обратная сторона улыбки

После короткой программы я забилась в номер и выключила звук на телефоне. Гаммигу писал: «Ты была нереальная! Я горжусь! Зайду после ужина?» Кейн: «Отличная работа. Завтра произвольная. Отдыхай. Пока никаких новостей нет.» Отец: «Это было шикарно, ты умница))))) люблю.» Я отложила телефон в сторону и уставилась в потолок. 82.46. Личный рекорд. Третье место после короткой. Рагата — вторая. Джекс — первый с этим безумным прокатом. Третья. Я должна была радоваться. Должна была прыгать до потолка. После прошлогоднего серебра я шла третьей, и это был прогресс? Или регресс? Я уже не понимала. В дверь постучали. Я замерла. Гаммигу не мог прийти так рано. Кейн бы предупредил. — Кто там? — Это Рагата. Можно? Я села на кровати. Рагата? Ко мне? Зачем? — Секунду. Я накинула халат поверх майки и спортивных штанов, подошла к двери, помедлила секунду и открыла. Она стояла в коридоре с бутылкой шампанского и двумя пластиковыми стаканчиками. Улыбалась во все тридцать два зуба. На ней был огромный пушистый халат отеля и смешные тапочки с заячьими ушами. — Привет! — Она помахала бутылкой. — Я понимаю, что это выглядит дико странно, но... можно войти? Только на пять минут. Честно-честно. Я растерялась. — Да, конечно... заходи. Она впорхнула в номер, огляделась, цокнула языком. — У тебя вид лучше, чем у меня. Смотри, какая река красивая! А у меня окно во внутренний двор и вентиляция. — Она поставила шампанское на столик, плюхнулась в кресло и посмотрела на меня. — Ты чего такая кислая? Третье место после короткой с личным рекордом — это круто! Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. — Рагата, зачем ты пришла? Она вздохнула. Улыбка чуть померкла. — Можно честно? — Валяй. — Я устала от этого цирка. — Она обвела рукой пространство. — От всех этих улыбок, интервью, сплетен за спиной. Я видела твоё лицо сегодня после проката. Ты выглядела так, будто проиграла, а не выиграла личник. И я подумала... блин, мы же обе через это проходим. Почему мы делаем вид, что не понимаем друг друга? Я молчала. Она похлопала по креслу рядом с собой. — Сядь. Пожалуйста. Я не кусаюсь. Я вообще вегетарианка. Почему-то эта дурацкая шутка расслабила меня. Я подошла и села на край кровати, напротив неё. Рагата открыла шампанское. Хлопнуло пробкой, пена брызнула на ковёр. Она хихикнула, плеснула в стаканчики и протянула один мне. — За что пьём? — спросила я. — За то, чтобы не сдохнуть от всего этого до тридцати лет. Мы чокнулись. Я сделала глоток. Шампанское было хорошим, дорогим. Таким, какое подают только в люксовых отелях спортсменам, которые приносят миллионы спонсорам. — Я тебе завидую, знаешь? — сказала Рагата, глядя в стаканчик. Я поперхнулась. — Чего? — Серьёзно. — Она подняла на меня глаза. В них не было игры. — Ты выходишь на лёд и делаешь то, что чувствуешь. Да, ты злая иногда. Да, у тебя иногда слишком серьёзное лицо. Но это твоё лицо. Твои эмоции. Твоя боль. А я... — Она усмехнулась горько. — Я улыбаюсь. Всегда. Потому что меня так научили. «Рагата, улыбнись, ты же лицо бренда. Рагата, улыбнись, ты же представляешь страну. Рагата, улыбнись, спонсоры любят улыбчивых». Я улыбаюсь уже восемнадцать лет, и иногда мне кажется, что под этой улыбкой ничего нет. Вообще. Пустота. Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Рагата — идеальная, сияющая, всеми любимая Рагата — говорит мне, что внутри неё пустота? — Ты серьёзно? — спросила я тихо. — У тебя же есть всё. Деньги, семья, талант, партнёр... — Партнёр — перебила она. — Ты про Джекса? Я замолчала. Она допила шампанское и поставила стаканчик на пол. — Джекс — это отдельная песня. Мы катаемся вместе семь лет. Семь лет, Помни. И я до сих пор не знаю, что у него в голове. Он вежливый. Он идеальный партнёр. Он никогда не опаздывает, не срывается. Но он... — она замялась, подбирая слово. — Его нет. Понимаешь? Есть тело, есть движения, есть программа, а человека — нет. Как будто я катаюсь с очень красивым, очень талантливым роботом. Я вспомнила раздевалку. Кровь на костяшках. Сломанную клюшку. Его слова: «Мать довольно кивала с трибуны». — Может, у него просто... непростые отношения с матерью? — осторожно спросила я. Рагата хмыкнула. — Мягко сказано. Ты видела её сегодня в ложе? Королева-мать собственной персоной. Она тренировала его с трёх лет. С трёх! Я в три года в куклы играла, а он уже делал обязательные элементы под её присмотром. Она из него чемпиона делала, а не человека. — Рагата покачала головой. — Иногда мне кажется, что единственный раз, когда Джекс был живым по-настоящему — это сегодня на льду. Ты видела его прокат? Это была не программа. Это был крик. — Видела — тихо сказала я. — И после этого он ушёл и даже не подошёл ко мне. Даже не обнял. Просто исчез. — Она посмотрела на меня. — Я не знаю, что с ним делать. Я не знаю, как ему помочь. И от этого мне тоже больно. Мы замолчали. В номере было тихо, только где-то в вентиляции гудел мотор. — А ты? — спросила Рагата. — У тебя есть Гаммигу. Он... он хороший? — Хороший — ответила я. — Самый хороший из всех, кого я знаю. — Он тебя любит? — Говорит, что да. — А ты его? Я помедлила. — Я... я не знаю, Рагата. Честно. Я пытаюсь. Отец любил — по-своему, сурово, через работу и жертвы. А чтобы вот так... просто быть с человеком, потому что с ним тепло... я учусь. С ним. Она улыбнулась. На этот раз по-настоящему. — Ты счастливая. У тебя есть кто-то, ради кого можно научиться. — А у тебя? Она пожала плечами. — У меня есть мама. Она хорошая. Правда. Она всегда меня поддерживает, не давит, не требует. Но... понимаешь, когда у тебя всё хорошо, это как-то... не заставляет расти, что ли. Я даже не знаю, чего хочу на самом деле. Фигурное катание? Да. А ещё? Не знаю. Я никогда не пробовала хотеть что-то другое. — Хочешь мой совет? — спросила я. — Валяй. — Начни хотеть. Прямо сейчас. Чего-нибудь маленького. Кофе, к примеру. Платье дурацкое. Книгу. А потом — больше. А то и правда улыбка останется, а тебя не будет. Она посмотрела на меня долгим взглядом. — Знаешь, Помни, — сказала она тихо. — А ты мне нравишься. Жаль, что мы соперницы. — Жаль — согласилась я. Она встала, поправила халат. — Ладно, пойду я. Тебе отдыхать надо, скоро произвольная. — Она подошла к двери, обернулась. — Спасибо. За честность. — Спасибо за шампанское. Она улыбнулась — той самой, настоящей улыбкой, без фальши — и вышла.

***

Я стояла посреди номера и смотрела на закрытую дверь. Только что ко мне приходила моя главная соперница. Мы пили шампанское. Говорили о боли. Оказалось, что у нашей идеальной Рагаты внутри тоже пустота. Мир сошёл с ума. Я подошла к двери, чтобы закрыть её на цепочку, и вдруг замерла. Из коридора пахло табаком. Свежим, только что выкуренным. Я резко распахнула дверь. Коридор был пуст. Только далеко в конце, у лифта, мелькнула чёрная куртка и скрылась за поворотом. Джекс. Он стоял здесь. Всё это время. Подслушивал. Я прислонилась лбом к косяку и закрыла глаза. Что он слышал? Про его мать? Про то, что Рагата считает его роботом? Про то, что он был живым только сегодня на льду? — Чёрт — прошептала я.

***

Этажом выше номер Джекса. Он вошёл, не включая свет. Подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. В ушах всё ещё звучал её голос. «Его нет. Как будто я катаюсь с красивым роботом». Он знал это. Всегда знал. Но слышать это со стороны... А потом голос Помни. «Он был живым по-настоящему только сегодня на льду». Она видела. Она поняла. И ещё. «Я учусь. С ним». О Гаммигу. О том, что она учится любить. Джекс сжал кулаки. Разбитые костяшки заныли. Он завидовал. Этому хоккеисту, этому большому, простому, живому парню, который даже не знает, какое сокровище держит в руках. Потому что Помни была живой. По-настоящему. Со всей своей болью, злостью, пустотой. Она была живой. А он — робот. Красивый, талантливый, сломанный робот. Он ударил кулаком по подоконнику. — Блять — выдохнул он в темноту.