Направление

Мерзкий шум невыносимого сердца в ушах постепенно стих, заменяясь на мерный, хоть и не менее мерзкий, писк какого-то автомата. Краем сознания Киврин, до того не понимавший, где он — лишь ощущавший, что его перемещают в пространстве — осознавал, что писк был связан с ним, но только лишь когда сознание, покружив тошнотворным «вертолетом» на уровне глаз, снова резко вернулось, он понял, что был подключен к прибору считывания сердечного ритма. Солнце уже занималось — унылые стены Китежградской больницы, крашенные, как всё в этом городе, в тусклый серо-зеленый цвет, там и тут были облеплены розовыми пятнами рассвета. «Как кукушкины яйца» — почему-то звякнуло в голове воспоминанием. Точно такие же яйца он прямо в скорлупе запихал себе в рот, оголодав, на второй день скитания по тайге после авиакатастрофы. Жуткое воспоминание как обухом ударило по лбу, и Киврин, вздрогнув, окончательно пришел в себя.  События прошлой ночи тут же навалились на него комом, заставляя болезненно поморщиться: Кирин поцелуй и обещание вернуться. Страшные новости о чужой войне. Борт, готовый садиться без шасси. Хриплый, обессиленный плач Киры в динамике. Жесткая посадка. Кира, летящая ему под ноги по трапу с дурацкой кофейной жестянкой. «Кира» — резко лязгнуло в голове. Когда он её увидел, она вся была в крови.  Улыбалась, стояла ровно, держала его за плечи, но откуда же было столько крови? С трудом глуша вновь подступающую волну тревоги, Киврин повернул голову, поморщился от обилия прикрепленных к нему проводов и вдруг замер, подавившись вздохом: Кира была рядом — меньше чем в шаге от него. Сидела на полу, в зазоре между кушеткой и больничной тумбочкой, всё в той же одежде, что Киврин видел на ней — в порванной и окровавленной лётной парадной форме. Только на лице ее были наклеены пластыри, а у лба, там, где начинались волосы — темные из-за неотмытой крови — была привязана плотная марля.   Рот её был приоткрыт, грудь мерно вздымалась, заставляя пропитавшуюся засохшей кровью рубашку неприятно хрустеть. Кира спала. С трудом поднимая руку, Киврин потянулся, чтобы коснуться её лица, убедиться, что героическая, но такая хрупкая в его понимании женщина действительно была жива, что это не видение, не сон и не призрак, но, едва он поднес кончики пальцев к её щеке, Кира мгновенно проснулась. И тут же — молниеносно — схватила сама его руку, прижав к своим губам. — Господи, ты живой… — пробормотала она, глубоко вдыхая запах его ладони, прижимаясь к центру её губами и кладя на свое лицо целиком, будто желая спрятаться в этой тонкой, обессиленной руке.  — Кира, почему ты тут сидишь? — хрипло спросил Киврин (рот плохо его слушался), — ты вся в крови, почему ты… Она дернулась вперед, облокотившись об его кровать и ткнувшись своим носом в его, заставляя замолчать от неожиданности. — Я тут прячусь, — шепнула она, — замучили меня эти врачи… Нужна, говорят, госпитализация! «Расскажи, что тебя беспокоит»! Мой самый главный человек у меня на руках от сердечного приступа чуть не умер, а меня к нему не пускают, вот что меня беспокоит! Так что я выспросила у сердобольной медсестры, где кардиология, ну и… ну и сижу тут с ночи, прячусь, а когда к тебе приходят — залезаю под кровать… Я там, возможно, кровью наляпала, так что если придут спросят, что, это, не выдавай меня, и… Киврин, превозмогая боль, потянулся вперед и заткнул этот поток признаний слабым, мягким поцелуем — всем, на что он был способен в своем состоянии, ведь, если б не оно, он повалил бы Киру на пол прямо, как она была: и в крови,  и в грязи. Потому что не мог представить в этой жизни ничего более любовного, искреннего, окрыляющего и неземного, чем эта абсолютно идиотская выходка, достойная школьницы, но никак не командира воздушного судна.  — Вань, я грязная… — попыталась было возмутиться Кира, но тут же одернула сама себя, целуя Киврина глубже, увереннее, откровеннее. Губы её подрагивали, по ресницам текли больше не сдерживаемые слезы, и когда Киврин, с трудом пошевелившись, нашел на кушетке её руку, пальцы её были ледяными от пережитого. — Всё должно быть наоборот, — прошептал Киврин, — это ты должна лежать тут, ослабевшая, а я должен караулить тебя у койки и лить слезы… Кира нервно улыбнулась. — Да уж, когда ты свалился с приступом посреди поля, куда приехали принимать людей с огнестрелом, выглядело это… По-выпендрежному, Иван Степанович! Киврин так резко рассмеялся, что застонал от боли.  Мерзкое пищание приборов участилось. — Я испугался… Я так испугался за тебя… Кира судорожно выдохнула ему в лицо. — Я вернулась, только потому что ты здесь меня ждал… Если бы ты не накричал на меня сквозь динамик, клянусь, я бы упала. Не выдержала бы.  Она ткнулась носом в его щеку. — Я всегда думала, что чувства делают меня никчемной… А, выходит, нет? Потому что только ради того, чтобы снова тебя увидеть, я готова была хоть собственными ногами заменить те проклятые отлетевшие шасси… Только, чтобы твои слова в динамике не были последними…  Киврин, вздохнув от внезапно накатившего трепета слишком глубоко, вновь придвинулся к ней, останавливаясь в миллиметре от поцелуя.  — Скажи это снова. — Что? — не поняла Кира, с тревогой поглядывая на вопящий фиксатор. — То, за что я накричал на тебя там, в небе, — Киврин попытался приподнялся, но Кира удержала его на месте. Она машинально поправила упавшую ему на лоб прядь волос — казалось, еще более припорошенную сединой, чем накануне. — Я люблю тебя, — прошептала она, явно с большим трудом заставив себя не отводить взгляд от смущения, — Ваня, я надеюсь, ты понимаешь, что, кроме тебя, я этих слов никому не говорила? Киврин взглянул в её огромные от эмоций, широко распахнутые зеленые глаза. — А я люблю тебя. И я тоже никому не говорил этого раньше. Странные слова… всегда думал, что с произнесением они обесцениваются. А они ничего… Держатся. Значат. Много значат, Кира…. Заставляют жить. В груди закололо, но не успел он и дернуться, как Кира, будто кошка, легла щекой на его грудь, морщась от близости присоединенных приборов. — И что мы будем с этим делать, Иван Степанович? — улыбнулась она, подавив зевок. — Для начала, надо как-то встать на ноги, — он привычно запустил пальцы в её волосы, но впервые ощутил не их мягкость, а скрип засохшей крови, сбившей их в колтуны, — подлатать твою голову и моё дурацкое сердце… — И ногу, — буркнула Кира. — Какую ногу? — У меня на бедре касательное, кусок мяса слегка вырвало… В суматохе не заметила. Но не переживай, я марлей прижала, вроде даже больше и не болит… — Кира!!! — воскликнул Киврин, едва не подскочив, и поморщился от резкой боли.  Фиксаторы сердечного ритма зашлись чудовищным воем.  На шум прибежали врачи. Взглянули с ужасом на растревоженного Ивана Степановича, с неверием — на храбрившуюся женщину у его изголовья в окровавленной форме и, отругав обоих, так и не смогли ничего сделать. — И не пытайтесь, — хмыкнул незаметно подкравшийся к группе в белых халатах Невструев (зашел, очевидно, проверить, точно ли все живы после инцидента — ему-то рапорт предстояло строчить с единоличной ответственностью), — я однажды просто заикнулся о том, чтобы развести их по разным рейсам… Мне чуть голову не откусили! Кира смотрела на врачей, как загнанный волк, так крепко сжимая в своих руках ладонь Киврина, что, казалось, вот-вот сломает её. Не слишком эмпатичный главный врач лишь повел плечами. — Я понимаю, что вы хорошая команда и гармонично сработавшиеся коллеги… Но зачем пальцы-то пачкать друг другу? Ей богу, как дети в песочнице!  Медсестра,стоявшая поодаль и слышавшая добрую половину разговора странной пары через стенку, изо всех сил сдерживала истерический смех. Она-то точно понимала, что термин «сработавшиеся коллеги» им больше не подходил. — Кира Анатольевна, — продолжил суровый медик, — вы, может, и героиня дня, но вам кто разрешал палату стерильную кровью своей заливать?! Немедленно на перевязку!  — Не пойду! — зашипела, как гарпия, Кира, но Киврин вдруг, не смущаясь больше ничего, поцеловал её ладонь. — Пожалуйста, послушайся его, — он мягко подтолкнул её, заставляя подняться с пола, — будет обидно, если ты захромаешь в ЗАГСе. Кира обернулась, в абсолютном неверии уставившись на криво улыбающегося Киврина, и, не удержав от удивления равновесия, рухнула прямо на больничный пол. — Ей богу, — закатил глаза главный врач, посылая молодых сотрудников за носилками для шипящей от боли летчицы-героини и успокаивая порывавшегося встать испуганного Киврина, — переведусь в санаторий. К черту на рога куда-нибудь. В Железноводск! Невструев, пряча гаденькую усмешку, сжал в кармане две путевки с направлением в минеральные курорты Железноводска. Момент отдать их странной парочке, которой, вообще-то, по общественному статусу парные путевки не полагались, был, конечно, идеальный. Но он решил подождать. Хватило им на эти сутки разного рода потрясений.