Фонари и дорога

Так прошла сумбурная, но всё-таки радостная — потому что первая! — рабочая неделя. Рейсы Шемаханской, выпадавшие на самые длительные дистанции («Чтоб земле легче дышалось» — шутили мерзко в службе руления), теперь отдавали исключительно Киврину. Сатанеев, хоть и изошелся истерическим воплем на следующий день после своего демарша, повлиять на это никак не мог. Пару раз его, попробовав сгладить конфликт, посадили-таки на сопровождения рейса «ведьмы»,  но Шемаханская с такими отборнейшими, высокопарными и ни капли даже не нецензурными ругательствами отказалась с ним коммуницировать, швырнув передатчик и поставив условие, что пока ей не дадут «другого диспетчера, того, умного», самолет никуда не полетит. — Всё гадаю, как ее еще не уволили? — удивлялся Брыль, потягивая кофе под конец смены и косясь на Киврина, который, передав только что приземлившуюся Шемаханскую в «руки» команды руления с умильным пожеланием доброго вечера, что вообще-то между пилотами и диспетчерами принято не было, взглянул на Брыля со странной улыбкой, — и как ты, Иван Степанович, еще волком не воешь?  — Кто ж её уволит, дурак что ли? — отозвался Ковров, выключая свой приемник, — это ж Ше-ма-хан-ска-я! Легенда! На её результативности вся статистика аэропорта держится. Если б не ее сумасшедшие темпы и дотошность, прикрыли бы наш Китежград еще через месяц после старта полетов! Но вот характер её, конечно, это что-то… — он покосился на Киврина, — слушай, Иван Степанович, как ты нашел к ней подход? Если она ведьма, то ты явно чародей… За неделю — ни одного скандала! А сколько вы рейсов откатали? Уж десяток точно! Киврин лишь плечами пожал. Он за эту неделю искренне так и не понял, почему эту женщину, приятным грудным голосом диктовавшую ему бортовые данные каждый сеанс связи, считали такой уж невыносимой. Да, говорила она иногда грубо, жестко, без застенчивости, но каждый раз этой грубости требовали обстоятельства. Она выполняла на «отлично» свою очень непростую работу и желала получать такую же в ответ от своих коллег. А с учетом того, что Киврин наблюдал за неделю: безалаберность некоторых диспетчеров, неумение четко реагировать на нештатные ситуации, недоскональное знание протокола — Шемаханская имела все причины злиться. Судя по всему, она действительно в одиночестве тянула все показания этого странного экспериментального аэропорта, и Киврин был рад уже хотя бы потому что, кажется, облегчал её службу. К тому же, она была ему по-своему — по-«ведьмински» — благодарна: всегда узнавала его голос в динамике, смягчалась, сглатывала привычные обидные колкости и в какой-то момент — о, чудо! — начала выходить в эфир, зная, кто находится в диспетчерской вышке, не со стандартного набора бортовых характеристик, а с приветливого «Доброе утро, товарищ Киврин!». У них сложился отличный, эффективный дуэт, который функционировал без напоминаний и дополнительной стимуляции и, закрывая смену в последний день перед выходным, Киврин был уверен, что его перевод в аэропорт «Китежград» был очень правильным решением вышестоящего руководства. Распрощавшись с коллегами, Иван Степанович отправился в одиночестве к автопарковке — автомобиль из всех диспетчеров был только у него, и красная приземистая машина заграничной сборки стояла под теплым летним дождем в полном одиночестве. Он забрался на водительское место, стряхивая с себя успевавшие набежать дождевые капли, завел двигатель и выехал, настукивая по рулю пальцами какой-то прилипчивый ритм, на дорогу, ведущую к городу. Выехал — и тут же сбросил скорость, присматриваясь сквозь стену дождя к автобусной остановке. На ней маячила одинокая фигура: высокая, нахохлившаяся, увенчанная неуверенно удерживаемым зонтом, который не слишком спасал от ливня, и в характерном лётном кителе. У фигуры при ближайшем рассмотрении выделялись рыжие, выбивающиеся из-под фуражки волосы. — Мы с вами уже сегодня попрощались, Кира Анатольевна, но придется начать круг заново, — прокричал Киврин, останавливаясь у остановки и вылезая из автомобиля (чтобы прогнать его было сложнее), — Что же вы тут стоите и мокнете? Шемаханская, услышав знакомый голос без искажения динамика, вздрогнула, огляделась в толще дождя и, сощурившись, неловко махнула рукой. — Товарищ Киврин, это вы?… Добрый вечер. Да вот я упустила, кажется, последний автобус… Ничего страшного, поймаю такси. Киврин скептически посмотрел на залитую водой дорогу, на начинавшую замерзать фигуру суровой обычно, а теперь вымокшей и похожей на потерянного оловянного солдатика капитанши воздушного судна, и призывно распахнул дверцу своей машины. — Садитесь, я вас подвезу. Шемаханскся вдруг замялась. — Это не очень удобно… Не хочу вас обременять. — «Не очень удобно» — это стоять ночью даме одной на пустой дороге.  — Я вам не дама! — вспыхнула Шемаханская, но, поколебавшись еще с секунду, все-таки прыгнула на переднее пассажирское сидение. От нее пахло сыростью, самолетным выхлопом и тяжёлыми французскими духами — странным компонентом, с первыми двумя не вязавшимся. — Нам с вами все равно в одну сторону, — мягко улыбнулся Киврин, выруливая на шоссе, — всех переведенных же поселили в новом городке.  — А вы так уверены, что я в числе переведенных? — хмыкнула Шемаханская, искоса поглядывая на водителя, — Может быть, я местная, и вы сейчас везете меня в противоположную от нужной мне сторону! — Кира Анатольевна, вы же сами прекрасно понимаете, что не выглядите как человек, родившийся и живущий в этой глуши, — Киврин покопался в бардачке и протянул вымокшей «ведьме» чистый носовой платок, — возьмите. Он не стал говорить, что у нее по щекам вместе с дождевыми каплями стекала тушь. Шемаханская, взяв платок, кивнула, не став уточнять, за что именно благодарит его. Это снова было идеальное понимание друг друга на каком-то совершенно особом уровне коммуникации. Комфортной для обоих. — Это так странно, — заговорила спустя пару минут молчания «ведьма», — слышать ваш голос и видеть вас одновременно.  Киврин улыбнулся, прищурившись поверх очков.  — Что, картинка не совпадает с представлением? — Как раз наоборот, — Шемаханская облокотилась на спинку своего кресла и теперь смотрела на дорогу, — когда я в первый раз увидела вас в зале, то сразу поняла, что это вы. — Зачем же тогда уточнили, «кто из вас Киврин»?  — Чтобы исключить вероятность погрешности, — отозвалась Шемаханская, — вы ведь тоже всегда идете этим же путем. Минимизируете все риски.  Киврин вдруг нахмурился. — Это моя работа.  Огни шоссе мелькали мимо, редея и уходя в оранжевый спектор — автомобиль приближался к городку сотрудников аэропорта. — Я думал, вы добираетесь на службы за рулём, — сказал Киврин, прерывая неловкое молчание. Шемаханская покосилась на него со странной надеждой: его молчание после последней фразы, казалось, заставило её если не переживать, то задуматься. — А вы не думайте слишком много, — фыркнула она, — если честно, терпеть не могу сидеть за рулём… — Вот так новость, — присвистнул Киврин, — Вы же управляете самолетом… — С самолетом проще, — Шемаханская нахохлилась, будто обороняясь, — в небе нет такого количества отвлекающих факторов. Вообще-то автомобиль у меня есть, но он простаивает в «улитке»… И вообще, рожденный летать ползать не может! Киврин прыснул. Внезапная нервозность всегда ледяной в своем спокойствии «ведьмы» показалась ему очаровательной. — Где ваш дом? — спросил он. Они ехали меж череды одинаковых кирпичных пятиэтажек.  — Вон тот, слева, — кивнула Шемаханская. — Какое приятное совпадение, — улыбнулся Киврин, — я живу аккурат напротив! Дождь все еще накрапывал, но больше не лил, как из ведра, и тихий двор, заполненный ночной темнотой и скудным сиянием рыжих фонарей, встретил пришельцев каким-то странным, почти домашним уютом. Впервые за всё время пребывания в этом насквозь искусственном, лишнем в этом лесном краю городишке Киврин почувствовал что-то тёплое. И именно это странное ощущение заставило его, забывая о субординации, предложить то, что вырвалось из него прежде осознания глупости и рискованности этого предложения. — Кира Анатольевна, а хотите, мы с вами утром вместе будем ездить в аэропорт? И, уже замечая, как поползли вверх брови его попутчицы, поспешил добавить: — Я веду все ваши рейсы, они занимают почти всё время моего графика, а, значит, время прибытия наше с вами в аэропорт одинаковое. Мы могли бы созваниваться и договариваться о времени по понедельникам, а потом, когда получим полетный план на неделю, просто ориентироваться на него… И он уже готов был перевести все в шутку, чувствуя, как холодеют кончики пальцев от колкости взгляда рыжей женщины напротив, но Шемаханская вдруг, устало поправив китель, улыбнулась ему — мягко и как будто бы смущенно. Как никогда бы не улыбнулась та «ведьма», которая посылала к черту диспетчеров всех аэропортов мира. — Присесть к вам «на хвост», еще и каждый день… Это слишком соблазнительное предложение. Грех от такого отказываться. Она порылась в своей дорожной сумке, выудила какую-то бумажку — то ли салфетку, то ли сеточку от пирожного из самолетного набора — и наскоро набросала карандашом на ней какие-то цифры. Киврин улыбнулся. Карандаш был толстый, жирный — для подводки глаз. Эта женщина при всей своей строгости и бескомпромиссности держала под рукой не авторучку, а умильный предмет совершенно девчачьей необходимости.  — Это мой домашний номер. Не злоупотребляйте только, пожалуйста. Киврин сжал бумажку осторожно, боясь даже слегка измять её. — Ни в коем случае.  Их пальцы, все еще держащие клочок бумаги, на секунду соприкоснулись. — Ну, до завтра, Иван Степанович?  Она махнула рукой привычно широко, как это делают пилоты, практически отдавая честь, и, коротко улыбаясь, скрылась за дверьми своего подъезда. Непонятно зачем Киврин еще простоял у своей машины, игнорируя усиливающийся дождь, и поднялся к себе лишь тогда, когда в одном из окон на верхнем этаже зажегся свет.  Где-то там, за этими одинаковыми, как у всех, коричневыми жалюзи недосягаемая в своем мастерстве капитан воздушного судна снимала с себя мокрый китель, стягивала тяжелой рукой галстук, расстегивала наморщившуюся от влаги рубашку и разогревала себе обычный — земной, не самолетный, — ужин. Киврин, рухнувший на постель, как был, в костюме, старался об этом не думать