего оно хочет. Рука скользит вниз и каждое прикосновение отдается дрожью в позвоночнике. Одно движение — и я уже знаю, что пропал, потому что перед глазами — ты. Ты сидишь на диване. Твоя куртка снята и отброшена на пол. Под ней — тонкая майка, которая ничего не скрывает. Я вижу твои ключицы — острые, выступающие под бледной кожей, — и веду по ним пальцами. Ты вздрагиваешь от этого прикосновения и моё имя срывается с твоих губ — так, как ты никогда его не произносила, но как я хотел бы услышать хотя бы раз перед смертью. Моя рука скользит по твоей груди — я чувствую, как она поднимается и опускается под моей ладонью. По твоему животу — мышцы напрягаются под кожей, и ты выгибаешься навстречу, не осознавая этого. По твоим бедрам — теплым, мягким, таким непохожим на все, к чему я привык. Ты не отстраняешься, смотришь с желанием. Ты позволяешь мне всё. Ты хочешь, чтобы я продолжал. В моей голове я уже не в ванной. Я там, в гостиной, на диване, прямо над тобой. Твои растрепанные волосы разметались по подушке, бледное лицо раскраснелось, губа все еще припухшая, но теперь ты закусываешь ее не от боли. Твои руки тянутся ко мне, чтобы притянуть ближе. Они скользят по панцирю, по плечам, шее, и я чувствую твои требовательные пальцы на своей коже. Ты хочешь меня. Ты хочешь меня так же, как я хочу тебя, — и от этой мысли всё внутри переворачивается, потому что я никогда не позволял себе даже представить, что кто-то может хотеть меня. Не бояться. Не терпеть. Не убегать. Хотеть. Я наклоняюсь ниже, губами касаясь твоей шеи — там, где Вик оставил только отвращение. Я стираю этот след. Я заменяю его собой и наконец делаю то, чего хотел с первой встречи. Твои бедра подаются навстречу. Голос срывается в мольбе. Я двигаю рукой быстрее. Темнота ванной сливается с темнотой моих закрытых глаз. Вода шумит, заглушая все. Я почти чувствую тебя. Твое тепло под моим телом. Твои пальцы на моей шее. Бедра, прижимающиеся к моим. Я почти слышу, как ты стонешь и этот стон, украденный у тебя без спроса, становится все громче. Я кончаю — быстро, сдавленно, уткнувшись лбом в холодную сталь. Жар выплескивается наружу, и на несколько секунд наступает облегчение. А потом приходит стыд. Через несколько секунд, когда дыхание выравнивается, когда вода продолжает шуметь, когда я открываю глаза и вижу перед собой ржавую дверь ванной, он накатывает удушливой волной, гораздо более сильной, чем все, что было до этого. Потому что я сделал это. Я кончил, представляя, как ты стонешь подо мной. Кончил, думая о том, как ты хочешь меня, — хотя ты никогда не говорила этого и, возможно, никогда не хотела. Хотя ты сидела в тридцати шагах отсюда, с моими швами на плече, и верила, что я пошел за чаем. Реальность возвращалась рывками, как будто я выныривал из глубокой воды. Ванная осталась там, в фантазии, но стыд уже был здесь — настоящий, липкий, горячий. Потому что какая разница, сделал я это телом или только в голове? Я прожил каждую секунду. Костяшки врезались в бетон, кровь выступила на среднем пальце и потекла по зеленой коже, капая на пол. Я смотрел на нее и думал: это всё, что ты получишь от меня. Кровь. Боль. И то, что я сделал в темноте. Я столько лет строил из себя воина. Уверял себя, что я другой. Что дисциплина и протоколы сделали из меня нечто большее, чем тело. И вот теперь оно доказало, что я ничем не отличался от тех, кого убивал на патрулях. Разница была только в том, что они хотя бы не притворялись кем-то другим. Я представил, как вернусь в гостиную и ты будешь смотреть на меня, не зная, что мутант, которому ты доверилась, использовал твое доверие как топливо для своей животной потребности. Мимо плыли стены — серый бетон, пятна плесени, граффити Майки, которые он рисовал в прошлом месяце и которыми так гордился. Дракон с пятью головами — кажется, он должен был изрыгать пламя, но больше походил на разноцветную курицу. Черепаха в боевой стойке — слишком мускулистая, чтобы быть мной. Пицца с ананасами, парящая над горизонтом Нью-Йорка. Я проходил мимо этих рисунков и никогда не останавливался. Сейчас я замедлил шаг. Они были доказательством того, что есть что-то, кроме тьмы в моей голове. Жизнь, которая продолжается, даже когда мне кажется, что я разрушил все.

***

Кухня располагалась в конце коридора, за тренировочным залом, и занимала бывшую насосную — помещение с высоким потолком и вечно гудящими трубами. Из-за двери доносились голоса. Майки что-то быстро рассказывал, проглатывая окончания и перескакивая с темы на тему. Слов было не разобрать, но интонация была та самая, которую я знал с детства: счастлив. Донни стоял у плиты, и переливал кипяток в заварочный чайник — движения точные, выверенные, как все, что он делал. Майки сидел на столешнице, болтая ногами, с банкой меда в руках и комиксом на коленях. Они оба обернулись, когда я вошел. Донни посмотрел на меня — коротко, но достаточно, чтобы понять все, что ему было нужно, — и вернулся к чайнику. Майки открыл рот и начал говорить. — Лео! Ты как раз вовремя! Я тут рассказываю Донни про комикс, который хочу показать твоей де... Ну, нашей гостье, — он запнулся, но выкрутился. — И там такое! Короче, меха-динозавр, да? У него внутри сидит пилот, как в самолете, только в динозавре, и он дерется с роботом, который размером с небоскреб, и они ломают Таймс-сквер, а там люди бегут и орут, но это нормально, потому что в комиксах всегда кто-то орет, иначе было бы скучно, правда? И еще там есть момент, где динозавр хватает робота за голову и отрывает ее, но это не страшно, потому что робот неживой, хотя, если подумать, он мог быть живым, как в том фильме, который мы смотрели в прошлом году, где роботы притворялись людьми, и один из них играл на пианино, помнишь? Но там было грустно. А этот комикс не грустный, он веселый, там все время что-то взрывается… Он говорил и говорил. Слова сыпались, как горох из дырявого мешка, — быстро, бессвязно, весело. Донни что-то ответил ему — коротко, сухо, — и Майки засмеялся, запрокинув голову. Я смотрел на них и не слышал ни слова. Майки замолчал. Кажется, он что-то спросил — я понял это по тому, как его голос задрался вверх на последнем слове, — и теперь ждал ответа. Донни обернулся от плиты и посмотрел на меня. Ждал тоже. Я стоял и молчал. Я не знал, что они спросили. Я не знал, как долго я здесь стою. Я не знал ничего. И я все еще хотел тебя так, что это причиняло боль.

***

Ты допила чай и поставила кружку на столик. Я смотрел на эту кружку и думал о том, что через минуту ты уйдешь. Через минуту эта кружка останется здесь, на столике, рядом с отверткой Донни и комиксом Майки, а тебя здесь не будет. И больше не будет никогда. — Мне пора. Все фразы, которые я репетировал в голове последние полчаса, застряли где-то между сердцем и языком, и я просто стоял и молчал. Как всегда, когда это было важно. Я видел, как ты морщишься — боль еще давала о себе знать, несмотря на обезболивающее. Плед, который Майки заботливо накинул на твои колени час назад, соскользнул на пол. Ты наклонилась, чтобы поднять его, но я опередил тебя. — Я провожу. Мы вышли в коридор, и ты оказалась впереди. Я смотрел на твою спину, на то, как ты идешь — уже почти не хромая, увереннее, чем когда мы шли сюда. Тогда ты спотыкалась через шаг и вздрагивала от каждой тени. Сейчас казалось ты ходила здесь сто раз. Люк. Металлическая лестница. Я поднялся первым, отодвинул засов, толкнул крышку. В лицо ударил холодный воздух — после подземной духоты он казался почти ледяным. Ты оперлась на мою ладонь, поднялась, отряхнулась. Сделала шаг от люка, но не ушла. Остановилась и взяла меня за руку. Я опустил взгляд. Твоя рука — бледная, тонкая, с обломанным ногтем. Моя — зеленая, в шрамах. Я смотрел на них и не мог понять, как они вообще оказались рядом. Этого не должно было случиться ни при каких раскладах, ни в одной из вселенных. — То, что произошло на крыше — не твоя вина. Пальцы выскользнули, и моя ладонь сразу стала холодной. Словно ты забрала все тепло с собой. Ты развернулась и пошла по переулку, а я стоял и смотрел, как ты становишься все меньше, как твои шаги смешиваются с шумом проспекта, как ночь проглатывает твой силуэт.

***

Я не думал о том, куда иду, пока не остановился перед дверью Рафа. Свет от единственной лампы под потолком ложился на дерево теплой полосой, рассекал дверь пополам, оставляя верхнюю часть в тени, и я смотрел на эту полосу и думал о том, что за ней, всего в нескольких сантиметрах, сидит мой брат, с которым мы делили одну комнату в детстве, одни поражения и одну на всех победу, а теперь между нами легла трещина, которая пошла по старой, давно засохшей штукатурке и теперь расширялась. Костяшки почти коснулись дерева. Я смотрел на собственную ладонь, зависшую в воздухе, и пытался понять, почему не могу заставить ее сократить это расстояние. Я развернулся, не постучав, и пошёл к своей комнате. Дверь открылась без скрипа, закрылась без стука, и я остался в темноте, в которой пахло оружейным маслом и старой тканью. Я стянул маску через голову и положил на подушку рядом с собой. И теперь, сидя на койке, я понимал: теперь все зависело только от меня, и мне не на кого было переложить ответственность за то, что случится дальше.