Глава I Грань перед выбором…

За окном снег медленно, будто нехотя, укрывал Сноудин. Серое небо давило на горизонт, сливаясь с серыми сугробами. Серая пыль, невидимая глазу, въелась в самый воздух настолько, что её горьковатый привкус оседал на языке. Даже перезапуск не помогал стереть это послевкусие недавней боли. Санс проснулся рывком, будто его выдернули из петли. Грудная клетка болезненно вздымалась, ребра ныли фантомной болью. Холодный пот стекал по вискам. Он тяжело втянул воздух — коротко, рвано. Обрывки сна — нет, не сна, а воспоминания — всё ещё пульсировали перед глазницами

***

Санс стоит в лесу за деревьями. Только холод и тишина.  Вдруг впереди появляется знакомый силуэт. Папирус. Он улыбается — так же широко и ярко, как всегда. Будто ничего не случилось. Будто всё в порядке. — БРАТ! — его голос звучит гулко, искажённо, словно проходит через воду. Санс пытается шагнуть вперёд, но не может. Ноги будто вросли в сугробы. Резкий невидимый удар. Тело Папируса пошатнулась. Его череп с тихим стуком падает вниз — и он ловит его в ладони. Слишком аккуратно. По костям пробегают светящиеся трещины. — Я… всё ещё верю в тебя… — произносит Папирус, и его улыбка ни на мгновение не исчезает. Санс чувствует, как внутри что-то сжимается. Он хочет крикнуть, остановить это, но изо рта не вырывается ни звука. Папирус начинает рассыпаться в пыль — медленно, мучительно медленно. Частицы поднимаются вверх. Он держит свою голову до самого конца. — У тебя ещё есть шанс стать хорошим человеком… Улыбка остаётся. Даже когда от него почти ничего не остаётся. Серая пыль оседает, на белый снег. Пустота становится тише, тяжелее. Санс делает рывок вперед, но перед ним возникает невидимая стена. Система не позволяет вмешиваться, не позволяет нарушить временную линию. И вдруг Санс замечает — Их улыбку. они смотрят на кучу пыли, будто это просто мусор. Наступая на шарф они продолжают свой путь. 

***

Вновь перезапуск. Всё по новой. Снова эта бесконечная петля, из которой нет выхода!  Это чувство было хуже любой пытки: знать, что счастье, которое ты видишь вокруг, — лишь хрупкая декорация, которая вот-вот рухнет. Санс сидел на кровати, уперевшись локтями в колени, ссутулившись так, будто на плечи давила тяжесть. Он помнил каждый перезапуск. Провёл ладонью по лицу, стирая холод страха, и заставил уголки рта приподняться в привычной, улыбке. Пора было надевать маску. Дверь его спальни тихо скрипнула, впуская его в коридор. Спускаясь по лестнице, он уже слышал привычную возню на кухне — лязг сковородок, довольное бормотание и звон тарелок. Звуки жизни. Хрупкие, как первый лёд на лужах. — Хэй, Папс, как дела? — Санс облокотился плечом о дверной косяк кухни, позволив маске застыть в ленивой, сонной полуулыбке. Папирус повернулся к нему, сверкая очи так ярко, что мог бы заменить лампочку в этот хмурый день. В руках он энергично натирал полотенцем идеально чистую тарелку. — О!! БРАТ ТЫ НАКОНЕЦ ПРОСНУЛСЯ!! КАК ЖЕ ТЫ ЛЮБИШЬ СПАТЬ! ЭТО ПРОСТО НЕВЕРОЯТНО! — его голос, гулкий и звонкий, разнёсся по кухне, на мгновение разгоняя серую тишину.  — НО РАЗ ТЫ ТУТ, ЗНАЧИТ, ВРЕМЯ ЗАВТРАКАТЬ! НЕ ВЕЧНО ЖЕ ТЕБЕ ВИДЕТЬ СНЫ, В КОТОРЫХ ТЫ, НАВЕРНОЕ, ОТКРЫВАЕШЬ БУТЫЛКИ КЕТЧУПА! — Ага... просто поздно уснул. Зато сейчас чувствую лег-КОСТЬ, — отозвался скелет, и шутка прозвучала на удивление ровно, отточенная сотнями повторений. Папирус залился смехом — искренним, громким, таким живым. Позволил себе на секунду закрыть глаза, впитывая легкость. — ВСЁ, ХВАТИТ ШУТОК! ПОШЛИ КУШАТЬ! Я ЧТО, ЗРЯ ГОТОВИЛ ЗАВТРАК ДЛЯ НАС? — Папирус поставил на стол гору блинов, которые он упорно именовал «идеальными кругами для завтрака будущего члена Королевской гвардии!». Завтрак прошёл как под копирку. Папирус говорил о своей новой головоломке, о том, как они с братом сегодня непременно поймают человека, и как Андайн будет наконец поражена его гениальностью. Санс слушал, кивал, машинально вставлял редкие шутки, чувствуя, как с каждым «сьешь ещё блинчик, санс!» душа сжимается всё сильнее. После завтрака оба скелета направились к посту. Неподалеку возвышались самодельные ворота. Папирус гордо называл их «НЕПРЕОДОЛИМОЙ ЛОВУШКОЙ ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА», хотя проём был настолько широк, что через него можно было пройти, даже не повернувшись боком. — САНС! СЛЕДИ В ОБА! ЕСЛИ ТЫ СНОВА ЗАСНЁШЬ НА ПОСТУ И ПРОПУСТИШЬ ЧЕЛОВЕКА, Я БУДУ ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ РАЗОЧАРОВАН! ЭТО ЖЕ НАШ ШАНС! МОЙ ШАНС ПОПАСТЬ В ГВАРДИЮ! ПОНИМАЕШЬ? — Понимаю, Папс. Не переживай, на этот раз не сомкну глазницы. Всё под контролем, — привычно отозвался Санс, с удобством устраиваясь за своим постом. Он согласно кивал, слушая брата, и на лице его застыло идеальное выражение ленивой покорности судьбе. Ленивый, вечно спящий, ненадёжный, но безобидный. Так было проще. Так было безопаснее для них обоих. Когда же красный шарф скрылся за поворотом, направляясь к «усовершенствованной ловушке», улыбка Санса погасла, как догоревшая спичка, оставив после себя только пепел. Он ссутулился ещё сильнее, опершись подбородком на сложенные руки, и уставился невидящим взглядом на тропу, ведущую от Руин. Тяжелый, беззвучный выдох вырвался из грудной клетки. Он знал. Знал, что сейчас произойдёт, каждую секунду этой временной линии. Сейчас дверь откроется, и выйдут ОНИ. Улыбающееся, с ножом. Их одежда будет пропитана пылью. Пылью убитых монстров. Пылью, в которую превратятся все, кого он знает. Папирус. Андайн. Тори. Все. Тысячи повторений. Тысячи смертей. Тысячи раз, когда он видел, как гаснет свет в глазах брата.  И снова — СБРОС. Мысли, холодные и скользкие, как змеи, мягко обволакивали разум Санса. Они были чёткими, пугающими своей простотой.  А что, если в этот раз всё сделать иначе? Что, если не ждать, пока Они дойдут до него? Что, если пойти навстречу и прервать этот кошмар у входа, пока брат ещё жив и счастлив? Убить человека. Нарушить все правила. Просто прекратить страдания этого маленького мира одним точным ударом. Эта мысль больше не казалась чудовищной. Она казалась... освобождающей, легкой. И от этого становилось ещё холоднее внутри. Гулкий, протяжный звук раскрывшейся двери Руин прокатился по Сноудину, разрывая тишину, как удар грома. Эхо заметалось между заснеженных сосен, многократно усиливаясь, предупреждая всех и вся. Санс медленно повернул голову в сторону источника звука. — И снова ты, — прошептав. Голос его был тих и пуст. В нём не было страха. Только бесконечная, выматывающая усталость и что-то ещё. Что-то тёмное и тяжёлое, чему только предстояло проснуться. Санс медленно поднялся, поправил воротник куртки и, не сводя взгляда с тёмного проёма двери, шагнул вперёд. Один шаг. Другой. Снег громко скрипел под тапками, но он не слышал его. В черепе стоял звон, заглушающий всё. Человек уже выбрался из Руин. Он методично проходил одну головоломку Папируса за другой, ломая. Санс, спрятавшись за стволом дерева, молча наблюдал. Он видел, как брат, полный энтузиазма, объясняет правила. Видел, как человек, даже не взглянув на Папируса, проходит ловушку насквозь, игнорируя всё. Игнорируя мечты. Игнорируя просьбы Санса, которые тот когда-то давно, говорил, пытаясь спасти хотя бы крупицу счастья для брата. «— Эй, приятель, может, притворишься, что тебе интересно? Ради него» Сейчас человек ушел дальше, углубляясь в лес, за очередной порцией опыта и очередной сломанной мечтой. Папирус же, нисколько не унывая (он никогда не унывал), остался на поляне, с энтузиазмом готовя следующую, ещё более «гениальную» головоломку, радостно напевая себе под нос. Санс собрался последовать за человеком, как вдруг кое-что привлекло его внимание. В сугробе, там, где недавно стоял человек, что-то тускло, но маняще блеснуло в свете вечного снегопада. Холодный, стальной отблеск. Подойдя, медленно присел на корточки и провел ладонью по снегу, разгребая его. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое и гладкое. Когда он откапал находку и поднял её, воздух застрял в его лёгких. Нож. Настоящий нож. С лезвием, которое, казалось, впитывало в себя весь свет, делая его ещё более зловещим. Тот самый нож? Или просто нож? Это было неважно. Важен был металлический холод. Важен был вес решения, которое вдруг перестало быть пугающим. Сжав рукоять. Костяшки пальцев побелели. Мысли об уничтожении человека вспыхнули с новой, леденящей силой. Он смотрел на нож, и в голове билась одна-единственная, пульсирующая фраза: «А что, если?..»