Глава 12. «Деревня будет помнить».

      Как оказалось, до этого дома идти всего тысячу двести девяносто три шага. Каз и сам не ведал, на что ему это знание, но он со всей ясностью рассудка понимал: когда-нибудь он снова пройдёт этот путь, но уже с совсем другим намерением. Когда-нибудь, однажды. Просто ощутив, что пора, пришло время, и тень, в которой он таился непростительно-долго, закуёт в медовое светило.       Мазки рассветного зарева растворились в мощи утренней бирюзы, опутавшей небо, скидывающего с себя звёздный кашемир ушедшей ночи. Луна ушла, скрылась за штрихом горизонта, и на смену ему явилось зёрнышко солнца, распустившего свои жалящие кудри по округе. Пробудилась саутерфлитовская живность, и несколько цветастых бабочек испуганно разлетелись по сторонам прежде, чем трость Каза Бреккера успела бы превратить их в месиво. Хозяин клюки же не обратил на это никакого внимания, идя по полузнакомой дороге и морщась, когда нарисовались очертания домишки.       И всё равно, что с самого начала он к нему и шёл: реакции другой быть не могло.       Открылась дверь, и оттуда неспешным шагом вышла черноволосая немолодая женщина, выносившая постельное бельё на сушку. Носившая орнаментированную ткань из дорогого бордового шёлка, она выглядела чужеродно в деревне, где женщины привыкли работать с землёй и возвращаться в дом с почерневшими от почвы руками.       «И перед кем красуется?» — подумал Каз без особого интереса.       Неужто решила привлечь внимание очередного, четвёртого по счёту мужчины, чтобы и его позднее оставить либо ни с чем, либо с оравой не нужных ей самой детей?       Каз хмыкнул, шагнув во двор беспардонно, без приглашений. Несмотря на дробь, что воспроизводила его трость, нарушая умиротворённую тишь утра, она его не слышала, не поворачивалась. Можно предположить, что его игнорировали, но в эту версию Каз слабо верил.       — Рад, что тебя не пришлось вытаскивать из этой норы, — нарочито флегматично заговорил он, по-бандитски подойдя к хозяйке дома со спины.       Адалин мелко дрогнула, не то не ожидая увидеть подле себя кого-то ещё, не то не ожидая услышать именно скрежет человека, который ещё вчера чуть было не задушил её.       Она повернула к нему голову, и несмотря на то, что прежде за ним были две безуспешные попытки прикончить её, — и одна такая же безуспешная попытка сломать ей руку — смотрела на него Адалин как на надоедливую мошку. Малахитовые глаза, вперившись в его, чёрные, слишком тёмные сравнительно с отцовскими, сверкнули с неприкрытой враждебностью, и ярко-розовый рот практически капризно скривился.       — А ты чего явился? — небрежно огрызнулась она.       — Чего? — с холодной издёвкой хохотнул Каз, на секунду подумавший о том, чтобы отвесить ей шутливый поклон. — Пришёл попрощаться.       — Ты на такую сентиментальщину не способен, Грязные Руки, — процедила Адалин, и сохранявший безразличное выражение лица Каз изогнул бровь. Слышать своё прозвище из уст женщины, которую в социуме принято звать «матерью» или куда более формальным «родителем», было довольно неожиданным поворотом событий. — Учти: я с ножом, поэтому не советую распускать руки.       — Нож… значит, ты ждала, что я приду? — цыкнул Каз, бросив беглый взгляд по её тонкой шее и разобрав светло-алый оттиск своих пальцев.       — Всегда лучше перестраховаться, да и не смогла бы воздержаться от зрелища, где ты ковыляешь с ножом в печени.       «Так вот, в кого у меня такая кровожадность», — подумал Каз с равнодушием.       Тут же и отмахнулся от этой мысли, побранив себя за неё, заверив, что у него не было ничего общего с этой старухой, кроме осточертевшего, неизменного родства.       — Очень глупо говорить врагу, что у тебя есть оружие, — с липовым осуждением изрёк Каз.       — Ничего подобного, — брякнула Адалин, взмахнув простыней, отчего её чернильные кудри взмыли и откинулись с плеч, и повесила бельё на верёвку. — Тебе стоит намотать на ус, что если перейдёшь границу, то уйдёшь отсюда, потеряв пару литров крови по пути до дома.       — Ах, а говорила, что слышала обо мне почти всё, старая грымза. Я бывал в ситуациях и хуже, чем просто «нож в пузе», — буднично сообщил ей Каз, вспомнив все случаи, когда ему приходилось ковылять до укрытия или дома багровой от крови и обнажённого мяса хлябью. Прекрасные были времена, но с годами он приловчился увиливать от ударов и выбираться из драк живым.       — Ты пришёл похвастаться мне своей плешивой жизнью в грязи Бочки? — лениво осведомилась Адалин.       — Ты опять слишком высоко оцениваешь свою значимость. Я бы не стал ради такого переться в такую рань, — отрезал Каз чуть язвительнее.       — Тогда будь человеком и сгинь. Ты загораживаешь мне солнце, — проворчала раздражённая его присутствием собеседница, потянувшись за смятым, испещрённым кучей складок одеялом.       — Оно всё ещё на месте. Можешь не паниковать.       — Я не паникую. Я не люблю, когда ты стоишь над душой, — ответила вставшая спиной к нему Адалин.       «Именно я?» — безразлично подумалось ему.       Но через секунду Каз нашёл эту мысль вполне логичной. Какие ещё эмоции можно испытывать при человеке, который мог запросто превратить тебя в измельчённый фарш прямо здесь, на сырой земле?       — Вчера ты говорила громче. Тогда, — добавил он с нажимом, чуть щурясь, как по обыкновению делал это с распластавшимся у его ног партнёром, которого поймал бы на лжи, — рассказав, что ты столько лет лгала судам и скинула на моего отца несуществующую вину.       Адалин шелохнулась, точно застигнутая врасплох, тогда как правда слетела с неё ещё вчера. Одеяло чуть было не выпало из её рук, и пусть вечно державшаяся ровно спина не выдавала испуга, коснувшегося её своими невидимыми морозными ладонями, пальцы, вцепившиеся в ткань, действовали против неё.       Набрав в грудь воздуха, Адалин попыталась взять над собой контроль.       — Я поняла, — ломанно усмехнулась она, как если бы заранее водрузила на себя венец победителя в этой затянувшейся игре. — Пришёл отомстить, получается.       — Ты должна знать, что я всегда заставляю заплатить мне долг, — сухо произнёс Каз.       И это правда, как ни глянь. В своё время, будучи ещё щеглом, он прикончил каждого, кто оказался виновен в их с Джорди участи. Работники банка, подставные клерки, игравшие в жену и дочь несуществующего коммерсанта лица, Филипп, Пекка Роллинс — они все, так или иначе, поплатились за свои деяния.       Кирпичик по кирпичику.       Кто-то раньше, а кто-то позже.       Расплата Адалин явилась слишком поздно. Каз дал ей вопиюще много времени.       И, возможно, даст больше.       Просто так, как дань своему изощрённому кредо разбираться с зачинщиком его бед куда страшнее, чем могла бы сделать это Смерть.       — Деревня… — сглотнув ком, сбивчиво проговорила снова повернувшаяся к нему через плечо Адалин, посмотревшая на визави хмуро, с укором. — Она обо всём узнает. Думаешь, избежишь наказания за мою смерть?       Каз едко усмехнулся, исказив края рта в сардонической ухмылке.       — А кто сказал, что я пришёл тебя убить?       И рука его в тотчас с громким хлопком припала к деревянной жерди, стукнувшись в миллиметре от головы вздрогнувшей Адалин.       Объятая в широкую тень незваного гостя старушка испуганно выпучила глаза и мигом повернулась к нему полностью, беспокойно застыв перед нависшей над ней угрозой. Волосы всплеснулись, как разбившийся о камни бессильный прибой. По всей видимости осознав, что она явственно переоценила свои силы рядом с главным головорезом столицы, Адалин и позабыла о ноже, которым минутой ранее так кичилась.       Казу и не верилось.       До этого приезда в Саутерфлит он ни разу с ней не заговаривал, и даже в тот день, впервые увидев её, кричащую у порога и озлобленно тычущую в отца пальцем, поначалу не понял, кто она.       Теперь же ему услужливо предоставлен шанс что заговорить, что ухватить своё, а от второго он сделает только половину.       — Ты знаешь, что я сделал с человеком, который отобрал у меня брата? — вкрадчиво спросил Каз, чувствуя, как знакомо распирало нутро от такого знакомого, практически родного неистовства: на неё, на селян, на Роллинса, на его подручных. — Я убил всех, кто содействовал ему, не глядя на то, кто это: ребёнок, старик, женщина. А его я оставил на самый конец. И знаешь, что я сделал? Я закопал его сына.       Вздрогнувшая Адалин деловито нахмурила брови, всё ещё пребывая в хтонической оторопи.       Ей не обязательно знать, что это враньё, которое столь же выверенно подействовало когда-то и на Пекку. Ей достаточно быть осведомлённой, как он вкушал тот ужас, которым задыхался его враг, как он упивался чужой болью и мимолётно сожалел, что погодя павший познает временное облегчение.       Казу-то такой щедрой привилегии не предоставили.       — На два метра под землю. Слушая его крики и слёзы, пока он не замолчал, — удовлетворённо заключил он, следя за страхом, разверзающимся в недрах её ядовито-зелёных глаз. — И я всё жду дня, когда тебя постигнет похожая участь.       Рука Адалин быстро переместилась, скрывшись в кармане.       Во мгновение ока Каз резко схватил её за тощее запястье и со сноровкой вывернул, вовремя уличив, когда остановиться, дабы не слушать характерный хруст кости.       Прочерк лезвия, которое она держала, заставил зрачки стиснуться в крохотные маковые зёрна, но не более того. Забавно получалось: он привык выворачивать кисти и параллельно крошить черепа всем неугодным, а не церемонно придерживать сжимающую оружие хлипкую длань и бросаться в искажённое испугом лицо скрытыми угрозами.       Можно было ненароком сломать, как ветку.       Каз обещал себе задуматься об этом больше.       — Ну, это будет лишним, — наигранно добродушно изрёк он, медленно вывернув её запястье под тем углом, когда ещё немного, и кость предсказуемо захрустит. — Ты можешь, конечно, ударить меня им, но я обязательно доберусь до дома. Истеку кровью, потеряю пару внутренних органов по дороге, но доберусь и обязательно приду в себя. А знаешь, чем это закончится для тебя? — с блуждающей ухмылкой обратился к ней Каз, не внимая её смехотворным попыткам вырваться из его хватки. — Сюда придёт Инеж. С кинжалом, рядом с которым твой нож покажется зубочисткой. И она докончит то, что не успел начать я.       — Псих! — выпалила взъяренная, трясущаяся в панике Адалин.       Довольный воспроизведённым эффектом, Каз ухмыльнулся чуть шире.       — Как же поздно ты это заметила.       И вдруг дёрнул Адалин на себя, заставив её по-мышиному пискнуть, сжаться, стать совсем крошечной сравнительно с ним, не имевшим ничего общего с тем хилым мальчонком, которого она давным-давно воспроизвела на свет (к своему же несчастью).       Каза пытались прикончить бесконечное количество раз.       Он задыхался в луже своей крови. Он, бескостный и ослеплённый болью в разодранных мышцах, плёлся до убежища, волоча избитое, переломленное тело, больше десятка раз.       Женщина, съёжившаяся под его диким пристальным взором, была первой в не ведавшей конца и края череде тех, кто силился избавить от него этот мир.       — Я даю тебе время, — похолодевшим голосом заговорил Каз, нависая над ней. — Я уезжаю сегодня. Ты тоже уедешь из этой деревни. Пустишься в бега, наивно думая, что убережёшь свою никчёмную шкуру и что я тебя никогда не найду, но в своё время я нашёл в самой охраняемой крепости человека, за которого готов был перегрызть друг другу глотки весь мир. И я найду старую каргу, которая столько лет безнаказанно жила. Но знаешь, что я сделаю перед этим?       Вторая рука Каза стиснула горло Адалин, толкнула женщину вперёд и грубо припечатала затылком к жерди. Только та подумала, что её намеревались задушить, как он отнял ладонь.       — Я пролью свет на правду. Я сделаю так, что суд узнает, что было скрыто в этом деле. Я дам всему Саутерфлиту узнать, какая ты лживая мразь. Я натравлю их всех на тебя, чтобы в один день тебе больше некуда было бежать, чтобы они стояли вокруг с вилами и лопатами, и знаешь, что самое главное? — Каз чуть смежил глаза, впиваясь в этот вселенский, ещё не полностью схвативший её горделивую, упёртую натуру ужас. — Я буду стоять там. Самый первый в этой толпе. И я буду тем, кто нанесёт главный удар.       Встрепенувшись и пару раз дёрнувшись, Адалин вырвалась и отпрянула, содрогаясь в треморе от вынесенного им вердикта.       Её бледные пальцы задрожали, и лицо неумолимо схвачено в силки незыблемой тревоги и гнева, что он позволял себе такую несусветную фамильярность.       — Конченый! — судорожно вырвалось из неё.       — Возможно, — вполне умиротворённо согласился Каз.       — Ты сгниёшь в тюрьме… — остервенело прошипела Адалин, отойдя от него на один дёрганный шаг и отрешённо покачав головой. — Ты сдохнешь там, Бреккер…       — Не раньше, чем ты превратишься в корм для червей, — установил он, хмыкнув.       — Сукин сын!       Каз усмехнулся на её примечательное замечание.       — Очень рад, что ты признала это, — чуть ли не с ангельским дружелюбием съязвил он.       Всё ещё огорошенная его обещаниями о неминуемом линчевании, Адалин судорожно попятилась назад. Рот её то раскрывался, то закрывался, и с губ срывался лишь сдавленный хрип, не походивший ни на одно существующее слово. Так и не сумев ничего произнести, старушка ретировалась и пулей устремилась в дом, и Каз так и стоял, с безразличием следя за закрывающейся дверью.       Он хмыкнул, и не надеявшийся от неё на большее.       «Будем считать, что это мой прощальный, сыновний подарок», — обозначил Каз предельно ясно.       Он прошмыгнул взглядом по округе, безучастно оглядывая двор Адалин. Никаких колоритов, кроме болотисто-зелёных трав и холодно-коричневых стен дома, что делало окрестности неживыми. Ни одного цветка, который даровал бы этому двору красок.       Территория фермы Ритвельдов тоже не столь щедра на цвета, если не считать нескольких расцветших крокусов и однотонных глиняных кувшинок, посаженных на копья забора. Инородный счастью и простодушию тех, кого давно забрали земля и море, Каз не утруждал себя попытками развеять принесённую из Кеттердама серость. Но ведь была Инеж, света которой хватило бы на них двоих. Была Инеж, которую можно приводить сюда почаще и позволить ей скрасить безликость его дома.       Каз повернул голову, в тотчас приметив следившие за ним ярко-голубые глаза. Обладатель их, только поняв, что его застали, поспешил спрятаться за домом.       Зрелище отчасти глумливо-забавное. Отчасти.       Другой частью своего существа Казу совсем-совсем не смешно, но ноги всё же повели его за дом, пока разум настойчиво восклицал, что один гештальт таки оставался открыт.       — Кхм, — нарочито степенно кашлянул он, наконец узрев следившего за ним юнца.       И Фабиан, завидев его рядом с собой, сразу встрепенулся и словно пребывал в раздумьях: остаться ли или сбежать, пока ещё было, на чём вообще можно бежать?       Каз исторг тихий вздох, подойдя чуть ближе.       Он был — отчасти — готов к встрече с Адалин. Он был готов к тому, что таинственная история, о которой ему довелось позабыть за столько лет, исступлённо сорвёт с себя все замки и выплывет наружу. Он был готов к тому, что в один день придётся взять в свои изуверские ручища прерогативу вершить судьбу женщины, которую при другом раскладе событий не унизительно было бы прозвать матерью.       К этому — к нему — Каз не был готов.       Впрочем, он ко многому был не готов в этой жизни, но все дилеммы привык встречать с одинаково невозмутимым лицом и по-сановитому ровной осанкой.       — Подслушивал чужие разговоры? — без намёка на укоризну спросил Каз.       Фабиан поспешил покачать головой, отметая любую догадку, что он намеренно навострил уши.       — Я просто не глухой, — попытался убедить его подросток. — Я почти ничего услышал, правда. Вы всё равно стояли далеко, там едва можно было что-то уловить.       Не спеша ответить на его оторопелые причитания, Каз повернулся вполоборота и посмотрел на то место, где он ещё недавно озвучивал Адалин свои условия.       После — снова на Фабиана.              — Ты всегда жил с ней? — решил Каз начать разговор на свой манер, больше напоминающий допрос.       Фабиан помешкал, потупив взгляд, как если бы глубоко размышлял над каждым словом. Кончики вороных волос слабо дёрнулись в такт чуть опустившейся голове.       — Всю жизнь, — подтвердил он неохотно.       — И каково это? — вновь спросил Каз.       Фабиан дёрнул плечом, как бы говоря: «ну такое».       — С ней сложно, — кисло сознался младший. — Она ворчливая.       — Ты бы мог уйти от неё, — буднично подметил Каз, как будто говоря о чём-то примитивном. — Жить своей жизнью, перестать терпеть её ворчание.       — А куда мне идти? Мне всего пятнадцать, — напомнил Фабиан, настороженно вглядываясь в глаза собеседника, что на рассвете казались не чёрными вовсе, а светло-карие.       — Всего пятнадцать… — пробормотал Каз себе под нос, смерив подростка оценивающим взором и вспомнив, каким он сам был в пятнадцать. — В твоём возрасте я уже имел авторитет и влияние. Я уже молчу о самостоятельной жизни. Не попытаешься сейчас, будешь страдать до самого тридцатилетия.       Фабиан посмотрел вниз, точно найдя свою обувь чем-то крайне интересным.       — Ты правда… Грязные Руки? — выжидательно вопросил он. — Человек, которого боятся в Кеттердаме и который носит в карманах зубы и глаза своих врагов?       — Наслышан обо мне? — чуть лукаво ответил Каз вопросом на вопрос.       — Не каждый день узнаёшь, что один из твоих братьев страшнейший бандит столицы, — констатировал Фабиан, и тут же запнулся, отшагнул, по всей видимости вспомнив вчерашнюю реакцию человека напротив, когда ему вздумалось прозвать его братом.       Каз не отреагировал поначалу, но вселенская усталость, объявшая его под звёздами вчерашней поздней ночи, напомнила о себе вновь. Настигла его, вероломно опутывая ноги и руки, сжимаясь удавкой на сокращающейся шее, напоминая: вся его жизнь написана руками шизофреников. Фантазией — тоже, ибо иначе не объяснишь нехарактерные остальной части прогнившего социума настолько бестолковые, крайне сумбурные оказии.       После него Адалин родила ещё четверых.       И это так логично, это что-то само собой разумеющееся, но прежде Каз и не думал о детях, которых она могла родить после ухода к Ван Кройту. Он, привыкший быть младшим братом, не думал, что уже столько лет был старшим.       И эта роль, пускай и существующая как тривиальный факт, невыносима.       — Один из… — повторил Каз задумчиво, точно пробуя эти слова на вкус. Они были горькими. — Значит, ты знаешь, что кроме нас у неё ещё были…       Он сомкнул губы, не в силах сказать «дети».       Не в силах назвать себя её ребёнком.       Фабиан же, заметив, что его трость не взмыла, не собиралась снести ему череп, кивнул.       — Да, — подтвердил он несмело. — Она родила пятерых за свои годы.       «Шестерых», — мысленно поправил его Каз, уповая, что выражение его лица не выдало, что творилось у него в голове в этот момент. — И ты знаешь про тех, которые остались в Рентвире?       — Я их видел… пару раз, — ломанно признался Фабиан, и от такой вести Каз вздёрнул бровь. Очевидно, если учитывать его жеманный говор, все эти «пару раз» проходили не в той брато-сестринской атмосфере, о которой можно предположить. — Сначала она родила двойню, Дункана и Агнесс, а через два года Хантера.       — И что? Какие они? — фыркнул Каз, и от него не скрылась та аномалия, что собеседник его всячески избегал называть Адалин мамой. Была просто она.       — Дункан строит из себя старшего и вечно невозмутимого, он ещё обожает читать нотации. Агнесс… ну, она такая же. А вот Хантер любит постоянно задирать, тоже на правах старшего.       — Неудивительно. Все старшие братья такие, — изрёк Каз, точно знавший, о чём говорил. Джорди его, конечно, не задирал, но пользовался любой возможностью похвастать своим старшинством и придумать себе сотни несуществующих привилегий, напомнив, что его брату, как младшему, полагалось беспрекословно слушать его.       — Откуда ты знаешь? — слегка нахмурился Фабиан. — У тебя же нет старшего брата.       Каз снова вздохнул, на сей раз громче, чем прежде, выдворив зачатки ненавистной тоски.       Лицо его почти не изменилось, осталось нетронуто тягостью жизни и сохранило ту выверенную неподвижность, но в линии бледного рта проступило нечто иное. Не слабость никакая, не бессилие, которого он никогда ранее не ведал, а сокрушающее, усталое признание самому себе и всякому, кому дано слышать его мысли: некоторые вещи, сколько ни отрицай их, сколько ни отводи глаза, не исчезнут. Не станут дымкой, не померкнут утихомиренной водянистой рябью.       Только его стылый взгляд, на долю мгновения задержавшийся на пустоте впереди, выдавал, — и выдавал лишь тому, кто мог читать его подобно открытой книге — что ответ на вопрос Фабиана таки существовал, но не для чужих ушей.       — Это что-то само собой разумеющееся, — бросил Каз бесцветно, как вдруг невзначай усмехнулся. — Тем более, сейчас я могу понять это на практике. Теперь я старший.       Фабиан удивлённо уставился на него, и даже Казу сказанное почудилось чем-то совершенно диким.       Он несколько лет был старшим как лейтенант, пускай и считался едва ли не самым младшим среди Отбросов. Он был старшим как лидер, который повёл за собой банду по костяной тропе на самую пику протестующе ревущей в пламени бандитских войн Бочки.       Он никогда не был старшим как брат.       Это не его амплуа, не его удел. Он привык быть младшим, но тот, благодаря кому Каз мог им быть, давно не дышал и тем самым передал ему бразды старшинства.       «Ну? Каково быть старшим?» — отчего-то раздалось с насмешкой в чертогах сознания.       И Каз отвечал бестелесному, но до ужаса знакомому голосу: невыносимо.       Фабиану знать этого необязательно. Для него найдутся другие слова, и Каз, вдыхающий хитросплетение запахов Саутерфлита перед тем, как он покинет эту деревню, знал, какие. Скорее всего, Фабиана здесь тоже вот-вот не окажется, и чёрт знал, куда занесёт мальчишку. Скорее всего — если у Адалин, носившей неведомо какую на этот раз фамилию, хватило ума внять его предупреждениям.       — Тебе стоит лучше подумать о том, чтобы отделиться от неё, — напоследок решил Каз дать ему совет.       — И куда мне идти? — спохватился Фабиан, сделав резкий шаг в его сторону. — У нас больше нет родственников, чтобы я смог побыть у них.       — А твой отец? — уточнил полуобернувшийся к нему Каз.       Фабиан покачал головой.       — Смылся куда-то через два года после моего рождения, — и добавил, чуть хмурясь, неизвестно кого больше браня: — Адалин после этого решила, что все мужчины разочарование и предатели.       — Надо же, — цокнул Каз, снова обратив взор к объятому в полосу ослепительной голубизны горизонту. Время шло к своему концу точно так же, как и история, что навеки останется в Саутерфлите, должна будет подойти к своему финалу. Каз сам его напишет, когда придёт нужный миг, а пока будет довольствоваться пропастью, за которой застыли размытые очертания вендетты. — Всегда есть Кеттердам, Фабиан. Есть Бочка, в которой можно неожиданно себя найти. Есть её босс, — последнее он процедил самодовольно, снова посмотрев на подростка и являя ему пламя азарта, воспылавшее в кольцах его радужек, — который может найти тебе место.

* * *

      Карета прибыла, когда померкли колориты восходящего солнца. Тлеющий пурпур, огненная рыжина, барханы стелившегося по небу золота — все они вскоре исчезли под всемогущей дланью бирюзы, горделиво восседающей над кровлями и деревьями Саутерфлита. Жестяная коробка, скрипнув своими старыми колёсами, примяла жухлые травы, чей хруст потонул в фырчании остановившейся лошади. Сам кучер, тем временем, помогал двум скитальцам укладывать багаж, и он, обученный жизнью, зная, куда те держали путь, не смог напоследок не поделиться с ними своим очень и очень важным мнением:       — Я же вам говорил: ну останьтесь вы здесь, зачем вам этот Кеттердам? — качал головой старик, глядя куда-то себе под ноги, что несли его к козлам. — Вот очнётесь оттого, что вам Баз Креккер вспорол пузо и начал есть ваши кишки, пока вы ещё живы, вспомните мои слова!       Пока кучер не видел, Каз скривился с долей отвращения и возмущения.       Людские кишки его, вообще-то, совершенно не интересовали. Куда интереснее было то, что людишки те прятали в кошельках и сейфах, наивно полагая, что им удастся уберечь свои сокровища.       — Знал бы этот ваш… Баз Креккер, — сплюнул Каз своё имя, искажённое чужими устами, — и не чищенными ушами, видимо, тоже, — что из страшнейшего и самого гениального бандита Бочки всякие простофили превратили его в мифическое чудище, которое питается потрохами людей.       Он ухмыльнулся, завидев, как на «самого гениального» Инеж закатила глаза, и услышав, как она же бросила на это тихое «позёр».       — А он, думаешь, не знает? — разразился негодованием кучер, выпятив указательный палец и пару раз бегло качнув им в небо. — Я уверен, этот балагур сам делает так, чтобы мы прознали о его кровавых преступлениях и боялись встать у него на пути, иначе его бы давно поймала городская стража. Следи лучше за своей девушкой, пока этот придурошный Креккер не пришёл ночью и не стащил у неё сердце.       — Уверен, он уже давно это сделал, — неслышно для уже севшего на козлы кучера произнёс Каз.       — Какой ты самоуверенный, — с фальшивым упрёком осадила его Инеж, обойдя карету.       — А разве я не прав? — одарил её коварной улыбкой Каз, галантно приоткрыв своей спутнице дверцу и жестом указав усесться внутрь.       — Прав, прав… — намеренно недовольно протараторила Инеж, заняв себе место под укрывшим сиденья солнечным светом. — Только бы не хвастался так этим направо и налево. Мне ведь тоже есть, чем похвалиться. Всё-таки корабль, на котором я ловлю работорговцев, подарил мне знаменитый своей жадностью Баз Креккер.       — Как тебе с ним повезло, — подыграл ей изобразивший почти искренне восхищение Каз.       Инеж снова обречённо возвысила глаза к скрытому потолком небосводу, но краешек рта всё равно предательски дрогнул в намёке на улыбку.       Карета дёрнулась, сделала быстрый поворот и мелко встряхнулась, когда колесо напоролось на небольшой камушек. Слышно было, как бились подковы лошади о землю, и панорама за окном начала сменяться. Были всё те же деревья с травами, были виды на соседские дома, и погодя немного они даже увидят саутерфлитовский базар, но пройдёт время, и вместо всего этого им откроются картины на лишённые цивилизации поля, а вскоре и на кеттердамские кварталы.       Инеж подсела ближе к окну, с тоской рассмотрев виды.       — Я так хочу вернуться сюда когда-нибудь, — не глядя на Каза вымолвила она, как если бы за столько лет побывала в родном доме, а не деревне, в которой ей приходилось быть всего несколько раз.       — Мы вернёмся, — пообещал ей Каз, уложив ладонь ей на предплечье, чтобы в следующий миг притянуть к себе, прижаться лицом к её плечу. — Когда-нибудь. Может, даже когда ты приплывёшь в Керчию в следующий раз: соберёмся и снова приедем в Саутерфлит.       Он не увидел, но почувствовал, как Инеж кивнула перед тем, как податься ближе к нему и обнять за талию. Они вернутся — Каз знал это. Однажды эта деревня вновь поприветствует их, и будут в ней не бесконечные сражения за место под солнцем, а покой и тепло, который они зачастую находили либо в его квартире в Кеттердаме, либо на чердаке Клёпки. Будет плед, лежащий на плечах и скрывающий от лютого мира, будет чашка горячего шоколада в руках, будет просмотр исполинских созвездий, казавшихся такими маленькими на столь невероятных расстояниях.       Всё будет. Однажды. Когда-нибудь. Возможно, совсем скоро.       — Письма… — вспомнила Инеж, нарушив всю идиллию мгновения.       Неохотно отстранившись, Каз похлопал себя по накидке, а после выудил стопку смятых записей, которые так хотела урвать у них Адалин.       — Все у меня, — самодовольно оповестил он её, — и я найду им применение в своей новой афере. Здесь тяжело найти компромат, но ты знаешь: я отыщу его даже в камне.       — Знаю, — подтвердила Инеж, вновь прижавшись к нему вплотную. — Знаю… — повторила она чуть тише, как если бы старалась впечатать в это единственное слово всё то, что было скрыто в её сердце годами. — Я останусь в Кеттердаме на неделю. Может, и две. Хочу побыть с тобой чуть подольше.       — Не стоит, — усмехнулся Каз, на что сразу словил её непонимающий взгляд. — Плыви в Равку, Инеж. А я поплыву с тобой, побуду несколько недель в твоём караване.       — О, — только и выдала она. — И с чего это вдруг?       А он лишь крепче обнял её, внимая этому диковинному, забытому с годами чувству, что весь свет наконец-то улыбнулся им самой растроганной и миловидной улыбкой.       Чувству, что всё впервые складывалось так, как должно быть.       — Да так, — сознался Каз, лицом зарывшись ей в волосы. — После всего случившегося резко захотелось встретиться со своей сулийской мамой*.