Глава 8

Вечер выдался шумным и веселым. Ынхи сидела в небольшом кафе недалеко от университета в компании сокурсников. Они отмечали удачную сдачу очередного модуля, и разговор, как всегда у кулинаров, быстро свернул на рецепты. — Ынхи, а ты правда работаешь личным поваром? — спросила Чжиын, ее подруга по группе, жуя рисовый пирожок. — У кого? — У одного бизнесмена, — уклончиво ответила Ынхи. — Платит хорошо. Но он странный. — Чем странный? — Не любит, когда на него смотрят. Я прихожу, когда его нет, и ухожу до его прихода. — А готовить что просит? — спросил Минхо, высокий парень с вечно испачканными мукой руками. — Что-то сложное? — Обычно да, — Ынхи пожала плечами. — Стейки, рыбу, сложные соусы. Но иногда просит что-то простое — рис с овощами, супы. Говорят, он перфекционист, но на самом деле... мне кажется, он просто одинокий. — Одинокий миллиардер? — фыркнула Чжиын. — Да у него таких, как мы, в штате сотни. — Не в этом дело, — задумчиво сказала Ынхи. — У него в квартире ничего личного нет. Ни фотографий, ни безделушек. Только одна картина на стене и... ну, теперь еще мое растение на подоконнике. — Ты принесла растение в дом босса? — Минхо округлил глаза. — Ты смелая. — Или безбашенная, — поправила Чжиын. — А он что? — Оставил, — улыбнулась Ынхи. — Сказал, что можно. Она не стала рассказывать про воздушные шары и стикеры. Это было слишком личное, слишком ее. Время летело незаметно. Они заказали еще чая, потом еще, обсуждали профессоров, жаловались на нагрузку, делились планами. Ынхи поймала себя на том, что впервые за долгое время чувствует себя просто студенткой, а не вечно спешащей девушкой с двумя работами. Когда она наконец взглянула на часы, сердце ухнуло в пятки. — Ой, мамочки! — вскочила она. — Я опаздываю! — Куда? — удивилась Чжиын. — Уже почти девять! — На работу! — Ынхи хватала сумку, роняя на пол салфетки. — Мне же еще убираться сегодня! Она вылетела из кафе, даже не попрощавшись нормально. Метро, бегом по эскалаторам, снова бегом — время поджимало. В лифте она пыталась отдышаться и поправить растрепавшиеся волосы. Сегодня на ней было легкое платье нежно-голубого цвета с открытыми плечами — она не планировала встречать босса, просто хотела выглядеть хорошо для подруг. --- В пентхаус она влетела запыхавшаяся, красная, и первым делом бросилась на кухню. Ужин был почти готов — она продумала меню заранее, оставалось только дожарить рыбу и собрать салат. Но когда она зашла на кухню, то увидела записку от Соён. Нет, не меню. Другое. «Сегодня уборщица заболела. Придется вам сделать уборку в гостиной и прихожей. Инвентарь в подсобке. Спасибо». Ынхи простонала в голос. — Уборка? Серьезно? Я повар, а не уборщица! Но спорить было не с кем. Соён уже давно разослала сообщения и ушла домой. Ынхи вздохнула, быстро доделала ужин, поставила его в теплое место и пошла искать швабру и ведро. Она ненавидела уборку. Нет, она любила чистоту, но сам процесс... Особенно когда надо все делать быстро и тихо, чтобы случайно не столкнуться с хозяином. Она включила музыку в наушниках — любимый плейлист для уборки, чтобы было веселее — и принялась драить гостиную. --- Чон Чонгук вернулся домой в половине одиннадцатого. Вечер был отвратительным. Встреча с партнерами затянулась, Намджун сегодня был сам не свой — молчаливый, рассеянный, а Хосок опять лез с дурацкими шутками. Единственное, чего он хотел — принять душ, выпить виски и лечь спать. Он открыл дверь своим ключом, вошел в прихожую и замер. В гостиной горел свет. И оттуда доносилась музыка — приглушенно, но отчетливо. Какая-то попса, которую он терпеть не мог. Чонгук нахмурился. Уборщица? Но она должна была закончить еще два часа назад. И потом, уборщица никогда не включала музыку. Он тихо, почти бесшумно двинулся вперед, выглянул из-за угла. В гостиной, спиной к нему, танцевала девушка. Длинные темные волосы разметались по плечам, голубое платье с открытыми плечами колыхалось в такт музыке, которую слышала только она. Вор. Или сумасшедшая. Чонгук не стал ждать. Он бесшумно подошел ближе, схватил ее за запястье и резко развернул к себе, другой рукой прижимая к стене. — Ты кто такая? — прорычал он. Девушка вскрикнула. Наушник выпал из уха, повис на шее. Глаза — огромные, карие, полные ужаса — распахнулись, глядя на него. — Отпустите! — закричала она, пытаясь вырваться. — Пожалуйста! — Я спрашиваю, кто ты, — Чонгук сжал запястье сильнее, другой рукой фиксируя ее плечо. Она была маленькой, теплой и отчаянно дрожала. — Как ты сюда попала? — Я повар! — выкрикнула она, и в голосе ее слышались слезы. — Кан Ынхи! Я повар, у меня есть ключ, уборщица заболела, меня попросили... пожалуйста, отпустите, мне больно... Чонгук всмотрелся в ее лицо. Заплаканные глаза, пухлые губы дрожат, щеки пылают. Длинные темные волосы растрепались. Грудь под тонкой тканью платья вздымается от частого дыхания. Кан Ынхи. Его повар. Та самая, что оставляет стикеры. Принесла растение. Печет печенье, которое он выбросил. Привязала записки к воздушным шарам. — Черт, — выдохнул он, ослабляя хватку, но не отпуская полностью. — Ты? — Да, — всхлипнула она. — Я же сказала. Отпустите, пожалуйста. Он смотрел на нее. Молодую. Испуганную. Совсем не похожую на ту пожилую женщину, которую он представлял. — Ты должна была уйти до моего прихода, — сказал он. Голос все еще холодный, но уже не рычащий. — Я знаю, — слезы текли по ее щекам. — Я в наушниках была, не слышала, как вы вошли. Простите. Я сейчас уйду. Только отпустите. Он разжал пальцы. Ынхи отшатнулась, потирая запястье, на котором уже проступали красные следы. Она смотрела на него снизу вверх, и в глазах ее все еще плескался страх. — Уходи, — сказал он коротко. Она кивнула, развернулась и почти побежала к выходу, хватая на ходу сумку. Дверь хлопнула. Чонгук остался один. Он стоял посреди гостиной, слыша, как затихают шаги в коридоре, и чувствовал, как в груди разгорается странное, незнакомое чувство. Вина? Он никогда не чувствовал вины. Но сейчас, вспоминая ее заплаканные глаза, красные следы на запястье, дрожащие губы... он чувствовал. — Черт, — выдохнул он. Он прошел на кухню, сел за стол. Ужин стоял на месте. Рыба, салат, оливки в вазочке. И записка — привязанная к воздушному шарику, который все еще парил под потолком. «Простите за сегодня. Рыба с кунжутом, как обещала. Кан Ынхи». Он смотрел на шарик, на ровный круглый почерк, и вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя таким... живым. Кан Ынхи. Двадцать один год. Студентка. С большими глазами и пухлыми губками. Которая краснеет так отчаянно, что у него внутри все переворачивается. — Идиот, — сказал он себе. — Она просто повар. Но где-то в глубине души он знал, что это не так. --- Ынхи влетела в квартиру, хлопнула дверью и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Сора оторвалась от планшета. — Ты чего? За тобой гнались? — Хуже, — выдохнула Ынхи, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза. — Я его видела. — Кого? — не поняла Сора. — Босса? Ынхи кивнула, показывая запястье. Там уже проступил синяк. — Это он тебя так? — Сора вскочила. — Что случилось? — Он принял меня за воровку, — всхлипнула Ынхи. — Схватил, прижал к стене... я так испугалась, Сора. Думала, убьет. — Ох, малышка, — Сора подбежала, обняла ее. — Идем, сядем. Рассказывай. Они устроились на диване. Ынхи рассказала все — про уборку, как схватил ее, как она плакала. — Он отпустил, когда узнал, кто я, — закончила она. — Сказал уходить. Я ушла. Сора слушала, гладя ее по голове. — Сволочь, — сказала она тихо. — Но, знаешь... он же не знал. Для него ты была чужой в его доме. Любой бы так среагировал. — Знаю, — Ынхи вытерла слезы. — Но все равно страшно было.  Ынхи посмотрела в окно на небоскребы Каннама и вздохнула. — Завтра узнаем, уволил он меня или нет. --- Утром Чонгук пришел на кухню и первым делом посмотрел на подоконник. Растение стояло на месте. Шары висели. Ужин был съеден. Чонгук  взял ручку и написал внизу, на новом стикере: «Я погорячился. Прости. Чон Чонгук». Он оставил стикер на столе и ушел на работу, чувствуя себя странно. Впервые за долгое время он извинился перед кем-то. И это было... правильно.