В пустоте

Я не помню, как вернулась в отель. Какая-то часть моего мозга, которая всё ещё работала, должно быть, посадила меня в машину, пристегнула ремень, смотрела в окно всю дорогу. Но я этого не помню. Помню только, как открыла дверь своего номера, вошла и закрыла её за собой. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Я прислонилась спиной к двери и сползла на пол. В номере было темно. Шторы задёрнуты. Кровать не заправлена — я выскочила утром, даже не оглянувшись. На тумбочке всё ещё стоял стакан с недопитым вином, который оставила Рагата. Два дня назад. Всего два дня назад мы пили с ней вино и говорили о жизни. Целая вечность назад. Гаммигу был жив. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить его лицо. Последний раз, когда я его видела. В тот вечер, перед тем как он уехал в Оттаву. Он обнял меня, поцеловал в макушку и сказал: «Я вернусь, и мы всё выиграем». Я обещала смотреть его игру по трансляции. Я не посмотрела. Я была с Джексом. Эта мысль вошла в меня как нож. Холодный, острый, точный. Я согнулась пополам, прижимая руки к животу. Меня вырвало прямо на пол. Желчью, потому что есть было нечего. Я сидела в луже собственной рвоты и тряслась. — Гаммигу — прошептала я. — Гаммигу, прости меня. Прости. Прости. Прости. Я повторяла это слово, как мантру, как молитву, как заклинание. Но оно ничего не меняло. Он был мёртв. Я была жива. И я предала его за несколько часов до того, как он умер. Телефон в кармане завибрировал. Я достала его, глядя на экран сквозь пелену слёз, которых даже не замечала. Кейн: «Помни, я в холле. Можно зайду?» Я убрала сообщение. Кейн: «Пожалуйста. Не надо оставаться одной». Я выключила звук. Кейн: «Я люблю тебя. Ты как дочь мне. Я зайду?». Я убрала телефон в карман. Мне никто не нужен. Мне нужен только Гаммигу. А он никогда не придёт. Я встала, перешагнула через лужу, дошла до ванной, включила воду и села на кафельный пол, глядя, как струи смывают пену в слив. Пена была похожа на ту, что шла у него изо рта. Я зажмурилась и зажала уши руками.

***

Я не знаю, сколько прошло времени. Час. Два. Пять. В дверь постучали. Я не шевельнулась. Стук повторился. Громче. — Помни. Голос Джекса. Внутри меня всё сжалось в тугой узел. — Помни, открой. Пожалуйста. Я закрыла глаза и зажала уши сильнее. — Я знаю, что ты там. Я знаю, что ты слышишь. Открой, чёрт возьми. Удар в дверь кулаком. — Помни! Ещё удар. — Я не уйду. Слышишь? Я буду стоять здесь, пока не откроешь. Хоть всю ночь. Я сидела на полу в ванной, обхватив колени руками, и смотрела на дверь номера сквозь открытую дверь ванной. Видела его тень в щели под дверью. Он стоял там. Прямо за ней. — Ты не виновата — сказал он тихо. Голос глухой, сдавленный. — Слышишь? Ты не виновата. Я засмеялась. Смех вышел страшным — истерическим, каркающим, нечеловеческим. — Не виновата? — закричала я в пустоту. — Я трахалась с тобой, пока он умирал! Тишина за дверью. Потом его голос — ещё тише, ещё сдавленнее: — Ты не знала. — Это ничего не меняет! Я вскочила, подбежала к двери и заколотила по ней кулаками с обратной стороны. Так, что он, наверное, слышал каждый удар. — Я должна была быть там! Я должна была смотреть его игру! Я должна была крикнуть ему, чтобы он был осторожен! Я должна была чувствовать! А я ничего не чувствовала! Я была с тобой! Я думала о тебе! О том, как твои руки были на моей коже! О том, как ты пахнешь! О том, как ты смотришь на меня! А он в это время... Голос сорвался. Я сползла по двери, прижимаясь щекой к холодному дереву. — Он в это время умирал, Джекс. Один. На чужом льду. В чужой стране. Без меня. За дверью было тихо. Потом я услышала, как он тоже садится на пол. С той стороны. Так, что нас разделяли только несколько сантиметров дерева. — Я знаю — сказал он. — Я знаю, что слова ничего не значат. Я знаю, что мне никогда не искупить то, что мы сделали. Даже если мы не знали. Это ничего не меняет. Я знаю. Он помолчал. — Но я здесь. Я не уйду. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь кричать на меня. Можешь молчать. Но я буду здесь. Потому что ты не должна быть одна. — Почему? — прошептала я. — Почему тебе не всё равно? — Потому что я люблю тебя. Эти слова повисли в воздухе между нами. Я замерла. — Не смей — сказала я тихо. — Не смей так говорить. Ты не имеешь права. — Знаю. Но это правда. — Ты не любишь меня. Ты даже не знаешь меня. Ты просто увидел во мне своё отражение. Свою боль. Свою пустоту. — Может быть. — Его голос был ровным. Спокойным. — А может быть, я впервые в жизни чувствую что-то настоящее. И это чувство — ты. Я не знаю, как это называется. Любовь, одержимость, безумие — мне всё равно. Но я здесь. И я никуда не уйду. Я молчала. За дверью он молчал тоже. Мы сидели так, разделённые деревом, и слушали дыхание друг друга.

***

Ночь тянулась бесконечно. Я не спала. Просто сидела на полу, прислонившись к двери, и смотрела в темноту. Джекс не уходил. Иногда я слышала, как он двигается — наверное, меняет позу, чтобы не затекали ноги. Иногда он кашлял — в коридорах отеля было холодно, а он, скорее всего, был в одной куртке. Мне было всё равно. Нет, не всё равно. Мне хотелось открыть дверь. Уткнуться лицом ему в грудь и завыть. Позволить ему держать меня, пока мир не рухнет окончательно. Но я не могла. Каждый раз, когда рука тянулась к замку, перед глазами вставало лицо Гаммигу. Его улыбка. Его глаза, которые смотрели на меня с любовью, которой я не заслуживала. Я предательница. Я убийца. Нет, я не убивала его. Но я была с другим, пока он умирал. Это почти одно и то же.

***

Под утро я задремала. Сон был коротким и страшным. Мне снился лёд. Красный лёд. И Гаммигу, который лежал на нём с открытыми глазами. Он смотрел на меня и молчал. А я стояла рядом и не могла пошевелиться. Не могла закрыть ему глаза. Не могла уйти. Просто стояла и смотрела. — Помни. Голос вырвал меня из сна. Я дёрнулась, ударилась затылком о дверь. — Помни, ты там? Джекс. — Здесь — прошептала я. — Ты спала? — Кажется. — Открой. Пожалуйста. Я принёс воды и еду. Ты должна поесть. — Не хочу. — Я знаю. Но надо. Я молчала. — Помни — его голос стал тише. — Если ты не откроешь, я вызову полицию. Я выломаю эту дверь. Я сделаю что угодно, только чтобы ты не оставалась одна. Потому что я знаю, что происходит, когда остаёшься одна. Я провёл в одиночестве двадцать лет. Двадцать лет в пропасти. И я не дам тебе туда упасть. Я закрыла глаза. — Почему тебе не всё равно? — Мы уже это проходили. — Скажи ещё раз. Пауза. — Потому что ты — единственное живое, что случилось со мной за всю мою жалкую жизнь. Потому что когда ты смотришь на меня, я чувствую, что существую. Потому что я готов сдохнуть, лишь бы ты сейчас не была одна. Я медленно поднялась на ноги. Рука легла на замок. Я стояла так долго, борясь сама с собой. Потом повернула ключ. Дверь открылась. В коридоре было светло. Слишком светло. Солнце било из окон, заливая всё золотом. Джекс стоял передо мной. Небритый, с красными глазами, в мятой одежде. В руках — бутылка воды и пакет с едой из автомата. Он смотрел на меня и молчал. Я смотрела на него и молчала. Потом я сделала шаг вперёд и уткнулась лицом ему в грудь. Он обнял меня. Крепко, до хруста в рёбрах. Так, будто я могла исчезнуть, если отпустит. И я завыла. В голос, как зверь, как раненое животное, как человек, у которого отняли всё. Он держал меня и гладил по голове, шепча что-то бессвязное, бессмысленное, просто звуки, просто шум, просто обещание, что я не одна. Я не знаю, сколько мы так простояли. Время перестало существовать.

***

Потом мы сидели на полу в моём номере. Я пила воду мелкими глотками, потому что горло саднило от крика. Джекс сидел рядом, прислонившись спиной к кровати, и молчал. — Что теперь будет? — спросила я. — Не знаю. — Его убили. — Я знаю. — И это замнут. Объявят несчастным случаем. Тот ублюдок отделается парой матчей дисквалификации. Джекс посмотрел на меня. — Откуда ты знаешь? — Зубл сказала. Она слышала разговоры. У этого Луки покровители. Спонсоры. Королёр и королева. Те, кто решают. Джекс побледнел. — Королёр и Королева спонсируют нашу федерацию. — Я знаю. — Они спонсируют меня. Я посмотрела на него. — Ты не виноват. — Но они... — Джекс. — Я коснулась его руки. — Ты не отвечаешь за своих спонсоров. Ты не знал. Никто не знал. А если и знали — молчали. Он сжал мою руку. — Что ты будешь делать? Я посмотрела в окно. На реку. На город. На мир, который только что разрушился и продолжает существовать, как ни в чём не бывало. — Не знаю — сказала я. — Но просто так это не оставлю. Он кивнул. — Я с тобой. — Зачем? — Затем, что ты — единственное, что у меня есть. Я посмотрела на него долгим взглядом. — Я не могу быть твоей, Джекс. Не сейчас. Может, никогда. — Я знаю. — И я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить себя за то, что мы сделали. — Я знаю. — И Гаммигу всегда будет между нами. — Пусть будет. Я закрыла глаза. — Я так устала. — Я знаю. — Перестань говорить «я знаю». Он усмехнулся одними уголками губ. — Хорошо. Мы сидели на полу, держась за руки, и смотрели, как за окном встаёт солнце над мёртвым городом. Гаммигу больше не было. А мы были. И это было самым страшным наказанием.