Цена игры

Я проснулась от вибрации телефона. Телефон лежал на тумбочке и танцевал, разрываясь от уведомлений. Экран светился в темноте номера, рисуя на потолке причудливые тени. Рядом никого не было. Джекс ушёл под утро, поцеловав меня в лоб и прошептав: «Увидимся на награждении». Я ушла в свой номер после его ухода. Я потянулась к телефону, думая, что это Кейн с очередными разборами моего провала. На экране было сообщение от Зубл. « Помни, ты смотришь трансляцию?» Странное сообщение. Зубл никогда мне не писала. Мы были едва знакомы — высокая канадская хоккеистка с вечно серьёзным лицом и короткими розовыми волосами. Подруга Гэнгл. Я знала её только по совместным ужинам делегаций. Я набрала ответ: «Нет, а что?» Следующее сообщение пришло через секунду. «Чёрт, Помни, включи телевизор. СРОЧНО» Что-то холодное пробежало по позвоночнику. Я схватила пульт и включила телевизор, стоявший в углу номера. Канадский спортивный канал. Хоккей. Комментатор говорил быстро, взволнованно, но я не понимала ни слова — английский в панике перестал существовать для моего мозга. Я смотрела только на картинку. Лёд. Красный лёд. Красный от крови. На льду лежал человек. В белой форме «Оттавы». Рядом суетились врачи, партнёры по команде стояли на коленях, закрывая лица руками. Камера взяла крупный план. Номер 57. Российский флаг на рукаве. Гаммигу. — Нет. Я не узнала свой голос. Он был чей-то чужой — тонкий, писклявый, нечеловеческий. — Нет. Нет. Нет. Я вскочила с кровати, подбежала к телевизору, вцепилась пальцами в экран, будто могла влезть внутрь, остановить это, вытащить его. — Гаммигу! На экране повторяли замедленный повтор. Столкновение у борта. Игрок соперника — огромный защитник с пустым лицом — врезался в Гаммигу сзади. Не по правилам. Грязно. В спину. Гаммигу влетел головой в борт. Его шея... я видела, как его шея... Я закричала. Телефон упал на пол. Я упала следом, стоя на коленях, глядя на экран, с которого не убирали эту картинку. Врачи делали непрямой массаж сердца. Толкали «адреналин». Накладывали шейный воротник. Он не двигался. — Вставай — шептала я. — Вставай, пожалуйста. Ты же сильный. Ты всегда вставал. Вставай, Гаммигу. Вставай. На экране появилась табличка. «Трансляция приостановлена. Игроку оказывается медицинская помощь». И тишина. Абсолютная тишина в телевизоре. Только гул ток-шоу, которые прервали эфир. Я сидела на полу и смотрела на чёрный экран. Через какое-то время телефон снова завибрировал. Зубл. « Я в машине. Еду за скорой. Ты как? » Я не могла ответить. Пальцы не слушались. « Если хочешь приехать - я скину адрес больницы, как узнаю. » Я смотрела на экран и не видела букв. Гаммигу в реанимации. Гаммигу умирает. А я здесь. В номере. Даже не могу заставить себя пошевелиться.

***

Оттава. «Канадиен Тайер-центр». Две минуты назад. Зубл выскочила на лёд раньше, чем прозвучала сирена. Она видела этого защитника раньше. Лука. Итальяно-канадец с репутацией «чистильщика». Тот, кого нанимают, чтобы выводить из строя звёзд соперника. Тот, кто уже трижды сидел за грубую игру, но каждый раз выходил досрочно — хорошие юристы, большие деньги, связи в лиге. Она видела, как он посмотрел на Гаммигу во время вбрасывания. Как скользнул взглядом по его спине. Как улыбнулся одними уголками губ. — Гаммигу! — крикнула она через полплощадки. Но он не слышал — шум трибун, музыка, крики тренеров. Она рванула к нему. Шайба вброшена. Гаммигу поехал за ней в угол. Лука разгонялся от синей линии. — ГАММИГУ, СЗАДИ! Он обернулся на её крик. Секунда. В глазах Гаммигу мелькнуло понимание. Он попытался уйти, прижаться к борту, смягчить удар. Но Лука уже летел. С опущенными руками. Локтем вперёд. В спину. Удар. Звук, с которым тело врезается в борт на скорости сорок километров в час, не похож ни на что. Это мокрый, тяжёлый хруст. Как будто ломают сырые ветки. Гаммигу сложился. Голова мотнулась назад, ударилась о верхний край борта, потом — лёд. Он упал лицом вниз и не шевелился. Зубл подлетела первой. — НЕТ! НЕТ! НЕТ! Она упала на колени рядом с ним, перевернула на спину. Его глаза были открыты. Смотрели в потолок. Не мигали. Изо рта шла розовая пена. — ПОМОГИТЕ! — заорала Зубл на всю арену. — КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ! Вокруг уже собирались игроки. Кто-то хватал её за плечи, пытаясь оттащить. Она вырывалась, била локтями, кричала. Врачи выбежали на лёд через двадцать секунд. Но эти двадцать секунд были вечностью. Они начали реанимацию прямо на льду. Зубл стояла в стороне, глядя, как чужое тело содрогается от разрядов дефибриллятора. Как синеют губы. Как розовая пена становится красной. Лука стоял у скамейки штрафников, поправляя перчатки. Судьи показывали удаление до конца игры. Пять минут. Всего пять минут за убийство. Кто-то из Оттавы с животным рёвом бросился на него, и арена взорвалась хаосом драки. Но Зубл не видела ни летящих в стороны шлемов, ни крови на льду. Её мир сузился до одной точки — до неподвижного тела Гаммигу. Она видела, как врачи сорвали с него джерси, обнажая грудь, уже покрытую багровыми пятнами от удара. Видела, как один из них прижал к его телу электроды дефибриллятора. Разряд. Тело Гаммигу выгнулось дугой, оторвавшись ото льда в неестественном, жутком спазме. Его мышцы свело так, что на мгновение показалось, будто он пытается встать. Но это был лишь танец мёртвой плоти, дёргающейся под ударом тока. Ещё разряд. Снова этот страшный, сухой щелчок, и снова тело подпрыгивает, словно сломанная марионетка. Зубл видела, как его губы, ещё минуту назад живые, наливаются трупной синевой. Из уголка рта потекла тонкая струйка розовой пены — отёк лёгких. С каждым судорожным толчком грудной клетки пена становилась гуще, темнее, пропитываясь кровью. Теперь она была алой. Его грузили на носилки. Рука Гаммигу, безвольная и тяжёлая, соскользнула и ударилась о лёд. Никто не поправил её. Она так и волочилась по грязной ледяной крошке. Из-под одеяла торчали его коньки — нелепые, острые, всё ещё готовые к игре, к которой он уже никогда не вернётся. Лицо скрывала кислородная маска, но Зубл видела, как под ней застыли полуоткрытые, стекленеющие глаза. Она хотела верить. Она впивалась ногтями в ладони, заставляя себя верить, что это просто страшный сон. Она хотела верить. Она заставляла себя верить. Но когда скорая скрылась в тёмном зеве туннеля, она поймала взгляд врача, оставшегося на льду. Он не просто качал головой. В его глазах было то самое выражение, которое она видела лишь однажды — у ветеринара, когда тот усыплял её старую собаку. Выражение бессилия и окончательного приговора.

***

Квебек. Отель «Шато Фронтенак». Номер Помни. Я не знаю, сколько просидела на полу. Телевизор молчал. Потом снова заговорил — комментаторы вернулись в студию, серьёзные, бледные. Я включила звук. — ...трагический инцидент в Оттаве. Российский нападающий Гаммигу доставлен в больницу с тяжёлой черепно-мозговой травмой. По неподтверждённой информации, реанимационные мероприятия продолжаются. Лига выражает соболезнования... Я выключила звук. Не надо. Не надо соболезнований. Он жив. Он должен быть жив. Он всегда жив. В дверь заколотили. — Помни! Помни, открой! Голос Кейна. Я не могла встать. Ноги не слушались. Меня будто парализовало. Дверь открылась — у персонала отеля были запасные ключи. Кейн влетел в номер, увидел меня на полу, подбежал, упал на колени рядом. — Помни... девочка моя... — Он жив? — спросила я. Голос прозвучал ровно. Страшно ровно. Кейн молчал. — Скажи мне. Он жив? — Я не знаю — прошептал Кейн. — Пока не знаю. Везут в больницу. Состояние тяжёлое. Я кивнула. Встала. Подошла к окну. Река текла. Город жил. Где-то там, в Оттаве, Гаммигу умирал. — Мне надо туда — сказала я. — В Оттаву. — Помни, чемпионат... Я обернулась. Посмотрела на него. Он замолчал. — Кейн, мне плевать на чемпионат. Мне плевать на фигурное катание. Мне плевать на всё. Там Гаммигу. Мой Гаммигу. Я должна быть там. — Я организую машину. Он вышел. Я осталась одна. И тогда я сделала то, что не делала никогда в жизни. Я упала на колени, сложила руки и зашептала в пустоту: — Пожалуйста, кто там есть наверху. Кто угодно. Пусть он живёт. Пусть он дышит. Я отдам всё. Всё, что у меня есть. Карьеру. Медали. Здоровье. Свою жизнь. Только пусть он живёт. Тишина была ответом.

***

Дорога в Оттаву. Два часа на машине. Самые длинные два часа в моей жизни. Кейн вёл сам, молча, изредка поглядывая на меня. Я сидела на заднем сиденье, сжимая телефон, который молчал. В голове прокручивалось всё. Наша первая встреча на катке. Его глупая улыбка. То, как он носил мою сумку. Как говорил, что я похожа на птицу, которая учится летать. Как он ждал меня после тренировок. Как держал за руку, когда я ревела после Милана. Как я предала его сегодня ночью. — Господи — прошептала я. — Прости меня. Только пусть он живёт. Я всё исправлю. Я стану хорошей. Я буду любить его так, как он заслуживает. Только пусть он откроет глаза. Машина въехала в Оттаву.

***

Госпиталь Оттавы. Реанимационное отделение. Коридоры пахли хлоркой и смертью. Я бежала, не видя дороги, натыкаясь на людей, пока не влетела в холл реанимации. Там было много народа. Игроки в штатском. Тренеры. Кто-то из администрации лиги. Зубл. Она сидела на пластиковом стуле, сжавшись в комок, и смотрела в пол. — Зубл! Она вскинула голову. Глаза красные, опухшие. — Помни... Я подбежала, упала рядом на колени. — Где он? Что говорят? Можно к нему? Она смотрела на меня. Молчала. — Зубл, скажи мне. Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова. И в этот момент из дверей реанимации вышел врач. Он был в белом костюме, забрызганном кровью. Снял маску. Посмотрел на нас. — Кто родственники? Я вскочила. — Я. Я его... я Помни. Мы... мы вместе. Врач посмотрел на меня долгим взглядом. — Мне очень жаль — сказал он. — Мы сделали всё, что могли. Травма была несовместима с жизнью. Он умер на операционном столе. Примите мои соболезнования. Я не упала. Я просто перестала существовать. Мир схлопнулся в одну точку. Врач ушёл. Зубл завыла в голос. Кто-то подхватил меня под руки, усадил на стул. Я сидела и смотрела на дверь, за которой лежал мой Гаммигу. Мёртвый.

***

Позже. Та же ночь. Мне дали подписать какие-то бумаги. Спросили про тело. Про похороны. Я отвечала механически, не слыша своего голоса. Потом ко мне подошла Зубл. — Помни — сказала она тихо. Голос сел от крика. — Я должна тебе кое-что сказать. Я посмотрела на неё. — Лука. Этот ублюдок, который его убил. Я знаю, кто он. Я знаю, на кого он работает. Это не случайность. Это заказ. — Что? — Он чистильщик. Его нанимают, чтобы убирать звезд. Я слышала разговоры в лиге. У него связи. Спонсоры. Они решают, кто живёт, а кто умирает на льду. Я смотрела на неё и не верила. — Ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что это убийство. И его замнут. Объявят несчастным случаем. Луке дадут дисквалификацию на пару матчей. И всё. А Гаммигу останется в могиле. Внутри меня что-то оборвалось. А потом зажглось. Чёрное, холодное пламя. — Спасибо, Зубл — сказала я. — Ты иди. Я справлюсь. — Помни, что ты задумала? — Ничего. Иди. Она ушла. Я осталась одна в больничном коридоре. И впервые в жизни я точно знала, что буду делать дальше.