Глава 11. «Луна, могилы и крокусы».

      Ночь вступила в свои права, казалось, слишком поздно, будто неохотно.       Что-то подсказывало ей, что время позднее, но на тот момент, вяло разомкнув веки, Инеж о времени совсем не думала. Вцепившись глазами в ультрамарин ночи, она разглядела шероховатые очертания человека, отчего-то вставшего с постели и накидывающего на себя уличную одежду. Инеж подумала было, что, может, уже восставало солнце, а ей в вуали сна того не удавалось разглядеть, но нет: темень пронзал только проникающий в спальню изгиб лунной платины.       Ни намёка на марево рассветного шафрана, ни оттенка сумеречной лазури.       Лишь тени, бестелесные и безликие, украдкой пляшущие по потолку и стенам.       — Каз… — сонно протянула она, приподнявшись на локте и попытавшись согнать пёстрое мерцание в глазах. — Ты… который час? Куда ты идёшь?       Каз поправил зашелестевшее весеннее пальто, очертившее его острые плечи. Он не сразу ответил, не повернулся даже, вместо этого устремив взор в сторону часов, чтобы свериться со стрелами.       Инеж плохо видела их, — ещё не сошла сонная рябь — но, кажется, уже давно полночь.       — Есть одно место, — тихо ответил Каз ей. — Это… довольно личное. Я бы хотел туда пойти, побыть немного.       Послушав, задумавшись ненадолго, она наконец понимающе кивнула. Не было ни единой точной мысли, какие места в Саутерфлите Каз мог бы окрестить личными, хотя в то же время версий невиданное количество, такое, что приходилось теряться в них. Инеж подумала, что, может, он уйдёт разобраться с Адалин, вышвырнуть её труп в подвал и оставить там гнить, и не стала и думать, чтобы убедить его не делать так.       «Лишь бы брата не тронул», — подумала она, порадовавшись, что Казу не дано слышать мысли: вряд ли бы его порадовало то, что ей вздумалось, пусть и в уме, прозвать Фабиана его братом.       — Хорошо, — одобрительно произнесла Инеж, вновь опустившись щекой на источающую тепло подушку. — Надеюсь, после тебе станет легче.       Каз незамысловато дёрнул плечом, отнесясь к её надежде с простодушием.       — Хочешь пойти со мной? — буднично предложил он.       Мутные глаза Инеж, наконец избавившись от синеватой сонливой мошкары в поле видимости, с лёгким непониманием взглянули на него.       — Ты же сказал, что оно личное, — малость растерянно напомнила она, удивившись: Каз столько таил от неё правду о своём происхождении, когда прямо под их носом ходила его мать, а теперь звал куда-то, где её, возможно, быть не должно.       — Да. Личное, — не стал увиливать или отрицать того Каз. — Но мне показалось, что в моей жизни и так было много чего, что по сей день оставалось для тебя «личным». Пора уже впустить тебя в своё прошлое полностью.       От его откровения Инеж окончательно проснулась, тронутая столь внезапным доверием. Сколько, бывало, ей приходилось изнывать в ожидании, когда Каз снизойдёт до того, чтобы поделиться с ней историями о своём прошлом, сколько она ждала, пытаясь не трогать его, не торопить. Когда-то поездка в Саутерфлит стала ураганом эмоций, мыслью, что её впустили за ширму таинств, дали ступить на более ничьей ногой не тронутую землю, и после всего пройденного думалось, что они совершили новый, размашистый шаг.       Потому уже скоро Инеж, одетая достаточно тепло для глубокой ночи, стояла рядом с ним и ступала по ажурным теням дома, чтобы вскоре выйти на застланную звёздным покровом деревню.       Ясная луна верно освещала их долгий путь. Тропы виляли бесконечными змейками, и дорога, обставленная колючими кустарниками дикой жимолости, скоро сменилась на пустующую без деревьев стезю. Из зелени резко вылетела обеспокоенно зачирикавшая пташка, совершив торопливую дугу едва ли не прямо перед лицом замершей Инеж. Она шелохнулась, проследив за траекторией полёта птицы, за тем, как её фигура погодя немного померкла и исчезла во тьме. Где-то раздалось кваканье, и Инеж обернула взгляд к плоскому камню, на котором развалилась та самая лягушка, которую она когда-то застала у камышей.       «Наверное, это тот самый Каз-лягушонок», — поразмыслила она, идя за своим спутником и не отводя глаз от зверушки, взирающей на мир своими вечно-недовольными глазами.       А вот Каз-человек всё молчал, не обмолвившись и словом, куда приведёт их тропа.       Та должна была прерваться у невысокого выступа, с высоты которого открывался вид на зеленеющую, захватывающую дух долину, которую они ещё ни разу не посещали. Возвышение то было довольно странным: нос из прочной породы приподнимался к небу, как клюв горделиво вздёрнувшего голову орла, но ощущение такое, будто у орла этого на затылке вырос ещё один клюв. Им был второй выступ — скальный, меньше того, на котором он и образовался, и массивные каменистые бока его щедро усеяло мшистым пухом.       Но главным в этой местности был не скальный зубец, что высился над долиной, а грубо и неумело искромсанная плита из песчаника, расположившаяся под ней.       Инеж прищурилась, издали разобрав на каменной породе выцарапанные символы. Сначала она приняла их за потёртости, образовавшиеся со временем, но с каждым новым шагом осознавала, что время здесь не при чём. Подойдя чуть ближе, Инеж смогла вымолвить лишь тихое «ох»: на плите, пусть и неразборчиво, написано «Киллиан Ритвельд».       Они у могилы отца Каза.       Каза, который тяжеловесно прошёл мимо неё, стараясь выглядеть невозмутимо, и ткнул сапогом по намеренно оставленной здесь разбитой бутылке какого-то дешёвого керчийского пойла. Стекло, качнувшись, покатилось и пало за край выступа, разбившись где-то там, внизу, на скопище колотых щебней.       И это было шилом под рёбра. В сами рёбра — в пустоты меж костяными кольцами, по уязвимой мякоти, выглядывающей за ними.       С бутылкой Каз ещё мог разобраться, мог выкинуть и разломить в дождь осколков, но что он сделает с краями плиты, которые специально скололи заядлые недоброжелатели Киллиана? Что он сделает со штрихами белых царапин, зачёркивающих именно имя его отца? Как поступит с той трещиной, что испещрила их фамилию, отчего «Ритвельд» теперь читалось с изломом, как если бы чья-то рука намеренно попыталась сломать её пополам?       Это всё Адалин. Это всё — результат её поступка, вплоть до Каза, без всякой надежды избавляющегося от битых стёкол на могиле Киллиана.       Всё из-за женщины, которая так и не ответила за свою ложь.       — Каз, — тихо окликнула Инеж, совершив неуверенный шаг в его сторону.       Дыхание сбилось и вырвалось хриплым выдохом из-за стиснутых зубов.       В эту минуту, под сегодняшним столпом ночного серебра, Каз выглядел по-человечески уставшим. Измотанным. Жизнью и роднёй, бесконечной чередой тягот и препятствий, которые без устали насылала падкая на чужие страдания судьба. Он стоял к ней спиной, глядя на разбросанные по камням осколки, но даже так Инеж удавалось узреть, как он устал от взваленной на упавшие плечи ноши.       Отведя взгляд от шмата затихшей долины, Каз прошёл к заусенице выступа.       — Никогда не приходил сюда, — обратился он к ней, осторожно усаживаясь на редкую, колючую траву, припорошенную водами недавних дождей.       — Ни разу? — на выдохе уточнила Инеж, сев рядом с ним.       Каз покачал головой, неотрывно смотря на именуемый могильной плитой кусок песчаника.       — Ни разу, — подтвердил он отчуждённо, но как бы Каз ни пытался от неё то скрыть, чуткой к его боли Инеж удалось уловить горечь в этих словах. — Мне было девять, когда отца не стало. Я был здесь всего один раз, когда его похоронили, и больше никогда. Даже приезжая в Саутерфлит, я и не думал приходить сюда. Это было всё равно, что шагнуть в прошлое и предать всё то, что я построил.       — Ты вернулся в деревню, в которой родился и провёл детство, — мягко напомнила Инеж.       — Да, — вздохнул Каз, и черты его лица смягчились, утеряв былое напряжение, — но я всегда прикрывался тем, что это было для бизнеса. Я вёл торги отсюда, действовал под другим именем, пополнял казну банды. Или же просто убеждал себя, что других причин нет, а это… — и он прервался, не сумев отыскать тому дефиницию, и лицо его вдруг сморщилось, — это другое. Совсем другое.       Инеж подвинулась чуть ближе, так, что теперь они касались друг друга. Разглядывая застарелую паутину трещин на песчанике, она уложила голову на плечо Каза.       Душегуб, о чьих руках когда-то слагали самые невероятные легенды в тавернах Бочки, палач столицы, между пальцами которого застывала второй кожей старая кровь. Человек, которого когда-то давно, впервые увидев его фигуру в изрисованных закромах борделя, она боялась.       Кто бы ей поведал, что одной мглистой ночью они будут сидеть в глухой деревне, отыскав покой у могилы его отца?       — Я пришёл с пустыми руками, — издал безрадостный смешок Каз, для наглядности показав свои пустующие, белые ладони. — Как думаешь, может, стоило прийти с несколькими крокусами? Не сильно сентиментально было бы?       — Думаю, ему бы это понравилось, — полушёпотом ответила Инеж.       — Возможно, — согласно кивнул Каз, и вдруг снова помрачнел, посмотрев на пустоту рядом с плитой. — Жаль, правда, у Джорди нет могилы.       — Мы бы могли сделать её. Хоть сейчас, — заверила Инеж, извернувшись так, чтобы посмотреть в его подёрнутые меланхолией глаза. — Найдём где-то камень, ветки, нити. Или, — она прервалась, задумавшись, не зная, насколько разумным было то предположение. Поразмыслив недолго, озвучила: — Может, ты хочешь заказать могильную плиту?       — А смысл? Он остался в море. Его не будет там, — мрачно оповестил он, описав подбородком дугу в воздухе и указав ей на нетронутое смертью место у могилы.       — Твоего отца тоже там нет, Каз, — покачала головой Инеж, поёжившись и прижавшись ближе к Казу, когда стылый ветер коснулся своей костистой ручищей её открытой шеи. — Там просто тело. Просто оболочка. Со временем она превращается в кости, а ещё позже и они исчезают. Не остаётся ничего, и ты не знаешь, в какой момент человек, к которому ты приходишь, становится частью почвы. Его нет в камне и песках, зато его душа есть везде: в воспоминаниях, в стенах родного дома, в тебе самом.       — Ещё одна сулийская мудрость? — хмыкнул снимающий с себя пальто и накидывающий ей его на плечи Каз, впервые заговорив о той теме без насмешки, а с обыкновенной изнурённостью.       — Может, и она. Может, и не только сулийская, — уклончиво протянула Инеж, кутаясь в отданную им одёжку и одаряя Каза благодарной полуулыбкой. — Для сулийцев могила не более, чем место, где можно скрыть тело, чтобы оно не осталось беспризорно валяться под открытым небом. Мы пытаемся хоронить близких друг другу людей совсем рядом, на одной территории, чтобы они смогли быстро отыскать один другого среди звёзд, но при этом знаем, что здесь их нет. Они не под землёй, они на небе, а оно свободное для всех. Поэтому могила — это не про них. Это про нас.       Каз смотрел на неё внимательно, почти изучающе, будто видя впервые.       И чувство такое, когда приходилось смотреть ему в глаза в этой близости, будто в голове его расширял свои границы колоссальный, до сих пор не до конца исследованный мир. Будто там дали всходы свои, бережно посаженные ею «истины».       И в то же время — будто бы там стены стали выше, ограждая его рассудок от всего мирского. От реалии, от вереницы одинаково отвратительных правд, которые если принять, то можно запросто тронуться умом. От всего, что уничтожило бы его ещё в детстве, не закупорь он всё по-человечьи прозаическое в нетронутых до её прихода льдах.       Каз посмотрел на отцовскую могилу, и взор его снова прояснился.       Сначала Инеж показалось, что это он вернулся из мира пустошей обратно к ней. Вернулись его чувства. Вернулось ощущение существования.       — Я поставлю могилу… тут, — оповестил Каз, указав на пустующее место рядом с песчаником Киллиана. — Хотя наверняка они давно уже нашли друг друга.       — Ну и пусть. Зачем им быть далеко? Пусть они и здесь будут вместе, — почти с детской непосредственностью сказала Инеж.       — Знаешь, а ведь я какое-то время тоже думал, что папа изнасиловал её, — омрачился Каз, и она, внимательнее взглянувшая на него, ловко уловила оттенок вины в донёсшемся до неё скрежете. — Я никогда не считал себя порочным из-за того, что мог родиться через насилие над женщиной, но мне всегда хотелось верить, что он не способен на такое. Потом начал подозревать, думать, что, возможно, это всё правда, а в какой-то день просто смирился, думая, что отец был плохим человеком.       — Я думаю, он бы смог тебя понять… — жеманно проговорила Инеж, подняв глаза на перемигивающиеся звёзды. Смог бы ведь? Смог?       — Я тоже часто пытаюсь понять людей, но от этого всё равно не легче, — обронил Каз понуро. — Он очень хорошо относился к нам, Инеж. Делал всё, чтобы мы не грустили из-за отсутствия матери и травли соседей. Он утешал нас, когда ему самому было тяжело от бесконечных судебных заседаний. Благодаря тому, что он не опустил руки, увидев, каким хилым и вялым я родился, мне удалось дожить до сегодняшних дней. В детстве мне казалось, что добрее человека быть не может. А потом я стал как остальные жители Саутерфлита: начал считать историю с изнасилованием правдивой, разве что не проклинал отца и не приходил запятнать ему могилу.       — Я не вижу в этом твоей вины, — безмятежно поделилась Инеж своим мнением обо всём услышанном.       — Зато я вижу, — ещё сильнее помрачнел Каз.       — Тогда тебя подводит зрение, — тем же голосом мудреца, успевшего познать тяжбы бытия, отозвалась Инеж. Она обняла Каза за предплечье, прижимаясь к нему виском и опрометью гадая, не замёрз ли он, сидя без услужливо отданного ей пальто? — Ты был ребёнком. Ещё до Баржи Жнеца ты прошёл такой путь, на половине которого любой другой бы сломался, и пусть ты посвятил себя мести в десять лет, ты оставался ребёнком. Ты не выбирал, во что верить. Ты просто не хотел оказаться совсем один против всех.       — Но господин Сойерс оставался на стороне папы до конца. И мой брат тоже. А я… — и он замолк, так и не сумев докончить своё возражение.       — Это не значит, что ты плохой сын, — уверенно покачала головой Инеж, разглядывая, как озорно искрились звёздные блики в его вороных космах. — Ты верил в одно, а потом увидел, какой этот мир на самом деле, и начал сомневаться. Это не преступление, Каз. Это просто… ты, пытающийся понять эту жизнь.       — Меня всё равно злят мысли об этом, — процедил он, и желваки заиграли на его челюсти. — Адалин добивалась, чтобы деревня поверила в её историю и ополчилась против папы, и хуже всего то, что даже я начал верить ей. Ненавидеть её меньше я, конечно, не стал.       — Я не удивлена, — ответила Инеж, и её снова передёрнуло, когда она вспомнила, как Адалин отреагировала, услышав о смерти своего старшего сына. Отогнав нервозность, она снова сосредоточила на нём взгляд, и набрала в лёгкие воздух, приготовившись заговорить вновь. — Каз, а ты… ты никогда не скучал по ней, будучи ребёнком?       Вопрос, наверное, в полной мере бестактный, но чёрт дёрнул её за язык задать его прежде, чем Инеж отдёрнула бы себя.       Каз нахмурил брови и посмотрел вниз, будто громоздкие трещины на песчанике-плите его больше не интересовали так, как минутой ранее.       — Папа пытался заменить нам мать, как бы странно это ни звучало. По большей части потому, что он часто пропадал на судах, — вспоминал он тоном нарочито сухим. — Я не чувствовал этой тоски. Адалин ушла через несколько дней после моего рождения, поэтому и матери у меня не было, а как можно скучать по тому, чего никогда не было в твоей жизни? Сейчас я даже думаю, что мне повезло, что она ненавидела меня. Повезло больше, чем Джорди, с которым она наигралась к его трёхлетию, — и Каз шумно вдохнул аромат ночи, воззрившись в долину. — Попробуй объясни ребёнку, почему его резко перестали любить.       Веки Инеж приопустились, и она прижалась к нему, как если бы ей досаждала ночная стужа.       Не верилось: она взращена на любви и заботе обожавших друг друга родителей, и до четырнадцати лет Инеж встречала каждое новое солнце с верой в будущее и защиту своих Святых. Пока по ту сторону Истиноморя маленький Каз вылезал из одной бойни в другую, для неё величайшим злом была неумеренная замороченная забота мамы с папой, которые не разрешали проделать более замысловатые манёвры на канате.       Она подумала о трёхлетнем Джорди, не понимающем, почему некогда любившая его мать так охладела к нему, и сердце, дрогнув, враз разбилось.       Порой Инеж не могла разобрать, как оно держалось до этого дня.       Она подумала о Киллиане Ритвельде, насмерть придавленном плугом. Успел ли он за миг до кончины, осознавая, что у него не было шансов выжить, подумать о чём-то? Было ли то сожаление, что он не смог защитить сыновей от жестокости этого мироздания? Или же едкий, вытравляющий все окольные мысли страх, что те останутся совсем одни против плеяды прогнивших неистинных истин?       — Что будешь делать с Адалин? — поинтересовалась Инеж, зная, что нрав Каза Бреккера не позволит ему оставить в живых человека, разрушившего его жизнь ещё в детстве.       — Я бы с радостью убил её, но тогда будет намного сложнее вернуть отцу его имя, — резко остепенился он, из горюющего сына и брата снова став строившим козни бандитом. — Эти письма останутся со мной. Я заберу их. Это не подлежит спору. А потом нанесу удар: в такой момент, когда она будет меньше всего его ожидать.       Инеж медленно и понимающе кивнула, снова улёгшись щекой ему на плечо.       — Ты мог бы наладить отношения с Фабианом, — вслух озвучила она свою мысль.       И Каз вдруг застыл, словно и дышать перестал.       Какое-то время он молчал, как если бы до последнего отвергал то, что ему это не послышалось, а как только убедил себя в обратном, нервно выдохнул.       — Что? — чуть жёстче, чем Инеж ожидала услышать от него, пробормотал Каз.       Она слегка наклонила шею, чтобы встретиться с его глазами и узреть, как в их недрах заплясали упивающиеся его задушенным неистовством черти.       — Адалин заслуживает наказания. Она предъявила ложные обвинения в очень тяжком преступлении, и из-за этого пострадал ты, но Фабиан не виноват в её аферах. Его даже не было тогда, — попыталась Инеж убедить его в правдивости своих размышлений. — У вас в жилах течёт общая кровь, Каз. Вы неродные по отцу, но в своё время делили одну утробу. Может, боги хотели именно этого от твоей встречи с Адалин: чтобы у тебя наконец-то появилась семья? Чтобы у тебя был брат.       Каз всё смотрел на неё, и ей невдомёк, какие шестерёнки крутились в его голове.       Примерное предположение Инеж смогла сделать уже через пару секунд, когда он, не сказав ничего, вдруг взял трость, встал и зашагал к узкой песчаной тропке на покатом боку выступа, ведущей вниз. Не случись ей вытянуть руку и вовремя отыскать опору, она бы распласталась брюхом на земле по воле его невежества.       — Каз, — окликнула его Инеж не без упрёка, последовав за ним. — Каз, ну куда ты полез? Сейчас поскользнёшься и вторую ногу сломаешь.       — Мне всё равно.       — Не будь ребёнком! — осадила она Каза, скользя по тропинке и отдёргивая себя от желания прозвать его «принцессой» за такой невыносимый характер. — Пожалуйста, подумай об этом. Подумай на трезвую голову, а не на эмоциях. У тебя будет брат…       — У меня был брат! — перебил её круто развернувшийся к ней Каз, и в некогда преспокойных или тоскливых глазах заколыхало пламя сдерживаемой ярости. — Наивный, легкомысленный и иногда до смерти самоуверенный, но я бы и не хотел другого. Мне не нужны ублюдки, которых эта дура понарожала после того, как загнала нас в дыру с судами.       — Всё дело в Джорди? — с отчаянием спросила шагнувшая к нему Инеж. — Или всё-таки в Киллиане?       Гнев внезапно сошёл с Каза, уступив место чистейшему удивлению. Брови его взмыли, выдавая, что он не только не ожидал такого вопроса, но был ещё и застигнут им врасплох.       И большего Инеж не требовалось.       — Всё дело в том, что он сын Адалин? — уже более миролюбиво уточнила она, заглушив своим голосом недалёкий щебет разбуженной их диалогом птички. — Что было бы, будь он сыном твоего отца? Ты бы отнёсся к нему иначе? Ты бы принял его как своего?       — Я… — протянул он, и, замявшись, раздражённо отвернул от неё голову. — Я не могу так легко ответить на этот вопрос, Инеж.       — Ты не сказал «нет», это что-то да значит, — почти победоносно произнесла она, чувствуя гордость как за себя, загнавшую Грязных Рук в угол в их словесной перепалке, так и за Каза. — Я знаю, что тебя ненавистна сама мысль о родстве с Адалин, но кровь не изменишь и не перельёшь. Её дети — твои братья и сестра. Я не прошу тебя двинуться в Рентвир и искать её детей от Ван Кройта, но ты бы мог начать с Фабиана, — едва ли не умоляюще сказала Инеж, с мольбой взглянув на него. — Он не виноват в том, кто его мать, и, кажется, был нормально настроен на ваши кровные связи.       Коротко предавшись тяжким раздумьям, Каз не выдержал и рявкнул что-то раздражённое сквозь стиснутые зубы. Обессиленный ситуацией, он отступил от неё на пару шагов, и перед взором Инеж снова предстала его спина.       Ей бы разочарованно вздохнуть, но разум, отделываясь от того чувства, увещевал, что она не вправе винить его в этой неопределённости.       «Он узнал правду, которую столько лет пытался найти, а потом ему сказали, что у него есть младшие братья и сестра, — про себя подметила Инеж, сочувственно оглядывая тяжко хромающего в сторону дома Каза. — Тут бы и я стала невыносимой».       Он прошёл немного и прервался.       Ей удалось уловить исторгнутый им глухой выдох, и в своей горькой обездоленности Каз возвысил взгляд до звёздной кавалькады, уже собравшейся в белоснежные астеризмы.       — Я просто зол, Инеж, — устало констатировал он, так и стоя к ней спиной, едва ли не сливаясь своим тёмным силуэтом с кобальтом неба. — Зол, что она жива, а они нет. Зол, что они так жестоко погибли, что и я мог погибнуть, а она всё это время жила свою прекрасную жизнь, заделав ещё нескольких детей.       Инеж не смогла ответить, лишь отвернула застланный безнадёгой взгляд.       Сулийцы в таких ситуациях были так просты в своих изречениях, ещё не познав сполна жестокостей мира за пределом каравана. Делившие этот свет на чёрный и белый и непоколебимо уверенные, что жили именно в белизне, они бы запричитали что-то о воле Святых и судьбе. И та Инеж, не вышвырнутая в чрево невольничьего корабля, не ощутившая вкус рабства и боль в совершенно новых её проявлениях, вероятнее всего, вторила бы им, сказав: «так было нужно».       Так было нужно, чтобы Каз поставил точку на махинациях Пекки. Так было нужно, чтобы он не позволил Яну Ван Эку воспользоваться формулой парема. Так было нужно, чтобы он возвысил Отбросов над всеми бандами Бочки.       Так было нужно, чтобы он вытащил её из пут кабалы.       Но стоило ли это всё жизней Киллиана и Джорди? Стоило ли это жизни Каза?       Он жив физически, но перед этим внутренне умер дважды: один раз с отцом, а чуть позже — с братом.       Под трель притаившихся в траве насекомых Инеж безмолвно подошла к нему. Она устала. Неведомо из-за чего, но она устала, и если же её ноша и вполовину не так невыносима, как его, то в каком состоянии пребывал сейчас Каз? С какой неумолимостью тяготило его прошлое, когда он не в силах совершить правосудие за долю секунды?       Подойдя, Инеж обняла его со спины. Руки обвили его исхудавшую грудную клетку, щека прижалась к связке выпирающих позвонков, и парой секунд спустя ладони Каза опустились на её руки.       — Мне так жаль, Каз.       И это всё, на что она способна этой ночью: на примитивное и крайне ничтожное сожаление, которого он не просил, которое ему не поможет.       — Это было давно, — как-то рассеянно пробормотал в ответ Каз.       — Но боль преследует тебя до сих пор.       «И как бы я хотела забрать её у тебя».       Он не смог ничего сказать на это. Слов так много, и в то же время, думалось, так мало, чтобы описать весь объявший нутро переполох.       Каз откинул голову назад, издал громкий выдох усталости. Со рта сошёл белыми кольцами холодный воздух, вьющийся, тлеющий погодя, исчезающий. Инеж посмотрела на рубеж, укрытый скопом кустов. Вокруг ни души, и только звёзды были свидетелями происходящего, только они всё видели, пока даже округлая луна учтиво пряталась за рваным краем облака.       — Пойдём домой, — раздалось приглушённое бормотание Каза над ней.       И они пошли. По другой дороге, чуть короче первой, обойдя колючие кустарники и тропы из скользких камней. Пошли, слыша вокруг лишь звуки засыпающей природы и ни единого — человеческого. Оно и не удивительно: люди в такое время привыкли спать и не думать о дилеммах, но тени в Бочках не ведали сна и изловчились шествовать по улицам даже тогда, когда синева неба подавно сменилась бархатом черноты.       По пути Инеж подняла чуть смеженные глаза на Каза. Тут же и отвела, ощутив, как меч скорби ткнулся ей меж лопаток и проник под кожу и мясо.       Это больно, но совсем не так, как когда работорговцы задевали остриём своих ножей. Это больно иначе, хуже, сильнее.       Ей вспомнился их славный секстет, проникший в Ледовый Двор в ту пору, когда весенняя оттепель принялась обнажать земли Керчии. Каждый из них — подробное эссе вселенной о собственном остервенении. О том, что да — жизнь несправедлива, жизнь жестока, и та своими руками сошьёт на эту тему список кровавых афоризмов на их рёбрах.       Но Каз был синонимом понятию «страдать».       В этом сумбуре главный венец страждущего достался ему, возлёг на темя терновым венцом, и неизвестно даже, когда кровь, пущенная впившимися в виски шипами, зальёт ему глаза.       — Знаешь… — начал он, когда они преодолели внушительную часть стези.       Засыпающая на ходу Инеж резко проснулась и подняла на него голову.       Каз выглядел так, как если бы мог пожалеть о том, что заговорил, но осознав, что пути назад не существовало, вновь нарушил немоту деревни своим скрежетом:       — Когда Адалин сказала, что Джорди приходил к ней… с одной стороны, я так хотел, чтобы это было правдой, даже если это невозможно, даже если я видел, как его убила чума, а с другой, — он взглянул на мерцающие созвездия, ненадолго прервавшись, чтобы позже вновь продолжить: — с другой, как бы ни было это странно, я не хотел этого. Я боялся этого.       — Почему? — не удивилась его словам Инеж. — Это всё потому, что за столько лет порознь вы бы стали… чужими друг другу?       — Не совсем, — покачал головой Каз. — Просто не хотел бы, чтобы он видел, в кого я превратился. Это так странно, — он хмыкнул, выглядя подавленным. — Если бы мы с ним встретились, когда мне было, к примеру, девятнадцать, я бы попытался держать его подальше от себя. Я бы напомнил, каким глупым он был, согласившись на эту сделку с Роллинсом. Сказал бы, что мы все пострадали из-за его наивности. У меня привычка винить весь мир в смерти брата, даже его самого, — добавил Каз, ткнув по камню кончиком трости. — Но сейчас я не хочу, чтобы он узнал, кем я стал. Каким стал. Не хочу ощутить себя его разочарованием. Это всё… твоё влияние.       — Это не я, — мягко возразила Инеж сквозь хруст ломкой травы. — Это всё пробуждающийся в тебе Каз Ритвельд. Человек, который ещё мог быть счастливым и не думать ни о мести, ни о пускании чьей-то крови. Может, я дала небольшой толчок, чтобы ты перестал его давить в себе, но всё остальное — ты сам. Тем более, — с чуть большим душевным подъёмом продолжила она, — почему сразу разочарованием, Каз? Посмотри на моих родителей. Разве они упрекнули меня в том, что я пыталась выжить и вернуться к ним?       — Ты ушла от этого и занялась искоренением работорговли, а я плотно засел в банде и после возмездия. Я стал тем, кого принято бояться и обходить стороной, — мрачно напомнил не согласившийся с её утверждением Каз.       — Потому что должен был выжить. Потому что в Бочке иначе никак. Мне было, куда пойти после выплаты долга, а тебе нет, — попыталась обнадёжить его Инеж, когда они уже подходили к дому. — Джорди бы смог понять тебя. И твой отец смог бы. Они бы нашли в себе силы не винить ни в чём, если они правда любили тебя, а я уверена, что любили.       — Думаю, сейчас это уже не имеет значения.       То прозвучало так тихо, почти беззвучно, словно слова утратили для Каза всякий вес, едва сорвавшись с губ. Продолговатая клюка глухо стукнулась о песчаную тропу, и неровный шаг его стал медленнее, тяжелее, как если бы преодолённая дорога вдруг начала тянуть его назад, обратно, к могиле Киллиана Ритвельда.       Инеж вздохнула, не отрываясь глядя на него.       — Всё в нашей жизни имеет значение, Каз, — слетело с неё.       Он не докончил путь, не дошёл до двери, так и стоя там.       Калитка, что вела до фермы Ритвельдов, так и оставалась открытой. Никто в этом гнете не позаботился о том, чтобы закрыть её, да и сейчас она осталась забыто и протяжно качаться из стороны в сторону на вялом ветру.       Каз медленно повернулся к ней вполоборота, и на устах его внезапно заиграла тоскливая полуулыбка.       — И всё равно это твоё дурацкое влияние, — усмехнулся он, на что Инеж фыркнула.       — Дурацкое… — с придушенным возмущением повторила она, задетая тем, что Каз не потрудился подыскать других словечек. — Не замечала, чтобы ты жаловался.       — Уж прости, но было очень легко жить неотесанным мальчиком, которого волновали только деньги, — с долей хитринки ответил Каз, и Инеж мысленно не согласилась с ним. Жадность Каза всегда была утрирована: его волновало не столько наличие купюр, сколько факт, что их количество возвысит его над Бочкой и даст опередить убийцу брата. Позже же это стало привычкой.       — И всё равно ты не жаловался, — парировала Инеж.       — Не было подходящего момента.       — Хорошо, — кивнула она с подложным пониманием, пройдя мимо Каза. — Я напомню в следующий раз, как тебе захочется полежать на моих коленях. Скажу: «тебе же нравилось быть холодным камушком, который выводил меня из себя».       — Что? Так нечестно. Ты с козырей решила зайти? — пришла очередь возмущаться и обернувшегося к ней Каза. — Ты отбираешь у меня самое дорогое, маленькая сулийская зазноба…       — Самое дорогое? Тронута, что для тебя самое дорогое — это мои колени.       — Они удобные, — хмуро резюмировал он.       — Каз? — послышалось у калитки.       Они обернулись на раздавшийся голос.       Под светом луны, прямо у приоткрытой дверцы, Инеж увидела удивлённо глядевшего на Каза старика. Для своего возраста и деревенского быта он выглядел вполне импозантно, и пусть старческое лицо лишь местами испещрили паутины морщин, закованные в серебро седины волосы и бакенбарды выдавали, что он прожил немало.       Старик смотрел на Каза, внимательно рассматривая, выискивая что-то, будто бы увидев в нём знакомые черты.       — Ты же Каз? — охрипшим от неверия голосом осторожно уточнил незнакомец, не переставая разглядывать его в попытках понять, лгали ли ему глаза или нет. — Каз Ритвельд.       Этот человек знал Каза? С другой стороны… что тут удивительного? В Саутерфлите на него, видя удивительную схожесть с Киллианом, уже пару раз косо поглядывали.       И Инеж напряглась, готовая вступиться в словесную перепалку, если проходимцу взбредёт голову насылать проклятия на покойного господина Ритвельда.       Голос Каза, правда, низверг это напряжение:       — Господин Сойерс? — наконец произнёс он, потрясённый встречей.       Оторопевшая от услышанного, Инеж взглянула на Каза, быстро вспомнив, где слышала это имя.       Саймон Сойерс. Лучший друг Киллиана Ритвельда. Единственный человек во всём Саутерфлите, который не отвернулся от него. Человек, который не позволил разозлённой не полученными деньгами Адалин пустить судебных псов на Джорди, когда тот пустился в Кеттердам после кончины отца.       Услышав подтверждение своей догадки, но всё ещё едва веривший в правду, господин Сойерс неспешно обошёл калитку. Подойдя к Казу, вглядевшись в него, увидев черты того мальчика, которым он в последний раз его видел, вдруг тепло, по-отечески обнял, прижав к себе. Дёрнувшийся в первый миг, Каз погодя немного смягчился, а после, прямо на глазах удивившейся Инеж, обнял старика в ответ.       — Поверить не могу, — произнёс господин Сойерс, усмехнувшись. — Я же тебя совсем маленьким ещё видел, ты мне едва до пояса тянул, а сейчас вымахал так! Совсем вырос и…       И тогда взгляд Саймона упал на неё.       Почувствовав, что она была подобно третьей лишней, Инеж дрогнула. Сойерс же, взяв Каза за плечи, слегка отстранил его и издал смешок.       — Подружка? — заговорщически спросил старик.       — О… да. Это Инеж, — смято подтвердил Каз, всегда считавший именования сродни «подружке» и «девушке» слишком примитивными для неё, и протянул к ней руку. Поняв намёк, Инеж подошла ближе, позволив ему приобнять её за плечи. — Спасибо, что хоть не приняли её за мою невольницу. Знали бы вы, сколько раз меня в открытую считали здесь за работорговца.       — Ну, твоя спутница не очень похожа на жертву работорговли. Рад знакомству, — добродушно усмехнулся старик, протянув к ней старческую ладонь для рукопожатия. — Саймон Сойерс. Можно просто Саймон. Для Каза я вообще-то дядя Сай, так что не пойму, откуда такие формальности появились.       — Я тоже рада знакомству, — искренне ответила Инеж, и впрямь порадовавшись встретиться с кем-то, кто поддерживал Каза в такие сложные жизненные моменты. — Не хотите зайти к нам на чай, Саймон?       Каз опустил к ней вопрошающий взгляд, явственно не ожидая такого предложения.       Инеж не спешила пока ничего ему объяснять.       — Ох, даже не знаю, — замялся господин Сойерс, коротко оглянув тёмное небо. — Сейчас так поздно. Вы, наверное, уже и лечь хотите.       — Всё хорошо, — дружелюбно заверила его Инеж. — У нас с Казом была ночная прогулка, сон уже почти пропал. Так что ничего страшного, если вы посидите у нас. Думаю, вы бы хотели пообщаться спустя столько лет.       И на этом было решено.       Минуя вереницу крокусов, тянувшихся к звёздному сиянию, они прошли к дому. Инеж остановилась на мгновение у двери, чтобы взглянуть на один такой цветок, и, казалось, тот колыхнулся и повернулся к ней своей аметистовой кувшинкой, уловив на себе её взгляд.       Нырнув внутрь, она проследила за тем, как разнёсся по гостиной свет. То Каз зажёг лампы, освещая дом, пока она шла на кухню вскипятить воду. Скоро шлейф травяных запахов разнёсся по комнатам, по коридорам, и Инеж стоило небольших усилий, чтобы заверить господина Сойерса, что она справится со всем сама и нет, помощь ей не нужна.       Они уселись в гостиной, и атмосфера горя утраты вскоре сменилась чем-то домашним. Чем-то, в чём хотелось задержаться.       Или же то тепло дома, приветливо объявшего их после того, как кожу исцарапали незримые завитки ночного мороза, оставшегося за прочными стенами.       — Я помню его ещё мальчиком. Вот таким, — рассказал ей сидевший на кресле Саймон, для большей наглядности ещё и вытянув руку и показав примерный рост, каким был Каз при их последней встрече. — Таким хорошим и тихим ребёнком был.       — Тяжело… представить, — с кривой улыбкой поделилась своими выводами Инеж, боковым зрением посмотрев на Каза, усевшегося между ними.       — Да, многое изменилось, — уклончиво протянул он, оглянув своё отражение в чае.       Господин Сойерс промычал что-то, проведя пальцам по своим белёсым усам.       — А что вы делали так поздно ночью на улице? — поинтересовался старик. — Саутерфлит, конечно, не Кеттердам, но и здесь бывают свои причуды.       Вздохнув, Каз отложил чашку на стол.       — Я решил посетить могилу отца, — коротко признался он. — Инеж составила мне компанию.       Господин Сойерс понимающе кивнул, и взор его водянисто-голубых глаз потускнел, когда речь зашла о его давнем, покойном товарище.       — Я помню твоего отца. Будто вчера его видел, хотя прошло уже столько лет, — степенно произнёс Саймон, вновь оглянув Каза. — Ты так похож на него, Каз. Так похож…       — Я знаю, — отчуждённо слетело с него, точно он был далеко от этой гостиной сознанием. — Уверен, Адалин подумала точно так же, когда мы с ней столкнулись.       Саймон скривился, услышав то имя.       — Ты видел её, — не спрашивал он, а скорее омраченно констатировал, и взгляд старца преисполнился сочувствием.       — Видел, — подтвердил то Каз. — Она призналась мне, что вся история с изнасилованием была ложью, чтобы выбить из папы деньги, но вины за это не чувствовала. Тех свидетелей нанял её Ван Кройт, оказывается.       Господин Сойерс гневно фыркнул, закатив глаза.       — То же мне, новость… — буркнул он, распираемый неистовством от лжи, что разрушила жизнь его товарищу. — Если бы у этих селян были мозги, они бы тоже поняли это, а не спешили бросать к двери его дома письма с угрозами расправы. Киллиан не мог так поступить. Не мог и всё! Это не тот человек, который способен надругаться над женщиной.       — Вы единственный верили в него… — на вздохе меланхолично выдала Инеж.       — Конечно, верил! — горячо убедил её Саймон, почти удивлённый тем, что у неё могли быть другие предположения. — Мы с Киллианом дружили ещё подростками. Я знал его. Я так хорошо его знал. Он был добрейшей души человеком, который помог бы любому, кто нуждался в его помощи, и он бы никогда, никогда не смог поступить так с кем-то. Даже в порыве злости. А эта… эта… — и он обессиленно брякнул что-то, то ли не в мочь найти подходящих слов, чтобы прозвать Адалин, то ли не желая делать этого при Казе. — Она натравила на него всю деревню. Это длилось девять лет. Девять лет его винили в преступлении, которого он не совершал.       — Девять лет, — всё так же отстранённо повторил Каз.       Девять лет. Всю его жизнь в Саутерфлите вплоть до дня, когда Киллиан погиб.       В этой деревне у него не было покоя (а разве был он в Кеттердаме, если так посмотреть?).       — Всё ещё считаю это несправедливым: что он ушёл, так и не сумев вернуть себе имя, — на удивление, сказал Каз это преспокойно, как мог бы сказать о погоде или совершенно не интересовавшем его переполохе в Торговом совете.       — Да, — вырвалось из Саймона, вперившегося глазами в текстуру дерева на столе. — Иногда я виню себя в том, что его не стало.       — Но почему? — в замешательстве обратился к нему Каз.       — Это была моя идея: пойти обработать почву. Я предложил ему, думая, что это поможет Киллиану отвлечься, — сознался поникший господин Сойерс. — Мы взяли по плугу, как в старые добрые времена, начали рыхлить землю. И всё было хорошо, а потом я услышал такой страшный треск. Лошадь Киллиана испугалась чего-то, дёрнулась и попыталась сбежать. Плуг качнулся, и дальше… дальше всё.       — Это не ваша вина, — вздохнув, траурно возразил Каз.       — Но чувство такое, будто моя. Потому что я предложил и я не успел ничего сделать после.       — Вы были его другом. И остались им до конца, — мягко запротестовала Инеж, мысленно хмыкнув: сегодняшней ночью в её обязанности неожиданно вошло убеждать людей, что они ни в чём не виноваты. — Вы предложили ему пожить, а не погибнуть. Отвлечься от чужих слов и проблем. Вы не могли знать, чем это закончится.       Всё ещё смотревший на стол, господин Сойерс медленно кивнул, явственно не соглашаясь с её утверждениями.       И Инеж поняла: обстановку надо разрядить.       — Саймон, — заговорщически обратилась она к старику, попутно уложив руку на ладонь Каза, — а расскажите ещё про Каза и его семью. Каким он был в детстве?       Каз посмотрел на неё периферией зрения тем знаменитым, обещающим жестокой расправы взглядом.       «Когда я навещу Равку, то попрошу твоих родителей рассказать мне самые нелепые истории из твоего детства», — обещали, буквально клялись его глаза.       А вот господин Сойерс смены в его мимике не заметил.       — О, такое солнышко. Спокойнее мальчика я не видел, — растроганно заговорил Саймон, наверняка с трудом воздержавшись от идеи по-родительски потрепать волосы переставшего быть солнышком Каза. — Ты был большой неожиданностью, Каз, но тем и лучше был сюрприз для нас всех.       — Мхм, кроме Адалин, — стало ответом.       — Забудь ты эту ведьму, — пренебрежительно вспомнил о ней Сойерс, нахмурив кустистые седые брови. — Киллиан любил тебя. Это важнее, чем то, что надумала себе эта больная женщина. И я любил тебя. И тебя, и Джорди. Вы столько раз у меня оставались, пока Киллиан был на судах, что стали мне как сыновья. Как дети, которых у меня никогда не было. И мне жаль, что, увидев тебя впервые, я сказал, что ты не протянешь долго, жаль, что я хотел опустить руки. Вон, как ты вымахал!       — И почему вы всё-таки не опустили? — без особой надежды спросил Каз.       Инеж подвинулась чуть ближе к нему, ощутив тепло его бока. Вся сущность её содрогнулась, почувствовав, — и почувствовав то лучше него — что ему то было нужно, что как бы он ни убеждал её и весь этот свет в обратном, он нуждался в твердыне.       Губы господина Сойерса очертили улыбку. Тёплую. Такую, какую даровали бы сыну.       Паутины-морщины дёрнулись в такт тому движению.       — Я увидел тебя в тот же день, как ты родился, — разнёсся по гостиной бархатный голос Саймона. — Пришёл поздравить Киллиана и осмотреть новорождённого, убедиться, что ты здоров, но эта ведьма так травила тебя, что мне казалось, будто ты испустишь последний вздох прямо на моих руках. Я сказал Киллиану, что ты вряд ли выживешь, а потом посмотрел вниз. Оказывается, Джорди слушал всё это время. Я видел в его глазах: он хотел, чтобы ты выжил. Ему было всего четыре, а он так хорошо понимал всё. И мы с твоим отцом приложили все усилия, чтобы ты смог пережить тот день. За ним и следующий. И ещё, и ещё, пока не прошёл месяц, а за месяцем и год. Даже Джорди от тебя почти не отходил, — и старик растроганно усмехнулся, заговорив о его брате. — Кажется, он очень быстро тебя полюбил.       — Да, — отстранённо ответил Каз, и в глазах, посеревших, выцветших от потерь, заплескались усталость и застывшая боль. — Быстро…       Инеж сочувственно прижалась к его предплечью виском, и в тотчас так некстати, с самой настоящей беспардонностью ворвалась в закрома её души чертовка вина. Вопиющее самоуничижение за то, что она так настойчиво предлагала ему увидеть в Фабиане родню, принять его, а позже негодовала, когда он озлобленно упёрся.       Как она могла разочаровываться в том, что Каз хотел именно своего старшего брата, с которым он прошёл через огонь и воду, а не младшего, о котором он прежде и не знал?       — Как вернёшься в Кеттердам, скажи брату, чтобы он тоже приехал в деревню. Я буду рад увидеть этого сорванца. Представляю, какой он сейчас, если ты так разросся, — оповестил господин Сойерс, сделав глоток давно остывшего чая.       И весь энтузиазм Каза, даже липовый, даже исподволь истлевающий, сошёл на нет.       Осталась лишь грозившаяся дать трещину холодная рассудительность. Не та, которой кичился Грязные Руки, не возведённая пламенем над сухой листвой, а осевшая пеплом на выжженной, изничтоженной стихией земле.       — Через полгода после нашего переезда в Кеттердам в столице началась эпидемия чумы, — поделился он частью своих минувших, самых тяжких и невыносимых лет. — Я смог спастись, пережить болезнь, но не Джорди.       Господин Сойерс оцепенел, и витавшая по округе атмосфера непринуждённости сорвалась, как поношенный и изодранный шёлк. Его губы чуть приоткрылись, но ни звука из них не последовало, не прозвучало, как если бы от услышанного старик онемел.       Плечи убитого вестью Саймона, осознавшего всё, понявшего, что ему не послышалось, опали, и сам он неспешно припал к спинке кресла, не в силах держать самого себя. Ладонь его тяжело поднялась, приникнув к измождённому лицу, но жест вышел ломким, несобранным. Он набрал в лёгкие воздуха, чуть глубже, чем прежде, как если бы горло сдавили невидимые тиски, и оттого этот вдох прозвучал почти болезненно, с едва слышным надломом в груди.       Следившей за ним Инеж вдруг стало невыносимо больно за господина Сойерса, которого она видела в первые.       «Вы столько раз у меня оставались, пока Киллиан был на судах, что стали мне как сыновья. Как дети, которых у меня никогда не было», — всколыхнули его слова, запульсировали, зазвучали из ниоткуда.       Каз потерял родителя. Господин Сойерс потерял сына.       Не ирония ли, что они встретили друг друга на этой тернистой тропе?       — О Боже… — сдавленно прошептал Саймон, всё ещё пряча лицо в ладони. — Ох Гезен… Каз, мне так жаль…       — Всё в порядке, — стыло ответил Каз, вынудив себя ответить другу отца измученной, вялой улыбкой.       — Тебе было всего… сколько? Десять? — и от понимания этого глаза господина Сойерса в ужасе округлились. — Ради всех крюге, Каз, ты же… ты что, был совсем один? Что случилось с тобой?       — Это довольно трагичная история. На сонную голову её не расскажешь, — удручённо произнёс Каз, и лицо его стало зашито во мрак от воспоминаний тех дней. Инеж видела. Инеж, помимо всего этого, знала: знала о больном кашле умирающих, знала о трупной горе, на которую равнодушно выкинули детское тело носильщики, знала об одутлой мёртвой плоти, на которой приходилось доплывать до города.       — Вы должны были остаться у меня, а не ехать в Кеттердам, — отрешённо выдохнул Саймон ломающимся от скорби голосом. — Почему… почему вы уехали, Каз? Я ведь не отвернулся бы от вас. Я бы вырастил вас как своих.       — Мы не могли злоупотреблять вашим гостеприимством, господин Сойерс.       — «Злоупотреблять гостеприимством»? — ощерился старик, выглядевший так, словно Каз страшно возмутил его таким высказыванием. — Что ты несёшь? Ты говоришь так, будто вы были мне чужими. Будто я позволил бы вам чувствовать себя обузой. Вы были моей семьёй. Думаешь, я бы стал считать кусок хлеба или угол под крышей чем-то, за что вам пришлось бы позже расплачиваться? Да будь у меня хоть последняя корка, я бы и то разделил её с вами!       — И всё равно мы хотели быть подальше от всего этого, — как оправданием слетело с Каза.       Господин Сойерс вновь покачал головой, не желая принимать его слова.       — Что вы все пережили… — вырвалось у него с надломом, с ужасом, пока ещё закованным в цепи. — Я надеюсь, ты будешь жить долго, Каз. Пусть хоть один Ритвельд доживёт до глубокой старости, и пусть жизнь, которую ты проживёшь, будет счастливой, а не… а не…       — Всё хорошо, — повторил он свою недавнюю фразу. — Сейчас всё хорошо. Сейчас я вполне себе счастливый, просто по моему лицу это не всегда понятно.       — Ты был один.       — Я ни о чём не жалею.       Саймон кивнул, по видимости соглашаясь. Для вида — не более.       Переводившая мглистые зрачки то на одного, то на другого, Инеж задержала внимательный взор на Казе. «Я ни о чём не жалею» — чему адресована эта всё решившая фраза, когда речь заходила о вероятности погибнуть, о кончине брата и годах, когда руки были скованы в перчатки как в кандалы? Или, лучше спросить, кому? Кому то было адресовано?       Но на Казе броня всё ещё скально держалась, даже если они вырвали внушительную её часть, и вряд ли однажды ей будет дано узнать ответ на не заданный вопрос.       Лишь почувствовать.       — И… — снова разомкнул губы господин Сойерс, роняя слова каплями на пол. — Чем ты занимаешься сейчас, Каз?       — Граблю людей, выпытываю у них информацию, швыряю их с маяков, — с самой неожиданной будничностью, шедшей вразрез со сказанным, ответил Каз, и Инеж вскинула брови от незыблемого удивления.       Саймон безрадостно усмехнулся, всё ещё находясь под гнетом не утихающей горести.       — Вот шутник, — с шутливой укоризной фыркнул он.       Каз одарил его сдержанной улыбкой.       Он не нашёлся со словами. В диалоге с кем-то — кроме неё — для него это не свойственно.       — Шутник, — просто повторил Каз за ним.       Набрав в грудь воздух, Саймон неловко встал с кресла. Распрямившись, он пару раз провёл ладонью по своему плечу, будто стряхивал оттуда невидимую пыль. И странно, как ни глянь: Инеж видела его впервые, да и сидел он с ними совсем недолго, а чувство такое, словно за прошедшее время господин Сойерс постарел ещё на десяток лет.       Он был таким седым уже тогда, когда она узрела его фигуру у калитки, или это лунный свет так нахально лгал её глазам?       — Уже довольно поздно, — промолвил Саймон отчётливо, впечатывая в немоту дома свой голос. — Я буду идти домой. Жаль, не увидел вас хоть немного раньше, но я надеюсь, вы ещё приедете в Саутерфлит.       — Я провожу вас, — ровным тоном уведомил Каз, заметивший, как она зевнула в ладонь, и точно обращаясь той фразой и к ней, заверяя, что она могла пойти приготовиться ко сну.       Инеж осталась там, в гостиной, взирать на рябь в обличье удаляющихся Каза и господина Сойерса.       Амбивалентность ощущений создавала нелепицу невиданных размеров. Ей горестно вспоминать всю подноготную биографии Каза и сопоставлять их в целую монографию о тяжести и несправедливости бытия. И в то же время ей так умиротворённо на душе, так крыли рассудок красивые, витиеватые изречения о том, что каких бы высот ни достигало возведённое его матерью пламя, он всё равно был не один.       «Его любили», — пронеслось в мыслях шёпотом, почти молитвой.       Даже в те годы, когда его мир рушился, до того, как он превратился в руины, был кто-то, кто правда любил его.       — Приходи ко мне в следующий раз, — послышался тёплый голос Саймона.       — Приду, — ответил Каз, когда они уже скрылись в коридорах.       — Да даже просто приходи, если вдруг почувствуешь, что хочешь поговорить, — поспешил исправиться старец. — Мои двери всегда открыты для тебя, и я понимаю, что после стольких лет на душе у тебя больше, чем любой другой смог бы вынести. Приходи, я всегда тебя поддержу.       — Не беспокойтесь, господин Сойерс. У меня есть Инеж.       Скрежет Каза долетел до неё не сразу, как будто запоздав, запутавшись где-то в коридоре, осев удушливым одеялом в воздухе и только потом, воспрянув, мягко коснулся её слуха. Сначала Инеж, услышав, замерла там, на том диване. После — тихо, как если бы боялась нарушить миг этой хрупкой идиллии, выдохнула, более не вслушиваясь в доносившиеся до неё речи.       Она была у Каза.       Это звучало до смехотворности просто, но это было фактом. Таким же легко озвученным, как то, что зимой по обычаю шёл снег, а летом их тревожила знойная жара, или то, что ночью на небе горели звёзды. И в тот же час — так волнующе, срывая все её невнятные домыслы о том, как ему не докучало томить её нескончаемым, чопорным молчанием.       Она была у Каза. И это понимание, такое будничное, такое невероятное, возрождало новые, до этой луны совсем призрачные смыслы.       Очнулось забывшееся вечным сном восприятие умиротворения. Уже там, в нечутко и неглубоко заснувшей комнате, под конец напряжённых суток укрывшись утраченной, совсем не оглушительной тишиной. Кругляшок луны снова высунулся из пастельно-синих облачных прорезей, осветив своей жемчужной лентой сердцевину постели, и приутихшие звёзды, сложенные в когорт созвездий, только периодически мерцали на бесконечном чернильном панно.       Инеж взялась за края одеяла, одним махом накрыв себя по плечи. Пальцы её прошелестели по подушке, успевшей охладиться за то время, что она провела на улице. Уголок рта дёрнулся в меланхоличной улыбке от такой мелочи: завтра прибудет карета, что отвезёт их под тлеющим заревом в вечную серость Кеттердама, разбуженного приходом босса Бочки. Ей неведомо, когда они вернутся снова, когда вместо ругани столичных людей и звуков побоищ она услышит птичью трель. Неведомо, когда она снова увидит Каза в окружении всего, что было ему по-настоящему родным и знакомым.       Чуть приподнявшись на локте, Инеж заинтересованно посмотрела на него, неторопливо ложащегося в кровать.       — Как ты? — внезапно спросила она, но пусть и внезапно — ей и правда хотелось то спросить.       — Сложно сказать одним словом, — ответил Каз намеренно флегматично, как будто бы и не чувствуя ничего, но она знала, она так хорошо знала, что это ничего — это всё.       — Скажи пятью. Десятью. Сотней. Сколько будет нужно, — предложила Инеж, подвинувшись чуть ближе, отчего ей довелось чувствовать тепло его тела так, как если бы оно принадлежало им обоим. Она ненароком вспомнила, как раньше чувствовала смущение такое громадное, засыпая с лишённым верха Казом, что предпочитала всю ночь провести согнувшейся в калачик на краю кровати.       Он прошёлся глазами по одеялу, точно мог найти там все фантомно вертевшиеся на языке слова. Не найдя, Каз сел и сцепил пальцы, и со стороны могло показаться, что он застрял в глубочайших раздумьях.       Инеж села вместе с ним, и взор нечаянно зацепился за букву «Р», выгравированной на его предплечье. Каз Ритвельд. Имя, с которым он родился. Имя, которым его назвал сегодняшней ночью господин Сойерс, а он и не стал того отрицать, не стал называться кем-то другим. Мальчик, который умел любить когда-то давно и который с недавних пор учился делать это заново, высовываясь из-под насильно застившей его маски на волю.       Она протянула к нему руку, и пальцы погодя немного очертили линии чернил, вбитых в кожу. Взгляд завороженно выслеживал тропу, по которой тянулись штрихи, и в сердце набатом билось: «это ты».       Каз вздрогнул, больше от холода и неожиданности, чем от отголоска полузабытых фобий.       — Я… — начал он, так не присуще себе замявшись. — Слишком много за один день, Инеж. Я не отошёл от вида могилы, которую осквернили наши соседи, а сейчас едва верю, что встретился с господином Сойерсом.       — Мне кажется, он был бы рад, называй ты его снова «дядя Сай», — увещевавшим голосом предположила Инеж.       — Дядя Сай… — повторил Каз и издал смешок, не то растрогавшись, не то посчитав то донельзя нелепым. — Его так называл не я, а тот тихий и добрый мальчик, каким он меня помнил. Он даже не поверил, когда я рассказал, чем занимаюсь в Кеттердаме. Подумал, что я шучу.       — Тот мальчик, которым он тебя помнил — это ты, Каз, — попыталась она убедить его, ловя себя на чём-то, отвратительно схожем на двуличии. Не она ли, много лет назад увидев в янтаре рассвета абрисы родителей, так страшилась поведать им о своих печальных похождениях в Кеттердаме? Не она ли прежде твердила себе, что больше не являлась для них той дочерью, которую они помнили и вырастили? — Это всё ещё ты, даже если ты изменился. Мы все меняемся.       — Всё может быть, — решил согласиться с ней Каз, чему Инеж немало удивилась.       — Обычно ты споришь со мной до посинения, — заметила она, подвинувшись почти вплотную.       — Есть такое, — он посмотрел на неё, на то, как бликовал жемчуг небесных тел на её чёрных волосах, и взгляд его стал мягче прежнего. Ладонь Каза потянулась, и фаланга пальца бережно провела линию от её шеи до выпирающей кинжальной гранью ключицы, высунувшейся из прорези ночной сорочки. — Я давно не думал о том, что было со мной раньше. Я так углубился в войны Бочки и месть Грошовым Львам, что забыл о той, кто начала разрушать всё задолго до моего прибытия в Кеттердам.       — Это… вполне объяснимо, — подытожила Инеж, взяв его за запястье и чуть приподняв, чтобы прижаться к ней щекой. — Тогда шла речь о выживании. Тем более, враг был близко, а Адалин… ты даже не знал, где она, как и она не знала, где искать тебя.       — Наверное, она думала, что я давно склеил ласты, — поразмыслил Каз, ничуть не расстроенный таким предположением, и издал сухой смешок. — Я и правда живучая зараза. Похоже, даже смерть не хочет со мной связываться: слишком много хлопот.       Инеж какое-то время безмолвно глядела на него, будто видя перед собой не его.       Или другого его — того, которого ей редко удавалось увидеть. Почти ни разу, а теперь, узрев, так отчаянно хваталась за тот образ, не позволяя ему ускользнуть.       — Тогда я рада этому, — вполголоса вымолвила она.       — Конечно, — усмехнулся Каз, чуть оживившись. — Кто-то же должен тебе нервы пор…       Её палец неторопливо, но требовательно ткнулся ему в губы, остановив этот словесный поток. Миролюбивый настрой Инеж не располагал к его колким шуткам, и в этот миг, когда ей думалось, что она полюбила весь мир, сознание яростно высекало, что из всего этого изобилия больше всего — его. Человека, сидящего перед ней. Человека, которого она любила ещё задолго до того, как расцвело первым крокусом осознание этого чувства.       Любила до того, как это слово осело горечью в мыслях.       И теперь, думая о своей любви ко всему мирозданию, Инеж находила то логичным: Каз был её частью. Внушительной, самой дорогой сердцу частью.       — Я рада, что ты есть, Каз, — сказала она ему то же, что и в тот день, когда он откинул вырытые из-под земли письма на стол. Каз мог скрывать, что что-то в нём дрогнуло от этого признания, но зрачки, увеличившиеся в смольных ободьях, открывали и говорили ей всё. — Я рада, что ты выжил вопреки всему. Рада, что ты живой и что мы можем сейчас быть здесь, вдвоём, не думая об опасности. Возможно, я выиграла эту жизнь, раз повстречала в ней тебя.       Каз хмыкнул ей в палец, кротко поцеловав его.       — Мне кажется, когда мы ещё были в одной банде, ты думала иначе, — несмотря на сказанное, голос его сочился бреккеровской хитринкой.       — Не спорю, характером ты был как прицепившийся к пятой точке репейник, — в тон ему тихо засмеялась Инеж, — но я всегда была рада, что ты появился на моём пути. Правда, тогда я радовалась потому, что если бы не ты, то я бы никогда не вышла на свободу.       — А сейчас?       А сейчас… и у Инеж не нашлось слов.       А как ей их найти? Как подобрать? Как упорядочить и изложить всё так, чтобы вместить их в остаток ночи, когда на сердце и мыслях у неё так много, так много, что, кажется, и вечности не хватит, чтобы рассказать Казу, что же сейчас?       Инеж кинулась ему на шею, прижалась так, точно могла слиться с ним, стать одним существом, прочнейшим монолитом во всей вселенной. Гвалт чужого сердцебиения с моментальным отчаянием сросся с её собственным, и эта шалая модуляция сокрушила всё ночное безмолвие. И ей так хорошо, так тепло в этот миг, когда руки Каза нежно обвили её, притянули к себе. Тепло, когда он зарылся лицом ей в шею, скрытую копной полураспущенных волос.       — Я счастлива, что ты есть. Счастлива, что встретила тебя, какой бы путь мне ни пришлось для этого пройти прежде. Счастлива, что были люди, которые по-настоящему любили тебя. Что для кого-то ты был всем, что ты мог прочувствовать детскую невинную любовь раньше и что какую-то часть этой дороги тебе не приходилось проходить в одиночку, — проговорила Инеж, мягко целуя его за ухом. — Я не смогу заменить тебе отца или брата. Я не смогу сделать так, чтобы ты перестал чувствовать тоску по кому-то из них, и я не смогу полностью забрать твою боль, но я буду любить тебя так, чтобы ты больше не чувствовал пустоту в себе. Я буду любить тебя, чтобы тебе больше не приходилось притворяться, что с тобой всё хорошо, что ты не одинок и тебе не больно. Даже перед собой.       — Не люби меня, чтобы «что-то», Инеж, — проговорил Каз ей в плечо, к нему же и приникая разгорячёнными губами. — Люби меня так, будто я не был один. Так, будто вся эта боль уже не имеет значения. Просто… люби. Как я тебя. Меня, а не мой траур.       Уличив момент, подался вперёд, так, что теперь она лежала на простынях. Каз уложил её, как трепетный цветок алой дикой герани, вплетённой в девичье темя.       И навис над ней, такой большой, такой сильный, такой свой. Такой разбитый и склеенный заново её руками, такой, каким Инеж его любила.       — Я могу и так, и так, — заговорщически шепнула она ему, склонившемуся чуть ниже к ней.       Поцеловавшему её, расщепившему всю скорбь бесконечно ветвившихся тягостных вестей о своём прошлом, сбежавшему из реалии в её спешившие растворить давнюю печаль руки. Обвившему её плечи, чтобы прикоснуться, ощутить, познать всю правдивость этой ночи, пока она сама обнимала его шею, приникая ближе, вплотную, к жару его полунагого тела.       Звёзды на небе перемигивались, обыденно обещая скрыть увиденное в тайне.       Ночная тьма всё сгущалась, готовая часами позже уступить владения очередному свету.