История из найденной книги

«Слова были не началом. Началом было чувство — и тот, кто его узнал.» В один необычный день, когда плед был особенно уютным, а кружка какао держалась в лапах сама, Мокко-Тапик заметил, что булочки в Лавке стали исчезать. Не все, конечно. Только самые тёплые. Только те, что лежали ближе всего к окошку, где светло и где на подоконнике каждое утро пекутся солнечные полосы. Сначала он подумал: — Может, я съел? Но Мокко-Тапик никогда не забывал, сколько булочек съел. Для этого у него был Свиток Вкусных Подсчётов, который он хранил в правом тапке. В левом тапке хранились важные крошки, но только те, которые не липли. Он достал свиток, развернул его, поправил очки без стёкол и строго прочитал: — Булочек было восемь. Съел две. Остаться должно шесть. А лежит… четыре. Он нахмурил брови. Брови у него были мохнатые, поэтому, когда он хмурился, он становился похож на булочку с изюмом, решившую заняться расследованием. — Это подозрительно, — сказал он Шустрику. Шустрик спал в корзине, свернувшись спиралью. Он приоткрыл один глаз и медленно уронил его обратно. Это значило: «Я участвую, но только умозрительно». Мокко-Тапик достал лупу из засахаренного стекла и принялся исследовать место происшествия. Он заглянул под тарелку. Понюхал салфетку. Спросил у чайника, не видел ли тот чего-нибудь подозрительного. Чайник обиженно засвистел, потому что ничего подозрительного он не видел, а вот недолив какао в кружку — видел. И тогда Мокко-Тапик заметил крошки. Не обычные. Тёплые. Крошки вообще-то должны остывать, как всё в этом мире. Даже самые смелые. Даже те, что падают прямо из булочки с корицей. Но эти крошки лежали на полу и светились так, будто их только что уронили лапы, наполненные теплом. Мокко-Тапик коснулся одной крошки. Она рассыпалась в звёздную пыль и прошептала: — Не сердись. Это для радости. Мокко-Тапик замер. Булочная, полная запаха теста, корицы и кота, вдруг стала немного волшебной. Не тем волшебством, которое летает, сверкает и требует аплодисментов, а тем, которое появляется, когда кто-то заботится — тихо, без объявлений. Он пошёл по следу. Каждая крошка пела едва слышно: Крошка тепла, не для еды, а чтобы душа сказала: «Ты…» Но дальше песенка не допевалась. Мокко-Тапик остановился. — «Ты» — что? — спросил он у пола. Пол промолчал. Полы вообще редко объясняют смысл песен, даже если скрипят в такт. След вёл к крыльцу. А на крыльце сидело нечто круглое. Очень знакомое. Очень булочное. Это был Пончик Секретности. Его давно никто не видел. Говорили, он живёт где-то между ящиком с корицей, туманом утренней неги и тем местом, куда закатываются ложечки. Пончик был покрыт глазурью, на которой мерцали маленькие снежинки. На вид он был важный, но добрый. — Привет, — сказал Мокко-Тапик. — Это ты уносишь булочки? — Не булочки, — поправил Пончик. — Тёплые крошки. — Но булочек стало меньше. — Потому что каждая тёплая крошка берёт с собой кусочек булочки. Иначе она не сможет дойти. Мокко-Тапик сел рядом. — Дойти куда? Пончик посмотрел за окно. За окном шёл маленький снег, хотя на календаре была среда, а средам обычно не положено решать погоду самостоятельно. — К тем, кто грустит за окном, — сказал Пончик. — К тем, кто думает, что их никто не ждёт. К тем, кто забыл, как пахнет дом. Мокко-Тапик помолчал. Потом посмотрел на Лавку, на свои булочки, на след из светящихся крошек. — А я и не подумал, что крошка может быть письмом. Пончик кивнул. — Иногда одна крошка говорит больше, чем целый пирог. Если она тёплая. — А что она говорит? Пончик улыбнулся. — То самое, что песенка не допевает. И он запел тихо-тихо: Крошка тепла, не для еды, а чтобы душа сказала: «Ты… ты важен. Ты нужен. Ты не один.» Мокко-Тапик почувствовал, как внутри у него стало мягко. Не сладко, как после варенья. А именно мягко — как бывает, когда тебя укрывают пледом, не спрашивая, заслужил ли ты плед. — Хочешь зайти? — спросил он. — Не могу, — сказал Пончик. — Мне надо в путь. Но можно я оставлю кое-что тебе? — Конечно. Пончик достал из складки глазури маленький свёрток. Внутри лежала крошка в форме сердца. Она пахла клубникой, тихой печалью и чем-то таким родным, что Мокко-Тапик сразу перестал задавать вопросы. — Это от одной Души, которая скучает, — сказал Пончик. — Она сказала: ты поймёшь. Мокко-Тапик понял. Он прижал крошку к груди. И крошка согрела его так, будто в Лавке стало на одно сердце больше.