Сделка с совестью

Похороны были через три дня. Три дня, которые превратились в бесконечный, тягучий кошмар. Телефонные звонки. Соболезнования. Взгляды. Бумаги. Решения, которые я не могла принимать, потому что не была женой, не была родственницей, была просто «девушкой». Отец Гаммигу прилетел из России. Маленький, сгорбленный человек с глазами, которые смотрели сквозь меня. Он обнял меня на пороге морга и сказал: — Он тебя очень любил. Ты была для него всем. Я не смогла ответить. Комок в горле душил. Отец ничего не знал. Ни о той ночи. Ни о Джексе. Ни о том, что я сделала. Никто не знал. Кроме нас двоих.

***

Похоронная процессия двигалась медленно. Кладбище Квебека встречало серым небом и мокрым снегом, который падал на лица, на гроб, на цветы. Гроб Гаммигу был закрыт. Сказали, что тело слишком повреждено для прощания. Я смотрела на гладкую деревянную крышку и пыталась представить его там, внутри. Тёплого, живого, улыбающегося. Не получалось. Вокруг стояли люди. Игроки его команды в чёрных костюмах. Тренеры. Чиновники из федерации. Зубл — рядом с Гэнгл, обе бледные, как мел. Рагата — чуть поодаль, с букетом белых роз. Джекс не пришёл. Я не знала, хочу ли я, чтобы он пришёл. Знаю только, что искала его глазами в толпе и не нашла. Священник говорил что-то на французском. Я не понимала ни слова. Смотрела на гроб и считала секунды до того момента, когда всё закончится. Потом подошёл отец Гаммигу. Взял горсть мёрзлой земли, бросил на крышку. Звук был глухим, окончательным. Я должна была сделать то же самое. Но руки не слушались. Я просто стояла и смотрела, как гроб опускают в яму. Кто-то тронул меня за плечо. Кейн. — Помни, пора. Я кивнула. Развернулась. Пошла прочь, не оглядываясь.

***

После похорон были «поминки» в ресторане отеля. Я ненавидела это слово. «Поминки». Будто мы должны пить и есть, пока наш мёртвый друг лежит в земле. Я сидела за столом, механически ковыряя вилкой в тарелке. Люди подходили, говорили что-то, я кивала, не слыша. Потом я увидела их. В углу зала, за отдельным столиком, сидели Королёр и Королева. Королева была в строгом чёрном платье, жемчуг на шее, идеальная причёска. Она говорила с мужчиной в дорогом костюме — кажется, кем-то из руководства хоккейной лиги. Королёр молча кивал, попивая виски. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает чёрная, тяжёлая волна. Они. Это они. Зубл говорила — у Луки покровители. Спонсоры. Люди, которые решают. Они сидели здесь, ели, пили и обсуждали что-то с таким видом, будто ничего не случилось. Я встала. — Помни — Кейн схватил меня за руку. — Не надо. — Пусти. — Ты только навредишь себе. Я выдернула руку и пошла к их столику. Королева подняла глаза, когда я остановилась рядом. Улыбнулась той самой идеальной улыбкой. — Помни, дорогая, прими мои соболезнования. Это ужасная трагедия. — Трагедия? — Мой голос дрожал. — Вы называете это трагедией? Она наклонила голову, изображая сочувствие. — Несчастный случай на льду. Это случается. Спорт бывает жесток. — Это не был несчастный случай. Это было убийство. И вы это знаете. Тишина повисла за столом. Королева посмотрела на меня долгим, холодным взглядом. Потом улыбнулась ещё шире. — Милая девочка, я понимаю твоё горе. Потерять близкого человека... это невыносимо. Но не ищи виноватых там, где их нет. Расследование показало — несчастный случай. Лига вынесла решение. Луку дисквалифицирован на десять матчей. — Десять матчей? — Я не верила своим ушам. — Он убил человека. Ему дали десять матчей? — Это спорт — пожала плечами Королева. — Ты же фигуристка. Ты должна понимать цену случайной ошибки. Я смотрела на неё и видела не человека — машину. Холодную, расчётливую, бездушную машину в человеческой оболочке. — Вы заплатили им — прошептала я. — Вы купили это решение. Королева подняла бровь. — Это серьёзное обвинение, Помни. У тебя есть доказательства? Я молчала. — То есть нет. — Она вздохнула. — Тогда, пожалуйста, вернись за свой столик и не порти вечер другим скорбящим. У всех своё горе. Я стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Королёр поднял на меня взгляд. Первый раз за весь вечер. В его глазах не было ничего. Вообще. Пустота. — Уходи — сказал он глухо. — Не усложняй все. Я развернулась и пошла прочь.

***

Ночь опустилась на Квебек тяжёлым, мокрым одеялом. Я не могла оставаться в номере. Стены давили, воздух кончился, мысли душили. Я оделась и вышла. Ноги сами принесли меня к «Кристалл». Арена была закрыта. Тёмная, огромная, молчаливая. Но чёрный вход — тот, которым пользовались спортсмены — оказался не заперт. Кто-то забыл закрыть. Или мне просто было всё равно. Я вошла внутрь. Коридоры гудели пустотой. Лампы аварийного освещения горели тускло-красным. Я шла, не включая свет, на ощупь, по памяти. Вот раздевалки. Вот зона ожидания. Вот выход на лёд. Я толкнула тяжёлую дверь и вышла к бортику. Лёд был чёрным. Без света он казался бездонной пропастью. Я спустилась по ступенькам, ступила на лёд в обычных кроссовках. Поскользнулась, ухватилась за борт. Выругалась. Потом я увидела клюшку. Кто-то оставил её у скамейки штрафников. Детскую, наверное, с какого-то любительского турнира. Я взяла её в руки. И начала крушить. Я била по бортам. По льду. По скамейкам. Я кричала — не слова, просто звуки, просто вой, просто всю боль, которая скопилась внутри. Клюшка треснула. Я отбросила обломки, схватила стул с судейской скамьи и швырнула его в борт. Стул отскочил, грохот прокатился по пустой арене. — ИДИОТЫ! — заорала я в темноту. — СУКИ! ЛИЦЕМЕРНЫЕ СВОЛОЧИ! Эхо возвращало мне мой голос, многократно усиленный, искажённый. Я упала на колени на льду. Холод пробирал сквозь джинсы, но я не чувствовала. — Гаммигу — прошептала я. — Прости меня. Прости. Я не могу. Я не могу ничего сделать. Они сильнее. Они всегда сильнее. Слёзы текли по лицу, замерзали на щеках. — Я ничтожество. Я предала тебя. И я ничего не могу сделать, чтобы это исправить. — Помни. Голос из темноты. Я вздрогнула, обернулась. Джекс стоял у выхода на лёд. В чёрной куртке, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на меня — на разгром, на сломанную клюшку, на меня, стоящую на коленях. — Ты следил за мной? — спросила я хрипло. — Да. — Зачем? — Потому что я знал, что ты сорвёшься. Не хотел, чтобы ты была одна. Я засмеялась. Страшным, истерическим смехом. — Не хотел, чтобы я была одна? Серьёзно? Ты, Джекс? Ты, который двадцать лет живёт в одиночестве, решил стать моим спасителем? — Я не спаситель. — Он шагнул на лёд. Осторожно, в ботинках, держась за борт. — Я просто... я не могу без тебя. — Не говори этого. — Я встала. — Не смей. Ты не имеешь права. — Почему? — Потому что из-за тебя я его предала! — закричала я. — Если бы не ты, я бы не отвлеклась! Я бы смотрела его игру! Я бы не чувствовала себя отвратительно! Я бы... — голос сорвался. — Я бы не была с тобой, когда он умирал. Он остановился в двух шагах. — Ты правда так думаешь? — Да. — Или ты просто ищешь, на кого свалить вину, потому что не можешь принять, что это случилось не из-за тебя? Я замерла. — Что? — Ты не виновата, Помни. Ни в том, что мы сделали. Ни в том, что он умер. Ты не всесильна. Ты не можешь контролировать всё. Иногда плохое просто случается. И это не твоя вина. — ЗАТКНИСЬ! — Я бросилась на него, толкнула в грудь. Он пошатнулся, удержался на льду, схватив меня за руки. — Ты не знаешь! Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь, что у меня в голове! Ты не знаешь, как я ненавижу себя! — Знаю. — Он держал меня крепко, не давая вырваться. — Потому что я ненавижу себя так же. Я смотрела в его глаза и видела там ту же бездну, что и в своих. — Я ненавижу тебя — прошептала я. — За то я тебя нет. — Я ненавижу себя за то, что ты мне так нужен. — А я себя за то, что не могу отпустить тебя. — Я ненавижу этот мир. Эту арену. Этот лёд. Всё. — У нас это общее. Я ударила его кулаком в грудь. Потом ещё. И ещё. Он не сопротивлялся. Просто стоял и принимал удары. — Сделай что-нибудь! — закричала я. — Дерись! Злись! Сделай мне больно! Докажи, что ты живой! Он схватил мои руки, прижал к своей груди. — Я не буду делать тебе больно — сказал он тихо. — Никогда. — Тогда зачем ты здесь? — прошептала я. Вместо ответа он поцеловал меня. Это не был нежный поцелуй. Это был голод. Злость. Отчаяние. Я вцепилась в него, как в последний глоток воздуха, и ответила тем же. Мы упали на лёд. Холод обжёг спину сквозь куртку, но мне было всё равно. Он был сверху, тяжёлый, горячий, живой. — Не здесь — выдохнул он. — Холодно. — Мне плевать. Он поднялся, поднял меня, потащил к скамейке штрафников. Та самая, которую я только что крушила. Жёсткое дерево, металлические поручни. — Ты уверена? — спросил он, глядя в глаза. Я не колебалась, потянула его за куртку и сбросила ее с плеч. Он помог, бросив ее на лед, а затем сделал то же самое с моей собственной. Его руки были грубыми, его прикосновения были настойчивыми и жаждущими. Я вздрогнула, но не от холода. Он резко развернул меня, прижав к скамейке, и накрыл своим телом. Я чувствовала, как бешено бьётся его сердце, как его горячее дыхание обжигает мою шею. Он пошарил над моими джинсами, спуская их вместе с нижним бельём, пока они не оказалась на льду. Я ахнула, моё тело напряглось, но он уже был внутри меня, его толчки были сильными и агрессивными. Я вскрикнула, вцепившись руками в скамейку, костяшки пальцев побелели. Он был неумолим, его тело обрушивалось на меня, холодное дерево впивалось в мои бедра. Я чувствовала, как металлические прутья впиваются в ладони, а лед под ногами холодит пальцы. Но все, на чем я могла сосредоточиться, — это жар между ног, огонь в животе, потребность, желание, отчаяние. Он наклонился надо мной, прижавшись грудью к спине. — Скажи, что я тебе нужен — прошептал он мне в шею. — Нужен. — Скажи, что не отпустишь. — Не отпущу. — Скажи, что это не только боль. — Это... — я задохнулась от очередного толчка. — Это единственное, что я чувствую. Он застонал, моё тело напряглось, движения стали неровными, прежде чем он замер, его тело задрожало, дыхание стало прерывистым. Он рухнул на меня, его тело было покрыто потом, его дыхание обжигало мою шею. Я чувствовала, как бешено бьется его сердце, как дрожит его тело, как прерывисто и неровно дыхание. Мы замерли так на мгновение, наши тела переплелись, дыхание слилось, сердца бились в унисон. Затем он отстранился, его тело выскользнуло из меня, оставив с чувством пустоты и холода. Он повернул меня, его взгляд искал мой, выражение его лица было нечитаемым. Мы лежали на скамейке, тяжело дыша. Он — сверху, я — под ним, вжатая в холодное дерево. Наши тела были липкими от пота, несмотря на мороз. — Что мы делаем? — спросила я в потолок. — Не даём друг другу утонуть — ответил он. Я закрыла глаза. Где-то там, за стенами арены, лежал в могиле Гаммигу. А я здесь, на скамейке штрафников, с человеком, которого предательство связало со мной навсегда. И это было правильно. И это было ужасно. — Джекс? — М? — Если я когда-нибудь скажу тебе уйти — уходи. — Не уйду. — А если я... Он закрыл мне рот поцелуем. — Замолчи — сказал он тихо. — Просто замолчи. Мы разберёмся потом. Сейчас просто будь здесь. Со мной. Я кивнула. Мы лежали на скамейке штрафников посреди тёмной арены, и это был единственный дом, который у нас остался.