Пролог

Владлен Захарович Бессмертных был первым мужиком на деревне. Не потому, что злой или хитрый, а потому, что любая работа в его руках спорилась, а водку он пил только по праздникам и в меру. К двадцати трём годам он отстроил себе новый дом — крепкий, пятистенок, с резными наличниками, — и держал хозяйство, на которое заезжие из района приезжали фотографироваться. В деревне Топи, затерянной среди лесов и болот Архангельской области, такие люди были на вес золота. Деревня Топи стояла на семи ветрах и одной болотной жиже, ровно посредине между нигде и никогда. Дороги сюда вели только одну — ту, что зимой заметало, весной размывало, а летом засасывало так, что грузовики по самую ось в грязи тонули. Но люди здесь жили. Жили цепко, по-звериному, вросли корнями в эту землю, которая родила скупо, зато хоронила щедро. Владлен Бессмертных был из таких коренных. Фамилия у него была старая, топичевская, каких по окрестным деревням и не сыщешь. Говорили, прадед его ещё при царе батюшке в этих лесах прятался, оттого и Бессмертным прозвали, что ни пуля, ни хвороба его не брала. Владлен в двадцать три года тот самый случай, когда порода себя оправдывает: косая сажень в плечах, руки — клещи, глаз — ватерпас. Дом он себе отгрохал — загляденье: пятистенок из кондового леса, с резными наличниками, с высоким крыльцом, на котором можно было сидеть вечерами и смотреть, как солнце за болото уходит. Хозяйство вёл образцово: коровы сытые, куры яйценоские, огород — сорняку ни в жизнь не пробиться. В деревне его уважали. И побаивались — молчаливой, тяжёлой силы его побаивались. Но знали: если что — Бессмертных первый придёт на помощь. И последний уйдёт. С Виталием Алябьевым они дружили с детства. Росли вместе, в одной речке купались, в одной школе за одной партой сидели. Виталий, правда, был другой породы. Отец его держал всю округу в кулаке — и лесоповал, и магазин, и клуб, и даже участкового, который приезжал из района только за получкой. Виталий с детства знал, что ему ничего не добьваться, всё само в руки приплывёт. Но к Владлену он тянулся. Тот был настоящий — цельный, не сломленный, не гнилой. Владлен, в свою очередь, в Виталии видел не сынка богатого, а друга — шустрого, языкастого, который всегда прикроет и в беде не бросит. Вместе в армию уходили, вместе письма домой писали, вместе вернулись. А потом Виталий уехал в область, потом в Москву закрутился, а Владлен остался в Топях землю пахать. Встречались редко, но при встрече — будто и не расставались. Виталий привозил городские гостинцы, Владлен топил баню по-чёрному, и сидели они до утра, вспоминали детство, мечтали о будущем. Владлен мечтал о семье, о детях, которые будут бегать по этому крыльцу. Виталий мечтал о деньгах, о власти, о том, чтобы вся эта глушь когда-нибудь принесла ему настоящий доход. — Бросил бы ты это всё, — говорил Виталий, разливая по стаканам дорогой коньяк. — Поехали со мной. Такие руки в Москве знаешь сколько стоят? Не пахать, а строительство, бизнес, люди нужны. — А кто землю пахать будет? — усмехался Владлен. — Кто без меня Топи поднимет? — Топи твои — болото. Высохнут — и нет их. — Не каркай, — хмурился Владлен. — Топи — это я. Он не знал тогда, как ошибался. Он думал, что Топи — это он. А на самом деле Топи были ими всеми. И земля здесь давно ждала своего часа. Осенью восемьдесят восьмого Владлен поехал в район продавать картошку. Дело привычное: погрузил мешки в кузов, накрыл брезентом, с рассветом выехал, к обеду был на месте. Рынок в районном центре — базарчик небольшой, но бойкий. Торговал он споро, цену знал, от меры не отступал, народ к нему привычный подходил. К трем часам оставалось полмешка, и он уже собирался домой, когда увидел её. Она стояла у автобусной остановки, рядом с такой же городской девчонкой, и растерянно крутила головой. Модный плащик, тонкие каблучки, которые вязли в жиже, большие глаза, в которых плескалась растерянность и любопытство. Таких здесь не бывало. Такие сюда не заезжали. Их привозили на экскурсии в заповедник, показывали церкви, кормили в кафе и увозили обратно, чтобы не задерживались. Она поймала его взгляд и улыбнулась. Просто так, вежливо. А у него сердце ухнуло в пятки. — Заблудились? — спросил он, подходя. Голос хриплый, непривычный к разговорам с чужими. — Мы вообще-то в Топи хотим, — сказала вторая, та, что попрактичней. — Слышали, там природа красивая, староверы живут… — Какие староверы? — удивился Владлен. — Там я живу. И еще пара таких же грешников. Она рассмеялась. Звонко, легко, будто колокольчик тряхнули. — А вы нас не подвезёте? — спросила та, что с глазами. — А то мы тут уже час стоим, автобус, говорят, только завтра. Так Елизавета Светлова, студентка культпросвета из Ленинграда, приехавшая с подругой за романтикой, села в кабину грузовика к незнакомому мужику. Подруга устроилась в кузове, на мешках, укрывшись брезентом, а Лиза села рядом с ним. И всю дорогу, два часа тряски по ухабам, он молчал, боясь дышать, а она говорила без умолку — о театре, о книгах, о городе, о том, как пахнет здесь осенью, не так, как в Ленинграде, по-настоящему, землей и лесом. Она осталась в Топях на три дня. Жила у бабы Мани, которая пускала постояльцев за копейки. Но все три дня пропадала у Владлена: помогала по хозяйству, слушала его рассказы о лесе, о зверях, о том, как ставить сруб, чтобы простоил сто лет. Она смотрела на его руки — большие, в мозолях, но такие бережные, когда он поправлял на ней платок, — и у неё внутри что-то щемило. Дома, в Ленинграде, были другие. Говорили красиво, носили модные пиджаки, ходили в театры. Но никто из них не умел так молчать, как этот человек. И так смотреть. Перед отъездом она сказала: — Я вернусь. Он не поверил. Кивнул, чтобы не спорить. А через месяц она вернулась. С одним чемоданом, с кассетником «Электроника», с кассетами «Миража» и «Ласкового мая» и с твёрдым решением остаться навсегда. — С ума сошла? — спросил он, когда она сошла с попутки у его дома, прямо в грязь своими городскими сапожками. — Сошла, — кивнула она. — Берите меня, Владлен Захарович. В хозяйство пригожусь. Ещё через месяц они расписались в сельсовете. Бабы в Топях судачили: «Осподи, и чего она в нем нашла? Лес, глухомань, коровы…». Но Лиза была счастлива. Она вешала тюль, сажала герань, училась доить корову и печь хлеб в русской печи. По вечерам они сидели на крыльце, она клала голову ему на плечо, и он слушал, как стучит её сердце. Живое, тёплое, его. — Я тебя никому не отдам, — говорил он. — А я никуда и не уйду, — отвечала она. Виталий Алябьев приехал в Топи через полгода после свадьбы. Владлен ждал его, хотел познакомить с женой, похвастаться счастьем. Виталий приехал не один — с отцом, с какими-то людьми в кожаных куртках, с разговорами о новых временах, о кооперативах, о том, что скоро всё здесь будет принадлежать ему. Владлен позвал их в дом, накрыл стол. Лиза вышла к гостям в лучшем платье, стесняясь, краснея. Виталий посмотрел на неё. Посмотрел долго, цепко, раздевая глазами так, что ей стало холодно. А потом усмехнулся: — Ну, Лёня, друг, ты даёшь. Из самого Ленинграда красавицу увёл. Где ж ты таких раньше прятал? Владлен не заметил взгляда. Он наливал водку, радовался встрече, хлопал друга по плечу. А Лиза потом долго не могла уснуть, ворочалась, смотрела в потолок. — Что с тобой? — спросил Владлен. — Ничего, — ответила она. — Друг у тебя странный. — Виталик-то? Нормальный. Мы с ним с пелёнок вместе. Он хороший. Свой. Она не стала спорить. Подумала, что показалось. Но через год, осенью девяностого, когда Владлен уехал в район за гвоздями, Виталий пришёл сам. В тот день Лиза возилась в огороде. Сентябрь стоял сухой и тёплый, не по-северному ласковый. Она копала картошку, утирала пот со лба и думала о том, что надо бы баню затопить, Владлен вернётся уставший. И тут калитка скрипнула. Виталий вошёл во двор без стука, по-хозяйски. Огляделся, усмехнулся, глядя на неё, согнутую над грядкой. — Здравствуй, Лизонька. Трудишься? Она выпрямилась, вытерла руки о фартук. Внутри всё сжалось. — Владлена нет, — сказала она твёрдо. — Он в район уехал. — А я не к нему, — Виталий подошёл ближе. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё, липким, неприятным. — Я к тебе. Он взял её за локоть выше перчатки, сжал до боли. Она дёрнулась, но он держал крепко. — Пустите, Виталий Вениаминович. — Да брось ты эти церемонии, — он шагнул ещё ближе, почти вплотную. — Сколько можно в этой грязи копаться? Поехали со мной. В Москву. Там сейчас такое начинается… Будешь жить, как королева. А этому… — он кивнул на дом, — этому объясним. Договоримся. Мы ж друзья. — Вы друг? — она посмотрела ему в глаза. — Вы гад. Он ударил её сразу. Наотмашь, по лицу, так что она упала в картофельную ботву. А потом навалился сверху, зажимая рот рукой, рванул кофту, полез под юбку… Он её почти изнасиловал. Прямо там, на грядках, под сентябрьским солнцем, которое светило ярко и безжалостно. Если бы Владлен не вернулся пораньше — грузовик заглох на полдороге, пришлось идти пешком, — всё могло кончиться иначе. Он влетел во двор, услышав возню, увидел её ноги, задранную юбку, и месиво из рук и тел. Рванул Виталия за шкирку, отшвырнул так, что тот отлетел к забору. И начал бить. Бил молча, страшно, размеренно — как дрова колет. Виталий не сопротивлялся, только закрывался руками и скулил. — Владлен, стой! — закричала Лиза. — Убьёшь ведь! Он остановился. Стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки, и смотрел на друга. На того, с кем рос, с кем в армию ходил, кому жизнь доверил бы. — Убирайся, — сказал он тихо. — Чтоб духу твоего здесь не было. И чтобы близко к ней не подходил. Убью. Виталий поднялся, сплюнул кровь, улыбнулся разбитыми губами. — Ну смотри, Бессмертных, — прошелестел он. — Ты свою смерть сейчас выбрал. И ей выбрал. Попомнишь моё слово. И ушёл. А Владлен обнял Лизу, прижал к себе, гладил по голове и шептал: — Прости… Прости меня, дурака… Другом его считал… Она плакала в его рубашку и молчала. А через месяц его позвали к старому другу. Вечер был как вечер. Лиза топила печь, Владлен чинил сбрую. В окно постучали. На крыльце стоял пацан, лет двенадцати, Митька Козлов. — Дядь Владлен, — выпалил он, — вас Виталий Вениаминович к себе кличет. Срочно, говорит. Дело есть важное. Владлен нахмурился. После того случая они не виделись. Виталий уехал тогда же, в область, и не появлялся. И вот — зовёт. — Не ходи, — тихо сказала Лиза из-за спины. — Чует моё сердце, не к добру это. — Надо, — Владлен натянул куртку. — Мужики мы, не бабы, чтоб по углам прятаться. Поговорить надо. Мирно. Может, одумался. Он поцеловал её в лоб и ушёл. А Лиза осталась ждать. Ждать и молиться всем богам, в которых не верила. В конторе Алябьевых горел свет. Владлен вошёл, огляделся. Виталий сидел за столом, перед ним бутылка коньяка, два стакана, закуска. — Садись, — кивнул он. — Поговорим. Владлен сел. Молчал, ждал. — Ты меня тогда правильно сделал, — неожиданно сказал Виталий. — Я неправ был. Сдурел. Прости, если можешь. Владлен удивлённо поднял бровь. — С чего вдруг? — С того, — Виталий разлил коньяк. — Жизнь одна. Друзья — навсегда. Давай выпьем, забудем. Мир? Владлен посмотрел на стакан. Потом на Виталия. Тот смотрел открыто, честно, как в детстве. — Мир, — сказал Владлен и выпил. Коньяк обжёг горло, разлился теплом. Они поговорили ещё немного. Виталий рассказывал про Москву, про новые времена, про то, что скоро всё изменится. Владлен слушал вполуха. Голова вдруг стала тяжёлой, мысли путались. Он хотел встать, но ноги не слушались. — Ты чего в стакан налил? — спросил он, глядя на друга мутнеющими глазами. — Лекарство, — усмехнулся Виталий. — От жизни. Владлен попытался встать, но рухнул лицом в стол. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в черноту — тихий голос Виталия, говорящий кому-то: — Проводите его до дома. И проследите, чтобы всё сделал как надо. Топор там, нож… Ясно? Дальше была темнота. Лиза ждала. Час, два, три. Спать не ложилась, сидела у окна, вглядывалась в темноту. Луна светила тускло, из-за туч. Ветер качал ветки, скрипело дерево где-то за домом. Она услышала шаги. Тяжёлые, нетвёрдые. Свои. Она выдохнула, вскочила, бросилась открывать дверь. Владлен стоял на пороге. Лицо белое, глаза пустые, стеклянные. Он смотрел сквозь неё, не видя, не узнавая. — Владлен? — позвала она тихо. — Ты чего? Что с тобой? Он молчал. Вошёл в дом, пошатываясь. В руке у него что-то блеснуло. Нож. Большой, кухонный, которым она хлеб резала. — Владлен! — она попятилась. — Владлен, это я! Лиза! Он не реагировал. Шёл на неё, как автомат, как заводная кукла. Глаза — мёртвые, не мигающие. Она поняла вдруг, страшно, отчётливо: это не он. Это кто-то другой смотрит на неё его глазами. Или никто. Она бросилась бежать. В сени, во двор, в ночь. Босиком, в одной рубашке, по холодной сентябрьской земле. Она бежала к лесу, к болоту, туда, где можно спрятаться. А за ней, тяжело топая, бежал он. Муж. Любимый. С ножом. — Владлен! — кричала она. — Очнись! Это я! Он не слышал. Он догнал её у самого леса, у старой берёзы, где они любили сидеть вдвоём. Схватил за волосы, рванул назад, повалил на землю. Она видела его лицо — перекошенное, чужое, с мёртвыми глазами, и нож, занесённый над ней. — Прости… — прошептала она. — Я тебя люблю… Нож опустился. Она почувствовала дикую боль в шее, хлынувшую кровь, потом темноту. Последнее, что она видела — его лицо, на котором вдруг мелькнуло узнавание. Ужас. Крик. А потом ничего. Владлен очнулся уже дома. Сидел на полу в луже крови, с ножом в руке. Рядом лежала она. Лизонька. С перерезанным горлом, с остановившимися глазами, смотревшими в потолок. Он закричал. Завыл по-звериному, забился в углу, раздирая лицо ногтями. Потом вскочил, побежал к участковому. — Я убил… Я её убил… Берите… Вяжите… Участковый, старый, мудрый, видавший виды, только вздохнул. — Погоди, Владлен. Расскажи всё по порядку. Владлен рассказал. Про Виталия, про коньяк, про провал в памяти. Участковый слушал, хмурился, потом покачал головой: — Химия какая-то. Знаю я эти штучки. В область, говорят, такие препараты завозят, что человека зомби сделать можно. Но доказательств у нас нет. А свидетель — ты сам. И ты убил. Похоронили Лизу на местном кладбище, под старой берёзой. Той самой, где он её догнал. Владлен пил. Пил каждый день, не просыхая, и всё порывался повеситься в сарае. Но то веревка гнилая рвалась, то сосед замечал, то просто сил не было. Дом его приходил в запустение, хозяйство развалилось. Бабы шептались: «Бессмертных-то, видать, фамилия не помогла. Сгубила его городская». Виталий Алябьев уехал в Москву в девяносто первом, прихватив отцовские капиталы. Перед отъездом встретил Владлена на улице, усмехнулся, показал золотой зуб. — Ну что, Бессмертных? — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Допрыгался? Другом меня называл, а сам чуть не убил. Ничего, Топи своё возьмут. Все вы тут мои. Владлен промолчал. Он уже не помнил, кто друг, кто враг. Он помнил только её глаза, когда нож вошёл в горло. Весной девяностого, когда снег сошёл и земля обнажила всё, что прятала, Владлен сидел на крыльце своего разорённого дома. Он уже не пил третий день — просто кончилось всё, и идти было некуда да и незачем. Смотрел в одну точку перед собой и ждал. Чего — сам не знал. Смерти, наверное. Из леса, со стороны кладбища, вышла женщина. Она шла медленно, будто каждый шаг давался с трудом. Одежда висела лохмотьями, испачканная землёй и гнилью, волосы спутались, лицо бледное до синевы. Но глаза… Глаза он узнал сразу. Синие, огромные, те самые, что смотрели на него из кабины грузовика восемь лет назад. Она подошла к крыльцу, остановилась, глядя на него сверху вниз. Он не верил. Решил, что белая горячка, что это конец. Протянул руку, чтобы коснуться, и отдёрнул — боялся, что растает. — Лиза… — прохрипел он. — Ты… ты ж умерла. Я ж тебя… — Я знаю, — сказала она. Голос был хриплый, севший, будто неживой. — Я помню. Она села рядом с ним на ступеньку, привалилась плечом. Он чувствовал тепло — живое, настоящее. И запах — земли, леса, чего-то сладковатого, болотного. — Как? — только и смог выдохнуть он. — Не знаю, — она покачала головой. — Очнулась в лесу. У берёзы. Лежала, смотрела на небо. Думала — умерла. А потом поняла — дышу. Больно только очень. Встала, пошла. Куда — не знаю. Несколько дней плутала. Ела что-то, пила из ручьёв. К людям боялась выходить. Думала — с ума сошла, мерещится всё. А потом поняла — надо к тебе. Она повернулась к нему, взяла его руку и приложила к своей шее. Под пальцами бился пульс — слабый, неровный, но живой. А рядом, на коже, багровел уродливый шрам, стянутый грубыми узлами зажившей раны. — Ты меня убил, — сказала она просто. — Но я не умерла. Земля не взяла. Или взяла, да назад выкинула. Не знаю. Знаю только, что не могу уйти. Пыталась. К станции пошла, к людям. А ноги сами назад ведут, в лес, к тебе. Владлен заплакал. Впервые за многие месяцы. Уткнулся лицом ей в колени и завыл, как побитый пёс, сотрясаясь всем телом. — Прости… Прости меня… Я не хотел… Я не помнил… — Я знаю, — она гладила его по голове грязной, исцарапанной рукой. — Я знаю, что не ты. Я видела твои глаза. Там никого не было. Это он. Виталий. Он тебя таким сделал. Она пробыла в доме три дня. Отмылась, отоспалась, поела. Рана на шее затягивалась, но след остался навсегда. Она почти не говорила о том, что случилось с ней в лесу. Только один раз, ночью, когда он проснулся от её крика, она прошептала: — Там, в лесу… я не одна была. Там другие. Которых земля не взяла. Они ходят, ждут. Чего-то ждут. Нас ждут. Утром четвёртого дня она собралась. — Я уйду, — сказала она. — Куда? — он вскочил, заметался. — Я с тобой. Куда хочешь. Хоть в город, хоть на край света. — Нельзя нам, — она покачала головой. — Я пробовала. Не пускает. Дорога есть только сюда. Из Топей дороги нет. — Тогда оставайся. — А ты сможешь на меня смотреть? — она подняла на него глаза. — На то, что ты сделал? На шрам этот? Он подошёл, взял её лицо в ладони, поцеловал шрам, потом губы. — Я на тебя буду смотреть и помнить, что ты живая. Что ты чудо. Что ты меня простила. Остальное не важно. Она осталась. Они прожили вместе ещё десять лет. Но это была уже не та жизнь, о которой мечталось на крыльце под звёздами. Лиза стала молчаливой, всё смотрела в окно на лес, на болото. Порою, ночью, она вскакивала и кричала, что они идут, что они близко. Владлен прижимал её к себе, баюкал, как ребёнка, и она затихала. Он почти не пил. Работал, как проклятый, чтобы не думать, чтобы не помнить. А в девяносто пятом в Топи приехал новый капитан милиции. Молодой, лет двадцати пяти, из Ленинграда, теперь уже Санкт-Петербурга. Представился: Козлов Дмитрий Ильич. Тот самый Митька, что когда-то прибегал к Владлену с вестью от Виталия. Вырос, выучился, форму надел. Лиза увидела его на улице и замерла. Он был похож на мать — её сестру, которую она не видела много лет. Те же глаза, тот же разрез губ. — Тётя Лиза? — он подошёл первым, снял фуражку. — Папа рассказывал… Я думал, вы… — Померла? — усмехнулась она. — Была такая история. Да не вышло. Они разговорились. Дмитрий пришёл в их дом, пил чай, слушал. Слушал внимательно, цепко, по-ментовски. — Я про Виталия Алябьева много слышал, — сказал он. — Дядя рассказывал. И про ту историю с химией. Мы сейчас такими делами занимаемся. В Москве, говорят, его ищут. За серьёзные вещи. За крышевание, за заказы. — Найдёте? — спросил Владлен. — Рано или поздно — да. Только вот… — Дмитрий оглядел дом, перевёл взгляд на шрам на тёткиной шее. — Вы здесь как? Не хотите уехать? Я помогу, документы оформлю, в город переберётесь… — Не можем, — перебила Лиза. — Пытались. Не пускает. — Кто не пускает? — Земля, — она посмотрела ему в глаза. — Ты здесь не задерживайся, Митя. Кончишь дело — уезжай. Из Топей дороги нет. Только в Топи. Он не послушал. Остался. Работал, ловил местных бандитов, разбирался с самогонщиками. Иногда заходил к ним, пил чай, рассказывал городские новости. А в двухтысячном, когда Владлен с Лизой уже перестали считать годы, Дмитрий пришёл с новостью: — Виталия Алябьева нашли. В Москве. Сидит в СИЗО, дело шьют большое. Говорят, пожизненное светит. — Не сядет, — покачала головой Лиза. — Почему? — Он же Хозяин. Не здесь, так там. Отмажется. Деньги есть. Или сбежит. Такие всегда выходят сухими. Она оказалась права. Через год Алябьев вышел по амнистии, а ещё через два объявился в Топях. Купил старую усадьбу отца, отгрохал особняк, завёз охрану. И начал новую жизнь — уже легальную, бизнесменскую. Владлен и Лиза больше не выходили из дома, когда он появлялся в деревне. Сидели за закрытыми ставнями, слушали, как урчат моторы его машин, и молчали. О чём тут говорить? Всё уже сказано. И сделано. Дмитрий Козлов прослужил в Топях до две тысячи пятого, а потом перевёлся в область. Перед отъездом зашёл проститься. — Уезжаю, — сказал он. — Как ты велела, тёть Лиз. Надоела эта глушь. — Правильно, — кивнула она. — И не возвращайся. — А вы? — А мы уже не уедем. Мы теперь — часть Топей. Корни пустили. Она улыбнулась. И он впервые заметил, что улыбка у неё всё та же — ленинградская, светлая, из той, прошлой жизни. Только глаза другие. Тёмные, глубокие, будто в них болотная вода отражается. Дом Бессмертных стоял на окраине деревни ещё много лет. Крыша прохудилась, резные наличники почернели, но не падал. Стоял, как вкопанный, будто ждал чего-то. Иногда по ночам в окнах загорался свет. Местные говорили, что это Бессмертные никак не умрут, всё маются. А кто-то шептал, что Лиза та — не живая вовсе, а болотная русалка, которую земля назад вытолкнула, да и Владлена скоро к себе приберёт. Виталий Алябьев, Хозяин, приезжал в Топи всё реже. Дела в Москве шли в гору, деревня стала не нужна. Но перед каждым приездом он смотрел в сторону покосившегося пятистенка и хмурился. Всё ему казалось, что из окна на него кто-то смотрит. Синими, ленинградскими глазами. А земля в Топях ждала. Она всегда ждала. И брала своё, когда никто не ждёт. 2008 год Время в Топях текло иначе, чем в большой земле. Там, за болотами, люди меняли телефоны на айфоны, ездили на новых машинах, смотрели плоское телевидение и говорили про какие-то нанотехнологии. А здесь всё оставалось по-прежнему: те же кривые улицы, те же покосившиеся заборы, тот же запах торфа и гнилой воды по утрам. Только людей меньше стало. Кто уехал, кто умер, кто запился и сгинул в лесу без вести. Дом Бессмертных стоял на своём месте, но теперь он походил на старого, больного пса, который всё никак не сдохнет. Крыша прохудилась окончательно, одна стена дала трещину, окна затянуло паутиной и грязью. Только герань на подоконнике всё ещё цвела. Лиза её поливала, пересаживала, разговаривала с ней. А больше разговаривать было не с кем. Владлен пил. Началось это незаметно, как всегда и бывает. Сначала бутылка по праздникам, потом по выходным, потом каждый вечер, а потом и утром уже не просыхал. Лиза пробовала говорить, ругаться, плакать, даже била его однажды — он только смотрел пустыми глазами и молчал. А потом наливал снова. — Владлен, — говорила она, садясь рядом, — посмотри на меня. Я здесь. Я живая. Я с тобой. Он поднимал глаза, мутные, красные, смотрел сквозь неё и качал головой: — Нет тебя. Нет. Я тебя убил. Ты — сон. Ты — белка. Уйди. — Владлен… — Уйди, сказал! — он замахивался, и она отшатывалась. Не от страха — от боли. Он её не бил никогда. Даже в те страшные ночи, когда пил особенно сильно, рука у него не поднималась. Но взгляд этот… Взгляд, в котором её не было, был страшнее любой пощёчины. Она уходила в другую комнату, садилась у окна и смотрела на лес. Тот самый лес, где она очнулась тогда, в девяностом. Тот самый, который её не отпустил. А Владлен ложился на кровать, проваливался в тяжёлый, беспробудный сон, и начиналось. Она стояла в белом платье — том самом, в котором они расписывались. Только платье было всё в грязи, подоле не было, фата висела клочьями. Шея перерезана, и оттуда текла кровь, чёрная в лунном свете, заливала платье, капала на землю. — Ты зачем меня убил, Владлен? — спрашивала она тихо, почти ласково. — Я же тебя любила. Я же к тебе приехала. Из Ленинграда, из города, в эту дыру. Для тебя. А ты меня — ножом. — Я не хотел… — шептал он во сне, сжимая подушку. — Это не я… — А кто? — она подходила ближе, и от неё пахло болотом, тиной, смертью. — Виталик? Так он же друг твой. Самый лучший друг. Ты ж его больше меня любил. Вместе росли, вместе пили, вместе… меня убивали. — Не вместе! — кричал он. — Я не помню! — А я помню, — она наклонялась к самому лицу, и он видел её глаза — мёртвые, остекленевшие, но всё ещё синие, ленинградские. — Я помню, как нож вошёл. Как тепло из меня вытекало. Как ты сверху стоял и смотрел. Смотрел и не видел. Пустой был. Мёртвый. Ты меня мёртвую убил, Владлен. Она тянула к нему руки, и он просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем. В комнате было тихо. Лиза сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Живая. Тёплая. Но он уже не верил. Их могло быть трое. Она говорила: «Я хочу троих. Двух мальчиков и девочку. Мальчики будут на тебя похожи, сильные, работящие. А девочка — на меня, городская, с книжкой под мышкой». Он смеялся, обнимал её, кружил по комнате: «Будут, Лизонька, обязательно будут. Всё у нас будет». В первую осень, когда она только приехала, случилась беда. Лиза сама не поняла, что произошло. Просто живот заболел, а потом кровь. Она не сказала ему. Побоялась. Подумала: «Ещё успеем». А через год, после того, что случилось у леса, она вообще перестала об этом думать. Тело её помнило другое. И не хотело рожать. Но во сне Владлена они приходили. Все трое. Мальчики — один постарше, лет семи, другой помладше, и девочка — трёхлетняя, с Лизиными глазами и его, бессмертныхскими, кудрями. Они стояли у крыльца того, старого дома, ещё нового, ещё красивого, и смотрели на него. — Папа, — говорил старший, — а почему мы не родились? — Папа, — вторил младший, — а почему ты нас не спас? — Папочка, — тянула ручки девочка, — возьми меня на ручки. Я хочу к тебе. Он тянулся к ней, хотел взять, прижать, но руки проходили сквозь. Она была прозрачная, как утренний туман, как болотный газ. Она таяла, и вместе с ней таяли мальчики, и оставалась только пустота и детский плач, который звучал в ушах ещё долго после пробуждения. — Лиза! — кричал он, вбегая на кухню. — Лиза, скажи, у нас могли быть дети? Она медленно поворачивалась к нему. Молчала. А потом говорила: — Могли, Владлен. Могли. Но не будет. Ничего у нас не будет. Он срывался, хватал бутылку, пил прямо из горла, чтобы забыть, чтобы не видеть, не слышать. А она смотрела в окно и гладила герань. Этот снился чаще других. Виталий Алябьев, Хозяин, сидел за столом в своей московской квартире — Владлен никогда там не был, но во сне видел всё до мелочей: хрусталь, дорогие обои, картины в золотых рамах. Виталий был холёный, гладкий, в дорогом костюме, с золотыми часами на запястье. Он улыбался своей привычной улыбкой — той самой, с которой в детстве звал Владлена на рыбалку, с которой делил последний паёк в армии, с которой налил тот коньяк в девяностом. — Ну что, Бессмертных? — говорил он, разливая по рюмкам. — Допился? Доигрался? А я ведь тебя предупреждал. Я же говорил: не лезь. А ты полез. Из-за бабы, из-за шлюхи городской. Друга предал. — Ты не друг, — хрипел Владлен. — Ты — гад. Ты меня отравил. Ты меня заставил. — Заставил? — Виталий смеялся, запрокидывая голову. — Да разве тебя заставишь? Ты же Бессмертных, ты же каменный. Я просто дал тебе волю. Показал, кто ты есть на самом деле. Ты убийца, Владлен. Ты всегда им был. Просто руки чесались, а повода не было. Я тебе повод дал. Пей. Владлен пил во сне, и коньяк превращался в кровь, тёплую, солёную, Лизину кровь. — Нравится? — спрашивал Виталий. — Вкусная? Это она. Это всё она. И будет тебе сниться, пока не сдохнешь. А не сдохнешь — сам к ней придешь. В болото. Там все мои. И ты будешь. Владлен просыпался с криком. Иногда посреди ночи. Иногда уже утром, с головной болью и сухостью во рту. Лиза сидела рядом, смотрела на него. Живая. Тёплая. Но в её глазах он видел ту же пустоту, что и в своих снах. — Ты не спала? — спрашивал он. — Спала, — отвечала она. — Ты кричал. Я пришла. — Ты… ты слышала? Про Виталия? — Я всё слышу, Владлен. Я всё помню. Я ничего не забыла. Он отворачивался к стене. Не мог смотреть. Не мог. 2010 год К этому времени Владлен почти перестал различать, где сон, а где явь. Днём он пил и смотрел в одну точку. Лизу он видел, но не верил, что она настоящая. Иногда он разговаривал с ней, как с призраком: — Ты зачем пришла? — бормотал он, глядя, как она моет посуду. — Я же тебя похоронил. Я на могилку ходил, крест ставил. Ты там лежишь. А эта… эта не ты. Это наваждение. Уйди. — Владлен, это я, — устало говорила она, вытирая руки полотенцем. — Я уже двадцать лет это говорю. Я живая. Потрогай меня. — Не буду! — он шарахался. — Ты холодная! Ты мёртвая! Я знаю! Она не спорила больше. Просто жила рядом. Кормила его, поила, укладывала спать, выносила за ним бутылки. Иногда ночью, когда он засыпал, она ложилась рядом, прижималась к его спине, слушала, как бьётся сердце. Живое. Настоящее. Её Владлен. А утром всё начиналось сначала. — Ты кто? — спрашивал он, глядя на неё мутными глазами. — Лиза. — Лизу я убил. Ты не Лиза. Ты — сон. Она вздыхала, наливала ему чай, пододвигала хлеб. Иногда он ел. Иногда просто сидел и смотрел сквозь неё. Потом вставал, шатаясь, шёл в сени, доставал новую бутылку. — Владлен, не надо, — просила она. — Ты же умрёшь. — А я и так мёртвый, — отвечал он. — С того дня мёртвый. Только не закапывают почему-то. Однажды вечером, в сильный дождь, в дом постучали. Лиза открыла — на пороге стоял участковый, новый, молодой, из тех, что после училища присылают на периферию. — Здравствуйте, — сказал он, оглядывая её странным взглядом. — Я по поводу Бессмертных. Соседи жалуются, шумно у вас, крики по ночам… Всё в порядке? — Всё в порядке, — кивнула Лиза. — Муж болеет. Я ухаживаю. Участковый смотрел на её шею. На шрам. Долго смотрел, потом перевёл взгляд на лицо. — Вы… Елизавета Дмитриевна? Та самая, которую…? — Та самая, которую убили, — усмехнулась она. — Да. Неудачно убили. Видите, живу. Он хотел ещё что-то спросить, но из комнаты донёсся крик: — Лиза! Лиза, иди сюда! Они опять! Дети! Наши дети! Стоят под окнами! Участковый дёрнулся к двери, но Лиза остановила его: — Не надо. Это он во сне. Сейчас проснётся. Идите. И не приходите больше. Сами разберёмся. Он ушёл, оглядываясь, а она вернулась в комнату. Владлен сидел на кровати, обхватив голову руками, и раскачивался. — Я видел их, Лизонька. Трёх. Мальчиков и девочку. Они стояли и плакали. Звали нас. Почему они плачут? — Потому что не родились, — тихо сказала она, садясь рядом. — Потому что не будет у нас детей. — Это я виноват? — Мы оба, Владлен. Мы оба. Он поднял на неё глаза. В них впервые за долгое время было что-то, кроме мутного отчаяния. Боль. Живая, настоящая боль. — Прости меня, — прошептал он. — За всё прости. — Я давно простила, — ответила она. — Ты себя прости. Он не смог. Опять напился. И опять видел сны. 2012 год Виталий Алябьев приехал в Топи на «Мерседесе» с тонированными стёклами и охраной. Он теперь был большой человек — депутат, бизнесмен, меценат, как писали в районной газете. В деревне его встречали с почётом: глава администрации кланялся, бабы несли цветы, мужики почтительно жали руку. Он остановился у дома Бессмертных. Дом стоял чёрный, покосившийся, мёртвый. Только в одном окне горел свет — тусклый, керосиновый, будто от лампады. Виталий вышел из машины, закурил, смотрел на окно. Охрана топталась рядом. — Хозяин, может, не надо? — спросил один. — Место глухое, народ странный… — Заткнись, — бросил Виталий. — Ждите здесь. Он пошёл к дому один. Калитка висела на одной петле, двор зарос бурьяном по пояс. Он поднялся на крыльцо, постучал. Тишина. Толкнул дверь — незаперто. В доме пахло перегаром, сыростью и ещё чем-то сладковатым, болотным. На кухне горела керосинка. За столом сидел Владлен — страшный, обросший щетиной, в грязной майке, с пустой бутылкой в руке. Он не обернулся. — Здорово, Бессмертных, — сказал Виталий, проходя в комнату. — Живой ещё? Владлен медленно повернул голову. Глаза у него были красные, мутные, невидящие. — А, — прохрипел он. — Друг пришёл. Выпить принёс? — Не надейся. Я по делу. Участок твой хочу купить. И дом этот. Всё равно скоро развалится. Сколько просишь? Владлен смотрел на него и молчал. Потом вдруг улыбнулся — страшно, одними губами. — А Лизу мою не хочешь купить? Она тоже здесь. Вон, в углу стоит. Видишь? Виталий дёрнулся, посмотрел в угол. Там никого не было. — С ума сошёл, — сказал он, но голос дрогнул. — Ладно, проехали. Не хочешь продавать — не надо. Сиди тут, гни. Он развернулся и вышел. На крыльце остановился, вытер пот со лба. Показалось? Или в окне действительно мелькнул белый силуэт? — Поехали, — бросил он охране. — Быстро. Машина уехала. А в доме Владлен сидел и смотрел на пустоту перед собой. — Видел? — спросил он тихо. — Приходил. Друг называется. — Видела, — ответила Лиза из темноты. — Я всегда его вижу. Он не меняется. — А мы меняемся? — Мы умираем, Владлен. Медленно, но умираем. Только не замечаем. Он хотел ответить, но провалился в сон. И опять пришли дети, и Лиза в грязном платье, и Виталий с ухмылкой. И не было просвета, не было надежды, не было ничего, кроме бесконечного, тягучего кошмара, который назывался жизнью в Топях. 2014 год Дом Бессмертных стоял. Он уже не жил, но стоял. Как памятник самому себе. Местные обходили его стороной. Говорили, что по ночам там слышны крики и детский плач. Говорили, что Владлен Бессмертных так и не умер, хотя пил каждый день и не просыхал. Говорили, что Лиза его — не живая, а болотная русалка, которая выпить его хочет досуха. А они жили. Точнее, существовали. Владлен пил и спал, Лиза сидела у окна и смотрела на лес. Иногда она выходила во двор, копошилась в остатках огорода, рвала траву, которую называла лекарственной. Иногда он просыпался трезвым на несколько часов и они сидели на крыльце, молчали, смотрели на закат. — Лиза, — спросил он однажды, в один из таких редких просветов. — Ты зачем вернулась тогда? В девяностом? Почему не ушла? — Не смогла, — ответила она. — Дороги не было. — А сейчас? — Сейчас тоже нет. И не будет. Мы теперь здесь навсегда, Владлен. Топи не отпускают. Он кивнул, будто ждал этого ответа. — И долго нам ещё? — Не знаю. Может, завтра всё кончится. Может, через десять лет. Может, никогда. — А дети? Они придут ещё? — Они всегда приходят, — она посмотрела на него. — Они теперь часть нас. Как этот дом, как лес, как болото. Мы их породили. Своей любовью, своей кровью, своей смертью. Он взял её руку. Впервые за много лет. Холодная, тонкая, но живая. Пальцы переплелись. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда тебя любил. Даже когда убивал. Особенно когда убивал. — Я знаю, — ответила она. — Я тоже. Они сидели так до темноты, пока не взошла луна. А потом Владлен пошёл за бутылкой, и всё началось сначала. И ночью опять снились сны. И не было им конца. Потому что в Топях не бывает конца. Только начало. Снова и снова. 2018 год. Август Лиза знала, что он вернётся. Она чувствовала это за несколько дней — странное беспокойство, которое гнало её на крыльцо, заставляло всматриваться в пыльную дорогу, ведущую в деревню. Владлен тогда запил особенно сильно, почти не выходил из дома, и она могла часами сидеть одна, слушая тишину и ждать. Сама не зная чего. А потом он пришёл. Она увидела его ещё издалека — высокую фигуру, знакомую походку, ту самую, что была у его отца, у её сестры, у неё самой. Он шёл по дороге не спеша, с рюкзаком за плечами, и вёл за руку маленького мальчика. Дмитрий Козлов. Её племянник. Тот самый Митька, что когда-то прибегал с вестью от Виталия, тот самый, что стал капитаном, тот самый, которому она говорила: «Не возвращайся. Из Топей дороги нет. Только в Топи». Он вернулся. Лиза встала с крыльца, сделала шаг навстречу, потом остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. Двенадцать лет прошло. Двенадцать лет она его не видела, с тех пор как он уехал в область. Думала, навсегда. Надеялась, что навсегда. А он вернулся. И не один. Мальчик был маленький, лет одиннадцати. Светловолосый, худенький, с большими глазами, в которых плескалось любопытство и чуть-чуть страха перед незнакомым местом. Он держался за отцовскую руку и вертел головой по сторонам, разглядывая покосившиеся дома, высокие берёзы, серое северное небо. — Пап, а здесь страшно? — спросил он тоненьким голоском. — Нет, малыш, — ответил Дмитрий. — Здесь просто… по-другому. Они подошли к калитке. Дмитрий поднял глаза и увидел Лизу. Он изменился. Возмужал, раздался в плечах. Но глаза остались те же — её сестринские, светлые, с хитринкой. Сейчас в них было что-то другое. Усталость. Боль. И надежда. — Здравствуй, тётя Лиза, — сказал он тихо. Лиза молчала. Смотрела на него, на мальчика, и молчала. А потом шагнула вперёд и со всей силы ударила его по щеке. Звон пощёчины разнёсся по тихой улице. Мальчик испуганно вскрикнул, спрятался за отцовскую ногу. Дмитрий даже не пошевелился, принял удар, только голову чуть склонил. — Ты… — голос Лизы дрожал от ярости. — Ты как посмел? Я тебе что говорила? Я тебя просила? Не возвращайся! Никогда! А ты? Мало того, что сам припёрся, так ещё и его привёл! — Тётя Лиза… — Не смей меня так называть! — она почти кричала. — Ты знаешь, что здесь такое? Ты забыл? Ты забыл, что со мной случилось? Что с твоим дядей? Что с этой деревней? Ты ребёнка сюда привёз! — Мне некуда было идти, — тихо сказал Дмитрий. — Совсем некуда. Лиза замерла. Посмотрела на него внимательнее. Увидела осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, дрожащие губы. — Что случилось? — спросила она уже спокойнее. Дмитрий вздохнул, опустил рюкзак на землю, присел на корточки перед мальчиком. — Миша, подожди меня тут, поиграй пока. Видишь, травка, камушки… Я скоро. Мальчик кивнул, отпустил отцовскую руку и отошёл к забору, разглядывая одуванчики. Дмитрий поднялся, посмотрел на Лизу. — Мать его умерла, — сказал он глухо. — Полгода назад. Рак. Сгорела за три месяца. Я остался один. С работы попёрли — я пить начал, не справлялся. Квартиру пришлось продать, долги раздать. А тут… тут хоть дом отцовский остался. Дедовский. Я думал, перезимуем, а там видно будет. Лиза слушала, и гнев в ней остывал, сменяясь чем-то другим. Болью. За него, за мальчика, за всех. — А в город? К людям? Почему не к людям? — Не приняли бы, — усмехнулся Дмитрий горько. — С такой биографией, как у меня, только в глушь. Да и Мишке здесь хорошо будет. Воздух, природа… Отойдём оба. — Здесь не воздух, — тихо сказала Лиза. — Здесь Топи. Ты забыл? Здесь люди пропадают. Здесь я пропала. Здесь все пропадают. — Ты же не пропала, — он посмотрел на неё. — Ты здесь. Живая. — Живая? — она горько усмехнулась. — Посмотри на меня, Митя. Я тридцать лет не старею. Я мужу снюсь мёртвой каждую ночь. Я для местных — ходячий покойник. Они помолчали. Где-то в траве стрекотал кузнечик. Миша возился у забора, собирал камушки в кучку. — Я не знал, куда ехать, — повторил Дмитрий. — Прости. Лиза вздохнула. Подошла к нему, положила руку на плечо. — Ладно. Оставайся. Дом дедовский, поди, развалился совсем? — Крыша дырявая, печь разобрана. — Значит, сначала к нам. У нас места мало, но перебьётесь. А там видно будет. Дмитрий кивнул. Хотел что-то сказать, но в этот момент Миша подбежал к ним, дёрнул отца за штанину. — Пап, а кто это? — спросил он, глядя на Лизу большими глазами. — Это, Миша, твоя двоюродная бабушка. Лиза. — Бабушка? — мальчик удивился. — А почему она такая молодая? Лиза и Дмитрий переглянулись. Лиза присела перед мальчиком на корточки, улыбнулась — впервые за долгое время. — Здравствуй, Миша. Я, правда, бабушка. Только у меня тут… секрет такой. Я не старею. Нравится тебе? — Нравится, — кивнул мальчик серьёзно. — А ты добрая? — Добрая, — сказала Лиза и вдруг почувствовала, как к горлу подступил комок. — Я очень добрая. Пойдёмте в дом, я вас чаем напою. Она взяла Мишу за руку — маленькую, тёплую, живую — и повела к крыльцу. И на секунду ей показалось, что это её сын, её кровь, её продолжение идёт рядом. Но она отогнала эту мысль. Нельзя. Не здесь. Не в Топях. Они поселились у Бессмертных на первое время. Владлен, увидев гостей, только хмыкнул и ушёл в свою комнату, за бутылку. Дмитрий взялся чинить дедовский дом — Лиза ходила с ним, помогала, чем могла, носила воду, подавала инструменты. Миша крутился рядом, играл в траве, задавал вопросы, на которые у Лизы не было ответов. — А почему здесь все дома старые? — А почему у дяди Владлена глаза грустные? — А почему ты на бабушку не похожа? Лиза отвечала, как умела. Кормила его пирожками, которые научилась печь когда-то у Нюры. Рассказывала сказки про лес, про зверей, про то, как растут грибы. Миша слушал, раскрыв рот, и она чувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. То, что было замёрзшим тридцать лет. Однажды, когда они сидели на крыльце и смотрели на закат, Миша спросил: — А у тебя были дети? Лиза вздрогнула. Посмотрела на мальчика. Он смотрел на неё своими чистыми глазами, в которых не было ничего, кроме детского любопытства. — Нет, Миша , — сказала она тихо. — Не было. — А почему? — Потому что… — она запнулась. — Потому что так получилось. — А ты хотела? — Очень. Мальчик помолчал, потом придвинулся ближе и положил голову ей на плечо. — Тогда я буду твоим внуком, — сказал он просто. — Хочешь? Лиза не ответила. Она боялась, что если откроет рот, то разрыдается. Она только прижала его к себе крепче и смотрела, как солнце уходит за лес. А в голове билась одна мысль: «Не надо было ему приезжать. Не надо. Топи заберут. Топи всегда забирают». 2020 год. Март Зима в тот год выдалась тяжёлая. Морозы стояли под сорок, снега намело по самые крыши. Дмитрий с Мишей перебрались в отремонтированный дедовский дом, но часто приходили к Бессмертных — вместе теплее, да и Владлен хоть иногда выходил из своего ступора, глядя на мальчика. Миша болел. Сначала просто кашлял, потом поднялась температура. Дмитрий лечил его чем мог — травами, таблетками, что привёз из города, но ничего не помогало. Лиза сидела у постели мальчика сутками, меняла компрессы, поила тёплым молоком с мёдом, читала сказки. Миша слабел на глазах. — Надо в больницу, — сказал Дмитрий в отчаянии. — В район, в Архангельск. — Дороги нет, — ответила Лиза. — Замело всё. Только на тракторе, и то не факт. — А вертолёт? Вызвать? — Кто вызовет? Связи нет. Провода оборвало. Миша метался в жару, звал маму, звал папу, иногда звал Лизу — «баба Лиза, не уходи». Она не уходила. Сидела рядом, гладила его по голове, шептала что-то ласковое, и с каждым часом чувствовала, как жизнь уходит из маленького тельца. На третью ночь Мише стало хуже. Он перестал узнавать отца, бредил, говорил про какой-то свет, про лес, про то, что его зовут. — Не отдам, — шептала Лиза, сжимая его руку. — Не отдам. Я тебя не отдам. Но Топи уже забрали его. Он умер под утро. Тихо, во сне, просто перестал дышать. Дмитрий сидел в углу, смотрел на сына пустыми глазами и молчал. Лиза закрыла Мише глаза, поправила одеяло и вышла на крыльцо. Там стоял Владлен. Трезвый впервые за много месяцев. Смотрел на неё и ждал. — Умер, — сказала Лиза. — Мальчик умер. Владлен кивнул, будто ждал этого. — Топи, — сказал он. — Я же говорил. Топи забирают. Лиза развернулась и пошла в дом, к Дмитрию. Села рядом, обняла его за плечи. Он не плакал, не двигался, просто смотрел в одну точку. — Прости, — прошептала она. — Прости меня. Я не сберегла. — Ты тут ни при чём, — глухо ответил Дмитрий. — Это я привёз его сюда. Ты говорила — не возвращайся. Я не послушал. Они сидели так до утра. А утром начали готовиться к похоронам. Похоронили Мишку на старом деревенском кладбище, рядом с могилами, где никого уже не хоронили лет двадцать. Могилу копали Владлен и Дмитрий — мёрзлую землю долбили ломами, грели кострами. Лиза сшила из белой простыни подобие савана, потому что гроба не было, да и не из чего было сделать. Народу пришло немного — две старухи и местный мужичок, который ещё мог ходить. Стояли молча, смотрели, как маленький свёрток опускают в мёрзлую землю. Лиза осталась у могилы одна. Стояла, смотрела на холмик, и думала о том, как тридцать лет назад хоронили её. Как Нюра стояла в стороне и молчала. Как Владлен сходил с ума от горя. Как она сама лежала в гробу, а потом очнулась в лесу. — Ты теперь там, — прошептала она. — Там, где я была. Может, тоже вернёшься? Но Миша не вернулся. Топи забрали его насовсем. Дмитрий хотел уехать, но не смог, 2021 год. Июнь Деревня Топи вымирала. Это не было заметно сразу — дома всё ещё стояли, кое-где даже курился дымок из труб, по улицам бродили куры и тощие собаки. Но воздуха в ней больше не было. Тот, кто умел слушать тишину, слышал, как деревня дышит на выдохе, как старуха перед смертью. Из тридцати дворов, что стояли здесь в восьмидесятых, осталось от силы восемь. В них доживали свой век старики, которых некому было забрать в город, и несколько спившихся мужиков, для которых Топи стали последним пристанищем. Молодёжь разъехалась кто куда: кто в Архангельск, кто в Питер, кто и вовсе в Москву подался — искать счастья, которого здесь отродясь не водилось. Дом Бессмертных стоял на отшибе, как и стоял. Только теперь он совсем сросся с землёй: крыша провалилась наполовину, стены покрылись мхом, окна заколочены досками. Со стороны могло показаться, что здесь давно никто не живёт. Но по ночам в щелях мерцал тусклый свет, и иногда скрипела дверь — кто-то выходил во двор, смотрел на луну и уходил обратно. Лиза выходила всё чаще. Она заметила это не сразу. Просто однажды утром, проснувшись раньше обычного, она поймала себя на мысли, что ей душно в этом доме. Душно от запаха перегара, от Владленового тяжёлого дыхания, от спёртого воздуха, которым они дышали уже тридцать лет. Она вышла на крыльцо, вдохнула утренний туман, пахнущий болотом и мятой, и вдруг почувствовала что-то похожее на счастье. Короткое, почти забытое. С тех пор она стала выходить регулярно. Сначала во двор, потом за калитку, потом на улицу. Она ходила по деревне, смотрела на дома, в которых когда-то бывала, на людей, которых когда-то знала. Люди её не замечали. Вернее, замечали, но отводили глаза. Для них она была покойницей, ходячим мертвецом, нечистью. С ней не здоровались, к ней не подходили, о ней не говорили. Она стала для Топей тем, чем Топи были для большой земли — призраком, который есть, но которого лучше не замечать. Владлен, наоборот, почти перестал выходить. Он пил теперь беспробудно. Бутылки кончались — он находил новые. То ли запасы старые, то ли соседи подкидывали, то ли сам ходил по ночам в заброшенный сельмаг, где ещё с девяностых оставались ящики с водкой, забытые, никем не учтённые. Иногда Лиза заставала его сидящим на крыльце — страшного, обросшего, с трясущимися руками. Но стоило ей подойти, как он отворачивался и уходил в дом. — Владлен, — звала она. — Посмотри на меня. Он не смотрел. Он боялся. Боялся увидеть то, что видел во сне — мёртвую женщину в грязном платье с перерезанным горлом. Боялся, что она настоящая. Боялся, что ненастоящая. Боялся всего. Однажды она поймала его взгляд случайно, когда он возвращался из сарая с новой бутылкой. На секунду их глаза встретились. И в его глазах она увидела не любовь, не тоску, не даже ненависть. Она увидела пустоту. Абсолютную, выжженную пустоту, в которой не осталось места ни для чего живого. — Ты меня больше не любишь? — спросила она тихо. Он молчал. Потом отвернулся и ушёл в дом. Бутылка звякнула о косяк. В ту ночь она долго сидела на крыльце и смотрела на небо. Звёзды здесь были такие же, как тридцать лет назад. Тогда они казались ей близкими, почти родными. Теперь — чужими, далёкими, равнодушными. — Я здесь чужая, — прошептала она ветру. — Везде чужая. Ветер качнул ветки старой берёзы. Той самой, у которой он её убил. Берёза всё ещё стояла, корявая, старая, но живая. В отличие от неё. Мысль о Нюре пришла неожиданно, среди ночи, когда Лиза не спала и смотрела в потолок, слушая, как Владлен бормочет во сне. Нюра. Анна Петровна Коровина, для всех — просто Нюра. Она была единственной в этой деревне, кто не смотрел на Лизу косо, когда та только приехала. Бабы тогда шептались: «Городская, вертихвостка, охмурила нашего Бессмертных, не иначе приворожила». Мужики смотрели с плотоядным интересом, от которого хотелось закрыться. А Нюра — Нюра просто подошла однажды, когда Лиза полола грядки, и сказала: — Не так держишь. Давай покажу. И показала. А потом угостила пирожками и рассказала, у кого молоко парное брать, и где грибные места, и как с печью управляться, чтобы не дымила. Они сидели на Нюрином крыльце, пили чай с мятой, и Лиза впервые за долгое время почувствовала, что у неё может быть подруга. Настоящая, деревенская, простая, но своя. — Ты не обращай внимания, — говорила Нюра, кивая в сторону соседок. — Они злые от жизни. А ты красивая, добрая, Владлена нашего осчастливила. Мы с тобой подружимся, вот увидишь. И они подружились. Ходили друг к другу в гости, делились рецептами, вместе встречали Новый год — Нюра с мужем Веней, Лиза с Владленом. А потом, в девяностом, когда Лиза узнала, что беременна, первой, кому она сказала, была Нюра. — Нюр, я, кажется… — она замялась, покраснела. — Что? — Нюра вытаращила глаза. — Неужели? Лизка! Да ты что! Они обнимались, прыгали по комнате, пили чай с вареньем и строили планы. Как будут вместе растить детей, как будут дружить семьями, как их ребятишки будут бегать по деревне и играть в войнушку. Нюра как раз узнала, что тоже беременна, только срок был маленький, ещё не показывала. — Представляешь, — шептала она, — у нас дети почти одногодки будут. Ляльки наши вместе расти будут. А потом, глядишь, и поженим… — Нюрка, дура, — смеялась Лиза. — Они же ещё не родились, а ты их уже женишь. — А что? Жизнь долгая, всё может быть. Через месяц Лизу убили. Нюра приходила на похороны. Стояла в стороне, кусала губы, смотрела, как гроб опускают в землю. Подойти к Владлену не решилась — он стоял каменный, страшный, с пустыми глазами, и от него веяло таким горем, что близко нельзя было подойти. Нюра только перекрестилась и ушла. А через полгода родила сына. Лиза узнала об этом, когда вернулась. Вернее, не узнала — увидела. В первый же день, как пришла в себя в лесу и побрела к дому, она увидела Нюру, идущую с коляской. Хотела окликнуть, подбежать, рассказать, что она живая, что это чудо, что всё будет хорошо. Но Нюра подняла глаза, встретилась с ней взглядом… и отвернулась. Быстро, резко, будто ничего не видела. Ускорила шаг и скрылась за калиткой. Лиза поняла тогда: для Нюры она мёртвая. И лучше ей мёртвой и оставаться. Иногда, тайком, она подходила к дому Коровиных. Смотрела издалека, как Нюра возится в огороде, как муж её Колька чинит забор, как маленький Пашка бегает по двору, ловит кур, смеётся. И думала: вот мог бы быть и её ребёнок. Бегал бы сейчас с сыном Нюры, дружил бы, дрался бы, мирился. А нет ничего. Мальчик рос, становился подростком, потом парнем. Лиза всё смотрела издалека, но близко не подходила. А потом мальчик уехал в город, учиться. Нюра осталась одна. Нюра жила теперь в своём доме одна, как и многие в Топях. Лиза не была у неё ни разу после того дня, в девяностом. Один раз только, в девяносто пятом, когда Владлен запил особенно сильно и она не выдержала, пришла к Нюриному забору, постояла, посмотрела на свет в окне. Нюра вышла на крыльцо, посмотрела в темноту и ушла обратно. Не позвала. Больше Лиза не приходила. Двадцать шесть лет прошло. А она всё помнила. Всё: как они чай пили, как смеялись, как мечтали о будущем. И сейчас, сидя на крыльце своего разваливающегося дома, глядя на пустую улицу, она вдруг поняла: пора. Пора попробовать ещё раз. Ведь если не сейчас, то когда? Если не с Нюрой, то с кем? Она встала, поправила платье — то самое, в котором вернулась из леса тридцать лет назад, только теперь застиранное до белизны, латаное-перелатаное — и пошла. Владлен спал. Ему снились кошмары. Она не стала будить. Улица была пуста. Июньское солнце припекало уже по-летнему, пахло нагретой травой и пылью. Где-то лаяла собака, где-то стучал топор — видно, кто-то из стариков ещё держал хозяйство. Лиза шла медленно, вглядываясь в дома, мимо которых проходила. Вот дом Кузьминичны. Заколочен. Кузьминична умерла года три назад, никто не хоронил, нашли только весной, когда снег сошёл. Вот дом Сидоровых. Живы вроде, но окна тёмные, может, уехали к дочке в Архангельск. Вот дом, где раньше был сельмаг. Теперь там пусто, вывеска сорвана, крыльцо сгнило. Сколько же их осталось? Лиза попыталась сосчитать. Восемь дворов, кажется. Восемь стариков, доживающих свой век в этом забытом богом месте. И она, девятая. Не старуха. Не живая. Не мёртвая. Просто — здесь. Она дошла до поворота, за которым начиналась улица Коровиных, и остановилась. Сердце билось часто, хотя она думала, что разучилась чувствовать такое. Ладони вспотели. Она вытерла их о подол и сделала шаг. И тут услышала голоса. Молодые, звонкие, чужие. Смех, говор, музыка из динамика — та самая, которую сейчас слушают везде, с тяжёлым битом, от которого у Лизы начинала болеть голова. Она замедлила шаг, прислушалась. Голоса доносились от дома Нюры. Лиза подошла ближе и замерла за углом соседского сарая. Из-за забора было видно крыльцо и часть двора. Там, на лавках, на траве, на крыльце, сидели и стояли молодые люди. Она пересчитала: пятеро. Три девушки, двое парней. Лиза смотрела на них и не могла отвести взгляд. Они были такие… живые. Такие настоящие. Такие молодые. Такие, какой была она, когда приехала сюда тридцать три года назад. Такие же глаза, такие же жесты, такие же улыбки. Только одеты по-другому, и музыка у них другая, и говорят о другом, и жизнь другая. Но суть — та же. Молодость. Та самая, которая осталась у неё навсегда. Она хотела уже развернуться и уйти, когда дверь дома открылась. На крыльцо вышла Нюра. Лиза смотрела на неё и не могла насмотреться. Тридцать один год. Тридцать один год они не виделись вот так, близко. Нюра изменилась, постарела, ссохлась. Но глаза остались те же — добрые, тёплые, свои. Их взгляды встретились. Лиза стояла у калитки, в двух шагах. Солнце светило ей в спину, освещая молодое лицо, светлые волосы, старое платье. Она не двигалась, боясь спугнуть этот миг. Нюра смотрела на неё. Секунда. Две. Три. В Нюриных глазах Лиза увидела всё: узнавание, страх, боль, и ещё что-то, чему нет названия. Сожаление? Тоску? Любовь, которую не смогли убить тридцать лет молчания? — Нюра… — прошептала Лиза. Губы Нюры дрогнули. Она сделала шаг вперёд, к калитке. Ещё шаг. Протянула руку, но вдруг резко отдернула. Она быстро, почти испуганно, отвела взгляд и зашла домой. Дверь закрылась. Лиза осталась у калитки. Стояла, смотрела на закрытую дверь, и внутри у неё всё обрывалось. Она видела. Нюра её видела. Узнала. И отвернулась. Опять. — Нюра, — прошептала Лиза в пустоту. — Это же я. Лиза. Помнишь? Никто не ответил. Только ветер качнул цветы в тазах на крыльце. Лиза не помнила, как добралась до дома. Ноги принесли сами. Она села на крыльцо, обхватила колени руками и замерла. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись, воздух наполнялся вечерней прохладой. Владлен вышел из дома. Шатаясь, с бутылкой в руке. Увидел её, замер на мгновение, потом отвернулся и сел на другой край крыльца, подальше. — Была у Нюры, — сказала Лиза, не глядя на него. — Она меня видела. Узнала. И отвернулась. Владлен молчал. Отхлебнул из бутылки. — А по дороге молодые шли, — продолжала Лиза. — Городские. Туристы. — Ты мне снишься, — перебил он ее, глядя в сторону леса. — Каждую ночь. Мёртвая, в крови, с детьми. Я от тебя спрятаться хочу, а ты везде. И здесь, наяву, тоже стоишь. Не пойму — ты настоящая или нет. — Я настоящая, Владлен. Я живая. — Живые стареют. А ты всё та же. Значит, не живая. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Он был прав. Она не старела. Она застряла в том дне, в том возрасте, в той секунде, когда нож вошёл в её горло. Тридцать один год назад. Они сидели молча. Солнце село, зажглись первые звёзды. Где-то далеко, у озера, слышались крики и смех — городские туристы купались, радовались жизни, не зная, что за ними следят из темноты. — Я хочу умереть, — вдруг сказала Лиза. — По-настоящему. Чтобы всё кончилось. — А кто ж тебя отпустит? — Владлен криво усмехнулся. — Топи не отпускают. Я пробовал. Висел на верёвке — верёвка рвалась. В петлю лез — сук ломался. Не берёт нас смерть. — Почему? — Потому что мы уже мёртвые. Оба. Только не знаем об этом. Он допил бутылку, отбросил её в темноту. Встал, пошатываясь, и пошёл в дом. На пороге остановился, не оборачиваясь. — Ложись спать. Завтра новый день. Всё по новой. Дверь скрипнула и закрылась. Лиза осталась одна. Сидела на крыльце, смотрела на звёзды и думала о Нюре, которая её увидела, но отвернулась. О Владлене, который рядом, но бесконечно далеко. О детях, которые снятся ему по ночам и которые никогда не родятся. Где-то в лесу ухнула сова. Из болота потянуло холодом и гнилью. Топи дышали, жили своей жизнью, ждали. А она сидела и ждала вместе с ними. Чего — не знала. Но Топи знали. Они всегда знали. И они не отпускали своих.