Произвольная программа

Лёд встретил меня холодом и тишиной. Зал гудел в тридцать тысяч глоток, но я слышала только стук собственного сердца. Оно колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые я прижимала к груди, ожидая объявления. — Представляем Россию! Помни! Я выдохнула и поехала на позицию. Произвольная программа. Четыре с половиной минуты, которые решат всё. Музыка поплыла тягучая, тревожная. «Лакримоза» Моцарта в современной обработке. Кейн выбрал её специально — чтобы показать мою глубину, мою боль, мою русскую душу, как он говорил. Я скользила по льду, делала первые движения, и вдруг поймала себя на том, что ищу глазами чёрную фигуру у бортика. Джекс. Он стоял в зоне ожидания, скрестив руки на груди. Не смотрел на меня. Смотрел куда-то в сторону, на табло, на трибуны, куда угодно — только не на лёд. Но я знала, что он видит меня. Чувствовала кожей, как он здесь, в этом зале, дышит одним со мной воздухом. Дорожка шагов. Чисто. Ребра острые, лёд поёт. Каскад тройной лутц — тройной тулуп. Идеально. Я летела. Второе дыхание открылось, тело слушалось, музыка вела. Оставался тройной аксель. Самый сложный прыжок. Моя коронка. То, что отличает меня от остальных. Я разбежалась. Толчок. И в этот момент я увидела его. Джекс повернул голову. Наши взгляды встретились на долю секунды. В его глазах было что-то — не поддержка, не мольба, не надежда. Просто... присутствие. Он был здесь. Со мной. И я провалилась. В прямом смысле. Лезвие соскользнуло, ось сместилась, и я грохнулась на лёд с высоты тройного оборота. Удар пришёлся на бедро и локоть. Боль пронзила руку, но я даже не почувствовала её — только оглушительную тишину в голове. Зал ахнул. Я вскочила. Механически. Тело встало раньше, чем мозг понял, что случилось. Надо продолжать. Программа не закончена. Я понеслась дальше. Второй тройной аксель — чисто. Каскад — чисто. Вращения — чисто. Но внутри уже всё сломалось. Я докатывала программу на автомате, как робот, у которого выдернули провода. Музыка кончилась, я замерла в финальной позе и услышала жидкие аплодисменты. Судьи молчали. Я посмотрела на табло. 68.23. Технический балл упал в пропасть. Сумма за произвольную — провал. Общий результат — пятое место. Я проиграла.

***

Рагата сидела с открытым ртом. Она видела этот провал. Видела, как Помни упала. Видела, как вскочила и продолжила, сжав зубы. Видела её глаза в тот момент, когда она смотрела не на лёд, а куда-то в сторону зоны ожидания. Рагата проследила за этим взглядом. Джекс. Он стоял, вцепившись пальцами в бортик так, что побелели костяшки. На его лице застыло выражение, которого Рагата не видела никогда за семь лет их партнёрства. Не равнодушие. Не скука. Не усталость. Боль. Самая настоящая, живая, человеческая боль. — Ох, Джекс — прошептала Рагата. — Что же ты наделал?

***

Зона ожидания. Я сидела на скамейке, закутанная в куртку, и смотрела в одну точку. Кейн что-то говорил, тряс меня за плечи, но я не слышала. Отец дома, наверное, плакал. Гаммигу напишет, когда узнает, и будет утешать. А я сидела и думала только об одном. Я видела его глаза. За секунду до падения. Он смотрел на меня. И я провалилась, потому что смотрела в ответ. Это его вина. Это моя вина. Это наша вина. — Помни! — Кейн наконец достучался. — Ты слышишь меня? Иди в раздевалку. Сейчас же. Я встала и пошла. Проходя мимо американской скамейки, я краем глаза увидела Рагату. Она смотрела на меня. Не с торжеством, не с жалостью — с пониманием. Я отвернулась и ускорила шаг.

***

Мужская раздевалка. Джекс сидел на скамейке, сжимая голову руками. Перед глазами стояло её падение. Этот звук — глухой удар тела о лёд. И её глаза. В них не было боли. В них было только осознание. Она смотрела на него. И упала. Из-за него. Дверь скрипнула. — Джекс. Рагата. Он не поднял головы. — Уходи. — Нет. — Она подошла и села рядом. — Мы поговорим. — Нам не о чем говорить. — Я о том, почему ты смотрел на неё так, будто от её прыжка зависит твоя жизнь. Он замер. — Я не... — Не ври мне, Джекс. Я знаю тебя семь лет. Ты никогда ни на кого так не смотришь. Ты вообще ни на кого не смотришь. А на неё смотрел. И она на тебя смотрела. И из-за этого упала. Джекс медленно поднял голову. — Ты не понимаешь. — Объясни. Он молчал долго. Потом заговорил — глухо, с трудом выталкивая слова. — Она... она как я. Понимаешь? Такая же сломанная. Такая же пустая. Только она ещё пытается это скрыть. А я уже нет. И когда я с ней рядом... я чувствую. Живое что-то. В первый раз за много лет. Рагата смотрела на него и видела то, чего не видела никогда. Джекс плакал. Без слёз. Без звука. Просто глаза стали мокрыми, и он отвернулся, чтобы она не заметила. — Ты её любишь? — тихо спросила Рагата. — Я не знаю — ответил он. — Меня не учили любить. Меня учили побеждать. Рагата вздохнула и положила руку ему на плечо. — Тогда учись. Прямо сейчас. Потому что если нет — вы оба разобьётесь. Она уже разбилась сегодня. Ты следующий. Она встала и вышла, оставив его одного в тишине раздевалки.

***

Номер Помни. Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Телефон разрывался от сообщений. Гаммигу, Кейн, отец, даже Гэнгл написала что-то поддержки ради. Я не отвечала. В голове крутилось одно и то же: пятое место. Провал. Позор. И его глаза. В дверь постучали. Я не шевельнулась. — Помни, открой. Рагата. Я закрыла глаза. — Уходи. — Не уйду. Открывай, или буду стучать, пока охрана не придёт. Я встала, дошла до двери, распахнула. Рагата стояла в коридоре с пакетом, из которого торчало горлышко вина, и двумя стаканчиками. — Опять? — спросила я хрипло. — Опять. — Она вошла без приглашения. — Только теперь я буду пить, а ты будешь слушать. — Я не хочу никого слушать. — А придётся. Она села на кровать, открыла вино, плеснула в стаканчики и протянула один мне. Я не взяла. — Помни — сказала Рагата серьёзно. — Ты упала не потому, что плохо готова. Ты упала, потому что смотрела на Джекса. Я замерла. — Я видела — продолжила она. — И он видел. И вы оба сейчас страдаете. И я хочу знать: что между вами? — Ничего. — Врёшь. — Даже если не вру — тебе какое дело? Рагата помолчала, покрутила стаканчик в руках. — Он мой партнёр — сказала она тихо. — Семь лет. Я видела его в разные моменты. После побед, после поражений, после травм, после скандалов. Но таким, как сегодня — никогда. Ты сделала с ним то, что никто не смог за семь лет. Ты сделала его живым. Я смотрела на неё и не верила. — Ты злишься? — На что? — На меня. На него. На то, что мы... — Вы ещё ничего не сделали — перебила Рагата. — Пока. И я надеюсь, что вы подумаете, прежде чем что-то делать. Но если сделаете... — она вздохнула. — Я не знаю. Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Хоть раз в жизни. Я села рядом. Взяла стаканчик. Сделала глоток. — Я не знаю, что делать, Рагата. Я люблю Гаммигу. Правда. Он хороший. Он мой якорь. А Джекс... он как зеркало. Я смотрю в него и вижу себя. Самую страшную часть себя. И меня тянет туда. Как в пропасть. — Может, это не пропасть — тихо сказала Рагата. — Может, это просто другой путь. Мы замолчали. За окном темнело. Река Святого Лаврентия текла в никуда. Где-то в городе Гаммигу играл свой матч и не знал, что его девушка сидит в номере с его соперницей и пьёт вино, думая о другом мужчине. А где-то этажом выше Джекс сидел в темноте и смотрел на ту же реку, думая о ней.

***

Поздний вечер. Я шла по коридору. Ноги сами несли меня. Не в мой номер — к лифту. Я знала, что делаю. Знала, что это неправильно. Знала, что Гаммигу... Но остановиться не могла. Этаж Джекса. Его дверь. Я подняла руку и постучала. Дверь открылась почти сразу. Будто он стоял и ждал. В темноте его глаза блестели. — Ты пришла. — Да. Он шагнул вперёд и прижал меня к стене коридора. В этот раз нежно. Боязливо. — Я видел твоё падение — прошептал он. — Я думал, умру. — Но ты все же жив. — Это я виноват. — Знаю. — Мне жаль. Я закрыла ему рот поцелуем. Мы снова упали в эту бездну. Вдвоём. И это было единственное место, где мы оба чувствовали себя живыми.