Глава III Последний Сброс

Взмах руки с новым приливом силы — УДАР. Лезвие вошло в красное голограммное окно. Точно в центр. Туда, где надпись «ПАЦИФИСТ» встречалась с «ГЕНОЦИД». Система закричала. Это был не звук — это была агония самого пространства. Воздух содрогнулся, завибрировал, пошел рябью. Паутина файлов замигала, как лампочки при коротком замыкании. Голограммы вокруг заплясали, искажаясь, теряя форму, рассыпаясь на пиксели. Голос в голове Санса взвился с новой силой — яростный, истеричный, захлебывающийся ужасом. Но скелет не обращал внимание. Этот голос теперь был просто шумом. Фоном. Пустым треском по сравнению с тем, что кипело внутри. Там была только боль. Только ненависть. Холодная, вымороженная, к Тому, кто все это начал. Кто сидел по ту сторону экрана и дергал за ниточки. Санс выдернул нож и ударил снова. Еще. И еще. Красный файл покрывался трещинами с каждым ударом. Они разбегались по поверхности, как паутина. Багровый свет залил темное пространство, слепил, жег глазницы. Но скелет не останавливался. Он бил и бил, чувствуя, как с каждым ударом рушатся оковы. Потому что за этим светом был шанс. На свободу. На то, чтобы больше никогда не стоять за деревьями. Никогда не смотреть, как ветер уносит пыль брата. Никогда не чувствовать эту ледяную пустоту в груди. Голограммы вокруг мерцали все сильнее. Сансу было плевать. Он бил за Папируса. За каждую смерть, которую видел. За каждый сброс, который прожил.  Последний удар — и красный узел взорвался. Вспышка ослепила, а после голограммы погасли. Тьма поглотила все — жадно, мгновенно. Наступила тишина. Абсолютная. Мертвая. Звенящая. Секунда. Две. Слышно было только собственное сбитое дыхание. Чувствовался холод — липкий, пронизывающий до самых костей. Дрожь пробегала по телу. Холодный предмет в руке. Нож. Все еще здесь. Все еще с ним. Но ОНИ снова заговорили. Голос ворвался в пустоту — искаженный, срывающийся на визг, полный ужаса и лютой злобы: «ЧТО… ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ…» «ИДИОТ! БЕЗУМНЫЙ ИДИОТ!» «ЭТО НЕ ИСПРАВИТЬ! ТЫ СЛОМАЛ ВСЕ!» А потом файлы вспыхнули снова. Яркий свет ослепил, заставив Санса зажмуриться. Когда он открыл глазницы, пространство вокруг снова было залито сиянием. Одна часть красного файла все еще висела в воздухе, соединенная тонкими дрожащими нитями с голограммами. На ней горела надпись: «ПАЦИФИСТ». Вторая часть валялась на полу. Она мерцала неровно, прерывисто.  «ГЕНОЦИД» — едва читалось сквозь помехи, сквозь черные полосы глюков, пожирающих буквы. Санс смотрел на это и не знал. Помогло? Сработало? Он перевел взгляд на экран, где фигура Игроса заметно дрожала. ОНИ не понимали, что происходит. ОНИ чувствовали, что контроль ускользает, но не видели — почему. Их руки заметно тряслись. Скелет снова опустил взгляд на половину файла. Из нее, прямо на глазах, начали выползать новые нити. Тонкие, бледные, почти призрачные, они тянулись к другим голограммам, стремясь восстановить то, что было разрушено. Вернуть все назад. Страх окутал по новой тело скелета. Нет. Только не снова. Только не опять. Он рванулся вперед, схватил голограмму и в несколько прыжков оказался у своего файла. «САНС». Маленькое окно, светящееся тусклым синим. Рядом — «ПАПИРУС». Такое же беззащитное. Такое же хрупкое. Замах. Удар. Нож вошел в голограмму с хрустом, разваливая ее на две половинки. По телу прошла судорога — будто током ударило. Файл с ним и Папирусом замерцал, задергался, теряя четкость. Края разошлись неровно. Файл раскололся на две части. Санс смотрел на это и не понимал, что делать дальше. Как соединить?  Но нити от «ГЕНОЦИДА» потянулись сами. Они выползли из обломка, извиваясь, как живые, как змеи, почуявшие тепло. Медленно, неумолимо они устремились к расколотому файлу скелета. Впились в края разлома. Стянули. Начали сращивать. Цвет пополз, меняясь. Синий — холодный, спокойный, родной — смешивался с красным, впитывал его, боролся с ним. После соединение трех кусочков голограммы, он засветился новым, глубоким фиолетовым светом. Нити, связывающие его с другими файлами, тоже меняли цвет, перетекая из синего в багровый, из багрового в фиолетовый. Заражение расползалось по паутине. Файл Папируса замерцал следом. Его цвет тоже менялся — на такой же фиолетовый, но тусклее. Бледнее. Когда соединение завершилось полностью, когда фиолетовый свет заполнил два файла фиолетовым.  Санса скрутило. Адская боль пронзила тело, выбивая воздух из легких. Ноги подкосились, став ватными, чужими, и он рухнул на колени. Кости глухо стукнули о невидимый пол. Правая сторона черепа взорвалась агонией — такой острой, что перед глазами побелело. Он прижал ладонь к черепу, чувствуя, как под пальцами что-то трещит, ломается, расходится трещинами. В груди полыхнуло огнем. Каждую косточку, казалось, медленно вырывали из тела, выкручивали, ломали. Санс зашипел сквозь стиснутые зубы, пытаясь не закричать. Перед глазами все поплыло, поползло, смешиваясь в одно мутное пятно. Душа под ребрами, мигала. И после послышался треск.  Сознание утекало. Медленно, неохотно, но неумолимо. Сквозь пелену он видел, как паутина файлов перестраивается. Тьма.

***

Он открыл глаза. Холодный камень под щекой. Запах пыли, сырости и чего-то металлического. Знакомый коридор. Высокие колонны, уходящие во тьму, теряющиеся где-то в вышине. Тронный зал Азгора где-то впереди. Санс приподнялся на локтях, мутным взглядом обводя пространство. Все вокруг будто было слишком светло, после темного пространства.  Он с трудом поднялся на колени. Правая сторона черепа отозвалась острой болью, напоминая о себе — тонкой, пульсирующей, не отпускающей. Слева тоже ныло — под глазницей, тонкой ниточкой боли. Дышать было трудно. Боль в груди не прошла, она свернулась там тяжелым, горячим комом.  «Почему я здесь? Не было сброса?» Звук. Сзади. Тяжелое дыхание. Скрип ботинок по камню. Санс обернулся. Человек. ОНИ стояли в нескольких метрах, и их глаза были широко распахнуты. В них плескался шок — непонимающий. Игрок смотрел на него и не верил. Последний монстр не рассыпался в пыль. Уровень не поднялся. Счетчик убийств не дрогнул. Что-то пошло не так. — Что за бред… — выдохнули ОНИ. Голос сорвался, дрогнул. Санс смотрел. Смотрел, как шок на лице Игрока сменяется чем-то другим. Растерянностью. А потом страхом. Мелким, противным, заползающим в самую душу. ОНИ не понимали, что произошло. ОНИ потеряли контроль. ОНИ боялись. Улыбка поползла по лицу скелета медленно. Сначала дернулся уголок рта. Потом шире. Еще шире. А потом тишину коридора разорвал смех. Хриплый, надрывный, почти безумный. Он метался между колонн, отражался от стен, умножался, возвращался эхом, множился, заполняя все пространство. Санс смеялся так, как не смеялся никогда — не лениво, не расслабленно, а с диким, торжествующим воем. Он поднялся на ноги. Медленно. С хрустом в суставах, с болью в каждом движении. Рука сама скользнула в карман куртки — туда, где должен был быть… Холодный металл. Нож. Он был там. Санс вытащил лезвие, и тусклый свет, блеснул на стали зловещим зайчиком. Направил его на человека. Улыбка стала хищной — волчьей, голодной, безумной. — Ну что, — голос звучал низко, с хрипотцой, с придыханием. — Начнем играть по новой? Зрачок сузился в яростную точку. Вспыхнул фиолетовым огнем. По телу разлилось тепло. Горячее, обжигающее, пьянящее. Он узнал это чувство. Видел его у человека. Чувствовал, как оно поднимает их снова и снова после смерти. Видел этот свет в их глазах, когда они возвращались. Решимость. Теперь она была у него. Санс не стал ждать. Не дал времени опомниться. Резкое движение — и он исчез. Человек дернулся, но было поздно.  Пространство разрезалось рядом с ними — так близко, что ветер от телепортации хлестнул по лицу. Холодное дыхание смерти коснулось шеи. Удар. Нож вошел в мягкое тело. Человек захрипел, выгнулся, не веря. Глаза распахнулись еще шире. ОНИ не ожидали. Мир дрогнул — и снова сохранение. Снова коридор. Снова человек стоит в десяти метрах, целый и невредимый. Но в их глазах — паника. Санс чувствовал, как приятное тепло разливается по телу. Власть. Наконец-то власть. Он рванул снова. Бой начался. И это была не драка — это была охота. Хищник и жертва поменялись местами. Санс телепортировался, исчезая и появляясь с разных сторон. Кости вырастали из ниоткуда — не стенами, не защитой, а смертельными ловушками, капканами, внезапными ударами в спину. Гастер-Бластеры вырывались из пустоты, разевая пасти,разрывая пространство лазерами, не давая человеку и секунды передышки. Лучи жгли пол, оставляли черные борозды на колоннах, крошили камень в пыль. Кости пробивали пол.  Но главным было другое. Санс управлял этой игрой.  Телепорт — и он рядом. Удар ножом в бок. Человек вскрикивает, уворачивается, но лезвие все равно достает, оставляя глубокий порез. Телепорт — и сзади. Удар по ногам, подсечка. Человек падает, но в последний момент перекатывается, спасаясь от костяной атаки, вонзившегося в пол. Телепорт — и прямо перед лицом, с хищной улыбкой в сантиметре от глаз. Санс смотрит в эти расширенные ужасом зрачки и наслаждается. — Что, не нравится? — шепчет он. — А мне вот нравится. Очень. Удар. Смерть. Сохранение. Снова. Человек уворачивался, атаковал, умирал и возвращался. Снова и снова. Но теперь что-то изменилось. Сохранения больше не давали преимущества. Санс был не предсказуем.  Каждая смерть человека делала его сильнее. Решимость внутри скелета росла, распирала грудную клетку, требовала выхода. Силы сравнялись? А потом человек выдохся первым. ОНИ стояли на коленях, тяжело дыша, прижимая руку к ране, которая горела огнем. Кровь сочилась между пальцев, капала на камень, собиралась в темную лужу. Тело дрожало мелкой дрожью, побитое, израненное, обессиленное. Нож валялся рядом, выпавший из ослабевших пальцев. Санс заметил это. Неторопливо, с ленивой грацией сытого хищника, он подошел ближе. Крутил нож в пальцах, любуясь игрой света на лезвии, на каплях крови, застывших на стали. Улыбка не дрожала ни секунды. Остановился прямо перед человеком. Смотрел сверху вниз, нависая темным силуэтом. — Какой приятный вид… — протянул он с издевкой, смакуя каждое слово. — А я уж думал, ты никогда не выдохнешься. Думал, игра будет вечной.  Человек поднял голову. В глаза бросилось лицо скелета — вблизи, при свете, оно было еще страшнее. Правая половина черепа пошла трещинами. Они разбегались от глазницы веером, тонкие, глубокие, будто кто-то бил по черепу молотком. Зрачка справа не было — только пустота, уходящая в бесконечность. Слева трещина была меньше — тонкая полоска от нижнего края глазницы, уходящая в сторону, к виску. Но зрачок там был. Фиолетовый. Горящий хищным, ненавидящим, безумным огнем. Он смотрел и прожигал насквозь. Этот взгляд парализовал. Лишал воли. Лишал надежды. Санс ждал. Молча. Не двигаясь. Только нож медленно вращался в пальцах — туда-сюда.  И человек сломался. Слезы потекли по щекам, смешиваясь с кровью на разбитой губе, стекая вниз, капая на каменный пол, разбиваясь о холод. — Санс… — голос дрожал, ломался, захлебывался всхлипами. — Прошу… прости меня. Я не хотела. Улыбка скелета погасла. Резко. Будто ее стерли. Будто выключили свет. Рука перестала крутить нож. Он замер, превратившись в статую. — Это все Чара… — всхлипнул человек громче, чувствуя слабину. — Она… она говорила, что делать… Она заставляла! Я не хотел! Я больше не буду. Честно. Я все исправлю. Мы можем все начать сначала. Санс закрыл глазницы. Внутри что-то предательски заныло. Тепло разлилось там, где должна быть только ненависть. Мысли загудели, закружились, заполняя голову шумом.  Он сожалеет? Он? О той твари, которая убила Папируса? Которая убивала их снова и снова, смеясь? Которая смотрела, как он рассыпается, и улыбалась? — Я помогу вам… — голос человека стал тише, жалобнее. — Мы все исправим. Вместе. Я обещаю. Я верну Папируса. Я все сделаю. Санс молчал. Внутри боролось пламя и лед. Ненависть и проклятая, дурацкая надежда, которую он не мог убить в себе несмотря ни на что. Которая теплилась где-то в самой глубине, в самом темном углу его израненной души. И в эту секунду человек рванулся. Рука метнулась к ножу на полу молнией. Пальцы сомкнулись на рукояти. Рывок вверх, удар — прямо в грудь скелету, целясь в душу. Улыбка снова расплылась на лице человека. Злая. Торжествующая. Безумная. ТРЕСК. Кости пробили тело игрока насквозь. Человек замер. Опустил взгляд вниз — туда, где из груди торчали острые белые наконечники, пронзившие плоть насквозь, выйдя с другой стороны. Красное на белом. Нож застыл в сантиметре от груди скелета. Так и не коснувшись. — Что… — прохрипели ОНИ. Кровь хлынула изо рта потоком, заливая подбородок, шею, грудь, капая на пол тяжелыми каплями. Рука с ножом дрогнула и безвольно упала вниз, выронив оружие. Оно звякнуло о камень. Тело стало ватным. Сознание уползало, таяло, оставляя только боль и непонимание. Санс открыл глаза. Улыбка медленно, сладко, с наслаждением расползлась по лицу — обнажая острые зубы. — Так я тебе и поверил, тварь, — сказал он тихо, почти ласково. Почти нежно. — Думал, я поведусь на этот дешевый трюк? Думал, я не знаю, кто ты? Он сделал шаг назад. Повернулся полубоком к человеку, который еще пытался удержаться в ускользающем мире, хватал ртом воздух, заливаясь кровью. Перед скелетом возникла кнопка. Огромная, пульсирующая желтым светом.  «СБРОС». Она манила, обещала покой, обещала конец. — Последний сброс, — сказал Санс. Без злости. Без торжества. Без эмоций вообще. Просто констатируя факт. Устало. Человек собрал последние силы. Кровь хлюпала в груди при каждом вздохе, дыхание стало хриплым, рваным, предсмертным. Но ОНИ нашли в себе крик. Один единственный крик, полный ужаса и мольбы: — НЕТ! Санс нажал кнопку. Тьма. Тишина. И где-то далеко, сквозь шум перезапуска, тихий, усталый, почти печальный голос: — Сброс.