Жестокий тест для новичка

Иван Степанович Киврин, легко придерживая сумку с документами на одном плече, а слишком теплый для июльского дня вельветовый пиджак — на другом, шел по коридору нового аэропорта с забавным названием Китежград (маркировка огромного транспортного хаба KTJG, врезанного в сибирскую тайгу, как восьмое чудо света, в полетных инструкциях теперь встречалась чаще столичных) и как мог внимательно вслушивался в рассказ секретаря отдела диспетчерской службы. — Это так здорово, что вас к нам перевели! — щебетала милая девушка с обширной копной темных, красиво блестящих в солнечном свете волос, — Если честно, квалифицированных авиадиспетчеров тут не хватает больше всего… Все штаты уже заполнены: стюарды есть, работники аэропорта есть, даже специалисты полос имеются! А с диспетчерами — беда! Тем более — со старшими…. Никто на такую ответственную работу идти не хочет… А вы, тем более, руководитель полетов! Такого ценного сотрудника заполучить для нас — праздник! — А пилоты? — улыбнулся Киврин, пытаясь уйти от темы (беспочвенные восхваления его смущали), — Пилотов квалифицированных хватает?  — О да, у нас здесь лучшие из лучших! Они уже вошли в рубку — просторную, уютную, с панорамным стеклом, через которое, приглушенное напылением с антинагревом, пробивалось летнее солнце. — Ну да, конечно, лучшие из лучших, — фыркнул кто-то сбоку, — кроме ведьмы одной… Киврин повернулся: его, совершенно не смущаясь, смерял недружелюбным взглядом высокий — выше его на голову точно! — брюнет с крючковатым носом и в рубашке с настолько накрахмаленным воротником, что, казалось, об него можно было порезать шею. — Апполон Митрофанович, ну зачем вы… — смутилась секретарь, — не стоит прямо так с порога, новому-то сотруднику… — А пусть сразу знает, что здесь творится, — снова фыркнул тот, кого назвали Апполоном Митрофановичем, без особой радости протягивая Киврину руку, — моя фамилия Сатанеев. Я первый старший диспетчер. И единственный, кто работает с «ведьмой», и еще ни разу не пустил слезу! Иван Степанович поправил очки. — Не сочтите за труд объяснить, кто такая — или что такое? — эта ваша «ведьма»? — Шемаханская Кира Анатольевна, — отозвался с дальнего кресла диспетчер в строгой темной водолазке, на фоне которой очаровательно золотилась его рыжая шевелюра, — командир седьмого экипажа. Большой профессионал… — Большая проблема, — протянул Сатанеев, садясь на свое место, — совершенно невыносимая особа. Летает, как черт, никого не слушает, на диспетчерские указания плевала с высокой колокольни, так потом еще и приходит строчить докладные на тех, кто с ней посмел спорить!  Киврину сделалось неприятно — обсуждать коллег, тем более, дам, за спиной и в таких выражениях ему казалось не то, что непрофессионально — по-человечески неприемлемо. — И тем не менее, вы с минуту назад хвастались, что работаете с этой самой «ведьмой». Если она так ужасна, как вы рассказываете, то почему не откажетесь от её рейсов? Сатанеев на секунду побледнел. В глазах его, и без того недружелюбных, мелькнула ненависть. — Да потому что кто, если не я?! Никто больше не выдерживает ее выкрутасов! Кошмарная баба!  — Знаете, мне доводилось работать с разными пилотами, — мягко продолжил Киврин, не реагируя на то, как грозно пытался нависать над ним этот напыщенный, накрахмаленный индюк, — и я, конечно, не хочу никак охарактеризовать себя со слишком «правильной» стороны, но пока ничто не заставило меня даже самому неприятному из них дать уничижительное прозвище.  Повисло неприятное, гнетущее молчание, нарушаемое лишь стрекотанием приемников. — Надеюсь, вы без проблем вольетесь в наш дружный коллектив, уважаемый… — Сатанеев бесцеремонно покрутил пальцами пропуск на шее собеседника, — Киврин Иван Степанович.  И вышел, больше не оборачиваясь, из рубки, крича на ходу что-то про пересменок. — Вы на него не злитесь, — успокаивающе сказала милая девушка-секретарь, провожая Киврина к его рабочему месту, — он у нас «сбитый летчик». Претендовал на должность руководителя полетов в московском Шереметьево, но почему-то провалил тестирование. Вот его к нам и сослали. Диспетчер-то он опытный… — Угу, только как человек — говно, — хмыкнул уже знакомый Киврину рыжий в черной водолазке, — а что на говно обижаться? Все равно всплывет! Киврин непроизвольно прыснул. С уходом Сатанеева атмосфера в рубке всё больше приближалась к солнечному свету, что мягко пробивался сквозь остекление — мерно и весело звучали переговоры между бортами, шуршали бумаги, то и дело перелетали от стола к столу невинные, добрые шутки, и к концу дня Киврин, расслабившийся и влившийся в родную стихию — контроль полетов, навигацию огромных воздушных судов — уже совершенно расслабился, ощущая, как сплетается потихоньку воедино с этим новым, забавным чем-то аэропортом. Но как гласит народная примета, не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Ближе к вечеру в разморенную летним зноем диспетчерскую вновь ворвался секретарь. — Где Сатанеев?! — почти испуганно спросила она, — Шемаханская вылетает из Стамбула, у нее там дождь и ветер по полосе! Турецкие диспетчеры уже тревогу бьют! Она их не слушает!  Атмосфера тут же сгустилась, будто не в далеком турецком городе стоял дождь, а собирался прямо в диспетчерской. — Он ушел на пересменок, — нервно икнул невысокий младший диспетчер (Киврин запомнил его по забавной фамилии «Брыль»), — уехал уже наверное… — Он что, издевается?! — застонала секретарь, — Он же всегда стоит на Шемаханской! И что теперь делать?! Его же даже не вызвонишь! — Чего он вообще ушел, если знал, что она сегодня летит? — нервно спросил рыжий в черной водолазке («Ковров» — помнил Киврин) — Это что за демарш?! Всегда же оставался! Даже после пересменка, если она стояла в расписании, оставался! Иван Степанович, поправив очки, лишь тяжело вздохнул. Ему-то ясно было, что учинил Сатанеев — жестокий тест для новичка. Ушел, мерзкий гордец, специально, чтобы кинуть на амбразуру нового сотрудника, посмевшего поставить его на место. И Киврину, уже успевшему наслушаться ужасов про легендарную командиршу седьмого экипажа, и даже вопреки собственному убеждению составившему-таки о ней мнение по слухам, а не по своему опыту, ничего не оставлялись, кроме как подать голос: — Я возьму этот рейс. Дайте код его волны.  Все присутствующие посмотрели на него, как на идущего на смерть гладиатора. — Иван Степанович, вы уверены? — спросила робко секретарь, — это правда очень непростой экипаж, и… — Я просто буду делать свою работу, — Киврин уже надел наушники, — как и всегда. И нажал, вдохнув по глубже, кнопку передачи сигнала. Голос на том конце «провода», искаженный радиоволной и неплохим английским произношением, был жестким, суровым и донельзя раздраженным. — Я повторяю еще раз, я вылетаю и точка! Мне плевать, что ветер, я и не в такую погоду летала!  — Здравствуйте, борт НУИНУ-647, — мягко сказал Киврин по-русски, — это Китежград. Как слышите? «Ведьма» на том конце запнулась. — А почему вы выходите на связь сейчас, а не после пересечения нашей воздушной зоны? — Турецкие коллеги передают сигнал о… некотором недопонимании, — очень спокойно сказал Киврин, опуская градус этого самого недопонимания, которое иначе, как сигналом бедствия, назвать было сложно, — Вы не могли бы сказать, что там у вас происходит? — Да тут всего лишь слегка моросит! — фыркнула Шемаханская в динамик, — У меня есть разрешение на полет, а эти перестраховщики не дают мне вылететь!  Киврин задумался. — Какой вы собираетесь брать эшелон? Шемаханская тоже с секунду медлила. — Собираюсь перескочить нижний и брать по верхней планке. И если вы сейчас мне скажете, что так нельзя, то я заканчиваю сеанс связи и идите к черту! Но Киврин не терял своего спокойствия. — А вы точно уверены, что возьмете его при этом ветре? — Конечно! Вопрос только в градусе взлета, мне нужно на пять градусов выше нормы! И… — Отлично, — вдруг сказал Киврин, — я сейчас передам информацию турецким коллегам, ответ должен последовать через 5 минут. Я отправлю вам сигнал. При получении можете отправляться. Шемаханская на том конце радиоэфира, казалось, открыла рот от удивления. — Вы что, даже спорить со мной не будете?! Вы вообще кто?! — Моя работа не спорить с вами, а обеспечить наиболее безопасное прохождение вашего полета, — Киврин устало потер переносицу, — если вы уверены даже в градусе взлета при существующем ветре, значит, он вам действительно не помеха. Не мне сомневаться в ваших методах пилотирования, у меня другая компетенция. Делайте, что знаете, я буду на связи сразу же, когда вы перейдете в наше полетное пространство. Переключаю вас на турецких коллег. Приятного полета.  Через несколько часов борт Шемаханской снова подал сигнал. — Китежград 123, полет проходит нормально, зона повышенной турбулентности покинута, просим разрешения на преждевременную посадку. Киврин взглянул на часы — борт опережал свое время почти на час. — Борт НУИНУ-647, вы что, телепортировались? На том конце «провода», казалось, усмехнулись. — Вы сами говорили, что мои методы пилотирования — не ваша компетенция.  — Да, но это не мешает мне ими восхищаться, — уголки губ Киврина дрогнули в улыбке, — преждвременную посадку разрешаю. Ваши пассажиры явно будут вам благодарны. — Они пережили вертикальный взлет при шквалистом ветре, не думаю, что они хотят находиться в небе хотя бы лишнюю пару минут, — с усмешкой отозвалась Шемаханская, — между прочим, вы так и не представились. Киврин хмыкнул. — Диспетчерам не положено представляться, это против инструиии. — Диспетчерам и в зону полетной ответственности другой страны нельзя влезать со своими советами! — парировала «ведьма», — Так что не похоже, чтобы вы были таким уж приверженцем правил! Киврин усмехнулся. Эта резкая властная женщина определенно хорошо его понимала. — Моя фамилия Киврин.  — Что ж, буду знать, кому пожать руку за редкую в вашем деле адекватность, — прошелестело в наушнике, — опускаемся на эшелон, готовимся к посадке. — Посадку разрешаю, — отозвался Киврин через несколько секунд, — передаю вас диспетчеру руления. Конец связи.  Все — абсолютно все! — в рубке смотрели на него круглыми, как блюдца, глазами. — Чего вы? — смутился Киврин, поправляя галстук, — По-моему, очень приятная женщина… Ковров издал звук, похожий на сдавленное крякание, Брыль покраснел до цвета туфель стюардесс «аэрофлота», а так и усевшаяся у входа секретарь подавилась вздохом. — Она вас не послала? — зашипела она, — Ни разу?! — Она честно пыталась, — мягко улыбнулся Киврин, — но, возможно, она сегодня не в настроении? Ковров чихнул, уронив свои полетные карты. — Когда она не в настроении, у нас в динамиках каждое цензурное слово — на вес золота…. Смена заканчивалась. Убедившись в том, что все выставленные в расписании рейсы доведены до пункта назначения, а вся документация для следующей группы диспетчеров подготовлена исправно, группа, облепившая со всех сторон Киврина, как чудо света, вышла в общее помещение аэропорта и вдруг замерла, вздрогнув: Из коридора досмотра, таща за собой тяжёлый полетный чемодан, будто дамскую сумочку, очень быстрым широким шагом шла дама, которую кроме как Валькирией язык бы не повернулся назвать: высокая — очень высокая, вровень с убежавшим на пересменок Сатанеевым — фигура, затянутая в китель капитана воздушного судна, рыжие волосы, выбивающиеся из-под командирский фуражки, строгие туфли на устойчивом, но очень высоком каблуке — все это внушало если не ужас, то трепет, будто пред природной стихией, а не перед человеком. — Диспетчерская смена? — спросила дама, поравнявшись с группой, и у Ивана Степановича засосало под ложечкой, потому что именно этот голос, искривленный радиоволнами, он слышал в динамике, выводя самолет из стамбульского аэропорта, — кто из вас Киврин? Он мог слышать, как нервно сглотнул Ковров, и как Брыль в мыслях тридцать раз перекрестился. Но всё-таки вышел вперед, смотря в глаза грозной женщине, которой, как оказалось, ростом он дотягивался только до скулы.  — Киврин это я, — он поправил очки на переносице, — Иван Степанович. И тут же вынужден был отступить на полшага, так как рыжая Валькирия вдруг резко протянула вперед руку в жесте рукопожатия. — Отличная работа, Киврин Иван Степанович. Я попрошу у руководства, чтобы вас поставили вместо Сатанеева на мои смены.  — Это ультиматум? — с нервной усмешкой спросил Киврин, но руку её всё-таки пожал. Та была крепкая, жилистая и почему-то ощущалась очень правильно в его собственных, куда менее уверенных пальцах. Шемаханская — а это без сомнений была она — скривилась в ответной едкой усмешке. — Это приглашение к незаурядности. До встречи в эфире, Иван Степанович.  И она ушла, размеренно стуча каблуками по кафелю пустого зала. — Вот это да, товарищ Киврин, — присвистнул Ковров, — чтоб сама Шемаханская да руку первая подавала… Считайте, боевое крещение прошли. Огнём грозного дракона. — Почему дракона? — не понял Киврин. — Ну, она же та еще змея, — пожал Ковров плечами, — но летает при этом, как ведьма на метле. А змеи у нас — существа ползучие. То, что ползает, летать не может, сами знаете… Так что Шемаханская у нас не птица, не змея, а самый настоящий дракон. — Прелесть какая, — хмыкнул Киврин, глядя вслед одиноко удаляющейся фигуре.