Идеальное падение

День соревнований всегда пахнет по-особенному. Смесь озона от хладагента, полироли для бортов, чужого пота и адреналина. Запах, который въедается в лёгкие и остаётся там навсегда. Для кого-то это запах победы. Для меня — запах одиночества. Раздевалка гудела приглушёнными голосами. Где-то смеялись японки, обсуждая что-то своё. Гэнгл сидела в углу с закрытыми глазами, наушники в ушах, губы беззвучно шевелятся — повторяет программу. Марта стояла рядом с ней, как коршун, готовая подскочить при первом признаке слабости. Я сидела перед зеркалом и в сотый раз поправляла пучок. Костюм сидел идеально — тёмно-синий, с серебряной вышивкой по вороту, напоминающей иней на окнах. Риббит сшил его по прошлогодним эскизам, и хоть мы редко работали напрямую, я знала его руку. Тонкая работа. Жаль, что смотреть на него буду только я и судьи. — Готова? — Кейн присел рядом на корточки, заглядывая в глаза. — Да. — А если честно? Я вздохнула. — Я боюсь. — Это нормально. — Он сжал моё колено. — Не нормально — позволить страху выиграть. Ты откатала эту программу тысячу раз. Ты знаешь её, как своё тело. Выходи и делай. — А если судьи снова... — Стоп. — Он поднял ладонь. — Судьи будут думать о своём. Ты думай о прыжках. О дорожке. О вращении. О музыке. Обо всём, кроме цифр. Поняла? Я кивнула. — Тогда поехали.

***

Зал гудел. «Кристалл» был забит под завязку. Японские флаги, российские триколоры, звёздно-полосатые полотнища. Крики, свист, аплодисменты. Всё смешалось в один сплошной белый шум. Я выехала на лёд под шестым стартовым номером. Разминка прошла ровно. Прыжки ложились, лед держал, дыхание не сбивалось. Я старалась не смотреть на трибуны, но краем глаза я заметила маленькую девочку, которая искренне на меня смотрела и улыбалась. Она сидела в третьем ряду, сжимая в руках маленький российский флажок. В волосах у неё была заколка в виде медведя. Я улыбнулась одними уголками губ и отвернулась. Объявили моё имя. — Представляем Россию! Помни! Я выдохнула и поехала на позицию. Музыка ударила тягуче, глубоко. «Снежная королева» — моя короткая программа этого сезона. Холодная, величественная, опасная. Первые движения. Дорожка шагов — чисто, ребра острые, лёд поёт под коньками. Тройной флип — заход, толчок, обороты, приземление. Идеально. Каскад тройной лутц — тройной тулуп — разбег, толчок, первый прыжок, приземление, второй прыжок. Всё слилось в одно движение. Я летела. Тело работало само, без моего участия. Мышцы помнили, нервы помнили, даже воздух вокруг помнил эту программу. Я просто плыла по течению, которое создавала сама. Вращение. Ещё вращение. Дорожка шагов. Финал. Я замерла в финальной позе, раскинув руки, и зал взорвался. Аплодисменты, крики, возгласы. И пустота. Я стояла и улыбалась, махала рукой, кланялась, а внутри было пусто. Абсолютно, звеняще пусто. Как будто я только что не катала программу жизни, а просто выполнила набор механических действий. — Помни! — Кейн обнял меня у бортика, накинул на плечи тёплую куртку. — Ты была великолепна! Чисто! Идеально! — Да — сказала я. — Идеально. Я посмотрела на табло. 82.46. Личный рекорд. Зал снова зашумел. Кейн что-то кричал, тряс меня за плечи. А я смотрела на цифры и чувствовала только одно. Этого мало. Этого никогда не бывает достаточно. --- Я сидела в зоне ожидания, закутанная в пуховик, и смотрела прокаты соперниц. Гэнгл откатала чисто, но без огня. Японская школа — это всегда про технику, редко про душу. Судьи поставят высоко, но не запомнят. Американки шли следом. Рагата выходила предпоследней. Но сначала была короткая программа у мужчин. И я смотрела не на трибуну, где готовилась Рагата. Я смотрела на выход к льду, где стоял Джекс. Он был в чёрном. Абсолютно чёрном костюме без единого блёстки, без вышивки, без намёка на украшение. Просто чёрный лёд и белая кожа. Он не разминался с другими. Стоял у бортика, опустив голову, и я видела, как ходят его лопатки под тонкой тканью. Дышал. Считал про себя. Уходил в себя. — Следующий выступает — Соединённые Штаты Америки! Джекс! Зал взорвался. Американцы орали так, что закладывало уши. Но Джекс не поднял головы. Он выехал на лёд медленно, будто нехотя. И тут я увидела её. В ложе, прямо над судейской бригадой, сидела женщина. Холодная, идеальная, с безупречной осанкой и лицом, не тронутым возрастом. Светлые волосы убраны в строгую причёску, на шее — элегантный платок, на руках — перчатки. Она не аплодировала. Не кричала. Просто смотрела. Джекс поднял голову и встретился с ней взглядом. Секунда. Две. Он отвернулся и поехал на позицию. Музыка грянула неожиданно. Не классика. Не лирика. Тяжёлый, пульсирующий бит, электроника, искажённые голоса. Что-то из репертуара индастриала. Я никогда не слышала такого в фигурном катании. Джекс взорвался. Это нельзя было назвать катанием. Это была война. Каждый прыжок — с рычанием, с выдохом, с такой мощью, что лёд, казалось, трескался под лезвиями. Четверной лутц — с нечеловеческой высотой. Четверной сальхов — в каскаде с тройным тулупом. Дорожка шагов — агрессивная, ломаная, как ритм сердца в панике. Он не улыбался. Он не делал красивые глаза. Он просто убивал этот лёд. И я не могла оторваться. Я смотрела, как он двигается, и видела то, что сама чувствовала каждую секунду на льду. Злость. Боль. Отчаяние. Желание разорвать этот чёртов круг, в который загнала его жизнь. Он делал на льду то, что я боялась делать — он кричал. Финал. Последняя нота. Он замер в центре, опустив голову, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, пот заливал глаза. Он стоял и не двигался. Зал молчал секунду. Две. А потом взорвался. Овация стояла такая, что закладывало уши. Люди вскакивали с мест, орали, свистели, топали. Даже русские болельщики рядом со мной аплодировали, забыв про свои флаги. Джекс поднял голову. Посмотрел на табло. 96.34. Хороший результат, чтобы порадоваться. Он не улыбнулся. Он поклонился коротко, сухо, как отдал долг, и уехал со льда, не обернувшись на трибуны, где стоя аплодировала его мать, впервые за вечер позволив себе лёгкую, едва заметную улыбку.

***

Я не пошла смотреть прокат Рагаты. Я сидела в коридоре, ведущем к раздевалкам, прижавшись спиной к холодной стене, и пыталась переварить увиденное. Джекс прошёл мимо, даже не заметив меня. Он шёл быстро, не глядя по сторонам, и я встала и пошла за ним. Сама не знаю зачем. Он влетел в мужскую раздевалку и не закрыл дверь. Я остановилась в проёме. Он стоял спиной ко мне, упираясь руками в раковину. Плечи ходили ходуном. Потом он выпрямился, посмотрел в зеркало и вдруг — резко, со всей силы — ударил кулаком по стене. Раз. Два. Три. Костяшки разбились в кровь. Он схватил чью то клюшку — и со всей дури переломил её об колено. Треск сухого дерева прозвучал как выстрел. — Джекс. Он замер. Медленно обернулся. Глаза у него были бешеные. Красные, злые, пустые одновременно. На костяшках кровь, на лице — ни одной эмоции. — Ты чего тут забыла? — спросил он хрипло. Я шагнула внутрь. — Ты в порядке? Он усмехнулся. Страшной усмешкой. — В порядке? Я только что сделал то, для чего меня дрессировали двадцать лет. Я получил высшие баллы. Мать довольно кивала с трибуны. Я в идеальном, мать его, порядке. Он отвернулся, включил воду и сунул разбитые руки под ледяную струю. — Зачем ты сломал клюшку? — спросила я тихо. — Я сломал клюшку — он говорил, не оборачиваясь, — потому что если бы я не сломал её, я бы сломал чью-то шею. Свою. Её. Судьи. Неважно. Он замолчал. Я стояла и смотрела на его спину, на то, как напряжены мышцы под чёрной майкой, как капли воды стекают по разбитым рукам. — Я знаю это чувство — сказала я. Он медленно обернулся. — Что ты знаешь? — В голосе не злость — усталость. — Знаю, каково это — сделать всё идеально и чувствовать себя пустым. Знаю, каково это — когда твоя жизнь принадлежит не тебе, а тем, кто смотрит с трибун. Знаю, каково это — ненавидеть себя за то, что ты не можешь просто... остановиться. Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом шагнул ближе. Ближе. Ещё ближе. Я чувствовала запах его пота, крови, льда. — Ты правда думаешь, что понимаешь меня? — спросил он тихо. — Я не думаю. Я знаю. Его рука — мокрая, холодная, в крови — легла мне на шею. Не сжимая. Просто лежала, как напоминание. — Тогда беги, Помни — сказал он. — Беги, пока можешь. Потому что такие, как мы, не умеют останавливаться. Мы умеем только ломаться. Он убрал руку и отвернулся к раковине. Я вышла в коридор, прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Вдалеке загремели аплодисменты — Рагата закончила свой прокат. Судя по шуму, тоже идеально. Я открыла глаза. Сегодня я увидела Джекса настоящего. Не того, кто улыбается на подиумах и даёт интервью. Того, кто ломает клюшки в пустых раздевалках, потому что иначе сломает себя. И я поняла одну страшную вещь. Я хочу увидеть это снова.