Цена

Утренний свет в Башне Хокаге всегда падал на стол под одним и тем же углом — с востока, сквозь высокое окно, через которое были видны крыши Конохи и серая лента реки за ними. В эту привычную косую полосу света сегодня лёг документ, у которого не было никакого права лежать на этом столе. Свиток с двумя печатями: Кумо слева, Кири справа. Одна бумага, две руки, одно требование. Минато читал его в третий раз. Содержание он понял с первой строки; третий раз понадобился, чтобы убедиться — бумага лежит там, где лежит, и его глаза не обманывают. Документ шёл стандартной дипломатической формой — с долгой преамбулой о добрососедстве, в которой каждая вторая фраза вежливо стояла поперёк всех последующих. Затем шёл перечень потерь, и эту часть Минато читал особенно медленно. Специалист А-ранга из Кумо, найденный в самом сердце Конохи со сломанной шеей по той самой линии, которой шейный разрыв ставят в АНБУ. Двое из Семи Мечников Кири, убитые на территории Страны Волн при прямом участии шиноби Конохи. Виновники, любезно перечисляли составители: Учиха Саске, двенадцать лет, сын главы клана; Учиха Обито, джонин-сенсей Седьмой команды при поддержке генинов. Дальше шли требования, и вот тут вежливость заканчивалась. Первое: голова двенадцатилетнего Учихи Саске, переданная Кумо. Второе: публичные извинения Конохи перед Кири за превышение необходимой обороны при гибели Мечников. Третье: размещение наблюдателей Кумо и Кири в стенах Конохи сроком на пять лет. Срок ответа — до открытия саммита пяти Каге, который должен был начаться через десять дней. Слева от стола, прислонившись плечом к стене, стоял Шикаку Нара — руки в карманах, лицо привычное: сонное, отсутствующее, готовое в любую секунду стать тем лицом, которое решает за всю деревню. У Шикаку этот переход происходил без видимой границы — никто никогда не успевал заметить, в какой момент Нара перестаёт дремать. Справа, в кресле у лампы, сидел Сарутоби Хирузен — в обычном своём плаще, с пустой трубкой в зубах, и Минато подумал, как часто в последние месяцы он замечает: трубка пустая, а старик всё равно к ней тянется. Привычка пережила табак. В кресле для гостей расположился Орочимару — длинные пальцы сложены домиком, глаза прикрыты, тонкая полуулыбка на тонких губах. Так сидят люди, для которых остальные участники разговора суть экспонаты, а не собеседники. А у дальней стены, неподвижная, в маске и с прямой спиной, стояла Ласка — сегодняшняя смена охраны. Не двигалась, не дышала громко, не присутствовала никак — кроме того, что присутствовала. Минато знал, что у Ласки фотографическая память на разговоры; знал, что Ласка ведёт в этом кабинете свои собственные записи; был против, но не запрещал, потому что лучшего телохранителя у него не было. Минато опустил свиток. — Что будем делать, Минато? — спросил Шикаку. Минато молчал. Молчал ровно столько, чтобы трое мужчин в комнате успели каждый сам себе ответить на этот вопрос и понять, что собственный ответ им не нравится. — Война, — сказал наконец Хирузен. Не вопрос — утверждение. — Если мы ничего не отдадим, они пойдут. Война будет долгой. К ним присоединится и Ива, зная опыт третьей войны. Минато, я боюсь.. — Я знаю. — Поэтому, — Хирузен едва пыхнул в пустую трубку, словно прислушиваясь к её внутренней тишине, — надо отдать мальчика. Это плохо. Это очень плохо. Но это один Учиха против пяти лет войны. Если ты не готов произнести эту фразу вслух — я произнесу. Мне можно. Я уже старый. Орочимару чуть приподнял веки. Не сказал ничего, но в комнате что-то сдвинулось — так сдвигается воздух перед тем, как кто-то решает заговорить и в последнюю секунду решает промолчать. Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Учиха Фугаку. В форме главы клановой полиции, в плаще, с лицом не красным, а белым, что у Учиха значит хуже. — На моего сына, — сказал он, и голос у него был ровный, как бывает ровным лезвие, — опять совершили покушение. В его собственной комнате. Ночью. Мы опять будем молчать? Минато не ответил. Молча подвинул свиток через стол. Фугаку шагнул. Взял. Прочёл. И прочёл ещё раз — медленнее, словно глаза отказывались принимать буквы с первой попытки. — Мой сын напал на их шиноби, — произнёс он тихо, и в этой тишине его голос отдавал металлом. — И Райкаге требует его голову. — Да. — Что за бред? — Это политика, Фугаку, — сказал Хирузен. — Твой сын убил шиноби Облака. Должна быть цена. Иначе будет война. Фугаку повернулся к нему — медленно, всем корпусом, как поворачивают орудие, у которого один-единственный угол стрельбы. — Хирузен. Они хотели похитить моего сына. Из его собственной кровати. Во второй раз. И ты говоришь мне о цене? — Учиха, — сказал Орочимару, и в его певучем голосе послышалась та осторожная мягкость, с какой бывалые люди говорят, прежде чем что-то сломать. — Как ты разговариваешь в кабинете Хокаге? — Я разговариваю с Хирузеном-саном. Не с Хокаге. — Это одно и то же лицо в этом кабинете. — Довольно, — сказал Минато. Голос был не громким. Минато редко повышал голос; когда повышал, его слышали даже те, кого в комнате не было. И сейчас они услышали. Фугаку повернулся. Орочимару закрыл рот. Шикаку, прислонённый к стене, не пошевелился. — Мы едем на саммит, — сказал Минато. — Фугаку, ты со мной. Фугаку моргнул. — Я? — Ты. — Но... — начал он. — Помолчи. — Шикаку. Ты остаёшься за старшего. Все решения через тебя. — Понял. — Хирузен-сенсей. Совет старейшин в моё отсутствие не собирается без ведома Шикаку. — Понял. — Орочимару-сан. Твой отдел работает в обычном режиме. Без полевых выходов и новых проектов. Текущие — на паузе. Жёлтые глаза не моргнули. — Конечно, Минато-кун. — Разговор окончен. Все свободны. Они выходили один за другим — Хирузен с тихим стуком трубки о столешницу на прощание, Орочимару в шёлковом шорохе своего плаща, Фугаку молча и быстро, Шикаку последним и тоже без слов. Дверь закрылась. Минато остался один. Свиток лежал перед ним. Подпись Эя слева, подпись Мэй справа. А между подписями — двенадцатилетний Учиха Саске, который сломал шею джонину А-ранга и не знал, что только что закрыл собой дверь, через которую в любую минуту могло войти пять лет войны. Минато потёр переносицу — тот же знакомый, наследственный жест. — Дети мои, — сказал он тихо, в пустую комнату. — Что вы со мной делаете?

***

Поле возле дома пахло свежескошенной травой и тёплой бумагой: у Узумаки рисовая бумага всегда пахла иначе, чем у других, потому что в её состав по фамильным рецептам добавляли тонкий слой соли. Запах был свой, родной, узнаваемый с закрытыми глазами. Наруто сидел в самом центре поляны, в кругу из шести листов А3, как маг в шестиугольнике. Лист первый — внешний контур печати-хранилища, с поправкой Кушины: возвратный канал через зеркало. Лист второй — стабилизатор. Лист третий — вход. Лист четвёртый — выход. Лист пятый — диафрагма, регулировка потока. Лист шестой — индикатор уровня заполнения, потому что банк без счёта — никакой не банк. Шесть листов А3. Девять часов работы кистью. И всё это — для того, чтобы зарядить меньше десятой доли потенциального резерва. Идея простого свитка переноса оказалась ровно тем, чем её назвала мама: лужицей в детском бассейне. Простой свиток держал двести единиц чакры — запас на одну дзюцу В-ранга. У Наруто двести единиц проходили за две секунды. Двести не имели смысла. Чтобы быть полезным, нужен был объём. Для объёма — слои. Для слоёв — контуры. Для контуров — площадь. И площадь росла квадратично; каждое удвоение ёмкости стоило четырёх листов. Сейчас перед ним лежал свиток на десять тысяч единиц, и он занимал шесть листов. Чтобы упаковать в свиток весь потенциальный резерв, нужно было — он посчитал в уме, потом ещё раз, потом сел и расписал на отдельной бумаге, чтобы видеть цифру глазами, — двести шестьдесят листов. — Курама. — Что? — Это не работает. — В этой форме — нет. — Если перейти с бумаги на татуировку, площадь сильно не вырастет. — Если перейти с бумаги на татуировку, ты будешь весь в фуиндзюцу до бровей. — Я не знаю, что делать, Курама. Наруто посмотрел на шестой лист, индикатор. Дотянулся, дописал последний штрих. Печать слабо засветилась голубым; один контур замкнулся. Из остальных пяти — три не замкнулись вообще, один замкнулся криво, один — с медленной протечкой, видной по тому, как голубой свет от него уплывал тонкой струйкой к земле и впитывался в траву, словно вода. Не работает. Он откинулся на траву, лёг навзничь, закрыл глаза. Небо над ним было голубого того особенного цвета, какой бывает у первого Расенгана, который он держал на этом же поле неделю назад. Голубое, чистое, и в нём — ничего лишнего. — Кит. — М? — Хочешь, чтобы это заработало через полгода — иди к Кушине. Возможно, вы придумаете, как оптимизировать листы. — Наверное, ты прав. Тем более, она первая должна знать о моем плане. Из кустов на восточном краю поляны донёсся едва заметный шелест, который не был ветром. Наруто услышал. Не повернулся. — Третий раз за неделю. — Знаю. — Что-то будем с этим делать? — Когда подойдёт сама — поговорим. Сейчас пусть смотрит. Мито в кустах не дышала. Сидела на корточках, обхватив колени, и смотрела, как её брат, который месяц назад не мог удержать чакру в одной руке, сидит посреди двора в кольце из листов фуиндзюцу. Кто ты, Наруто? И — что важнее — что он сейчас говорит? Было четкое ощущение, что он с кем-то разговаривает: то хмурится, то улыбается, словно в его голове сидел второй Наруто, с которым он разговаривает. Мито сидела в кустах и думала: это ненормально. Совсем ненормально. И с этим придётся что-то делать.

***

Район Учиха. Вечер. Итачи возвращалась с дежурства поздно, через те ворота квартала, которые полиция Учиха патрулировала по своему отдельному маршруту, потому что Учиха своих смотрит сами. Святилище в этот час было пусто — даже отец, ходивший туда каждый вечер с тех пор, как родился Саске, сегодня был в Башне Хокаге. Сегодня отец был не у бога, а у Минато, и требовал крови. Отец ей рассказал: вторая попытка, Кумо, ночь, тело в комнате Саске, тело в крематории через шесть часов, никто не услышал. От первого раза она ещё не отошла. Месяц назад, когда брата на каталке везли в больницу с раной в груди, Итачи впервые в жизни узнала, что значит — не успеть. Ласка, кодовое имя за то, что всегда успевает, — не успела. Первый прокол в её досье. Тот, который не забывается. Второй был — наглость. Кто-то в Кумо смотрел на её брата и думал, что после первого раза попробовать ещё раз — это нормально. И боги, в которых она не верила, помогли так, что Саске сам справился. Сам. Двенадцатилетний. Сломал шею джонину. Она шла по тёмной улице и не понимала, что с этим делать. Дверь в комнату брата она открыла без стука — привилегия старшей сестры, в которой Саске никогда не отказывал. Саске лежал на футоне. Поза расслабленная, как у человека, который смотрел в потолок и заскучал: одна рука под головой, вторая на животе. Глаза открыты, смотрят в никуда. Татами недавно меняли. — Саске. — М? — Как ты? — Нормально. Итачи постояла у двери. Подошла. Села на край футона. — Если хочешь поговорить... — Не хочу. Спасибо, Нее-сан. «Нее-сан». Это слово он выбирал, когда хотел дать понять, что любит её, но сейчас закрыт. Их собственное кодовое слово. Итачи кивнула. — Завтра вечером? — Хорошо. Она посмотрела на него ещё раз — длинно, как смотрит АНБУ, ищущая следы, — и не нашла ничего. Лицо двенадцатилетнего мальчика, которого ночью чуть не похитили во второй раз. Должны были быть слёзы. Или ярость. Или ступор. Или хотя бы дрожь в пальцах. Не было ни одного. «Сильный, — подумала Итачи. — Слишком». Она встала, поправила одеяло на ногах брата, вышла. Дверь закрылась мягко, как всегда у неё закрывались двери — без щелчка, без скрипа, без напоминания о себе. Саске посмотрел на закрытую дверь. И только когда шаги сестры стихли в коридоре, наконец закрыл глаза.

***

В темноте. В прошлой жизни на него не охотилось Кумо. Не в двенадцать, не в одиннадцать, никогда. Кумо ходило за Хьюгой — Хьюга были податливее, жили вместе, но там была странная дилемма со старшей семьей. Учиха был клан-крепость, и Кумо знало, что с Учихой выйдет дороже, чем выгоднее. В этой жизни — пришли. Дважды. Дважды — это уже не случайность. Саске думал об этом не первый день. Думал в классе, на следующее утро после первой попытки, когда стены ходили перед глазами. Думал в первые недели в новом теле, когда привыкал к тому, что пальцы тоньше, связки гибче, ладонь меньше его меча. Неужели Кумо здесь настолько наглее? Он не знал. Но мысли вдруг его закрутились в новом направлении: как он здесь оказался? Тогда, он проснулся, весь в крови, глаза болели, сердце…было ощущение, что его вырвали, а затем вернули обратно. Было предположение, в которое он не верил. Сегодня в темноте, после ухода сестры, он, кажется, убедился в этом. В первом покушении тот Учиха Саске, который жил здесь до него, — погиб. Был обычным мальчиком. Двенадцатилетним. Талантливым по линии клана, любящим сестру, ищущим одобрения отца, обычным во всём, что отличает обычное от выдающегося. Без памяти семнадцатилетнего шиноби. Без рефлекса перехвата чужого запястья на полпути к собственной шее. Когда кунай той ночи пошёл в его грудь, он не отреагировал. Кунай попал в сердце. Кумо ушло, бросив тело. Тело на полминуты стало пустым. А в другом мире, в ту же самую полминуту, на дне Долины Завершения, другой Учиха Саске умирал от Расенгана в груди. Душа уходила. И уходящая нашла себе пустое место там, где её ждали. Тот Саске нашёл покой. Этот — занял его место. Без чьего разрешения — было неинтересно. Это был вопрос к Ками, если Ками вообще существует. Это был вопрос на потом. Сейчас вопрос был «дальше». Дальше — Райкаге. Который раздражал его лично, в той тёплой, физической, неустранимой манере, в какой человека раздражают только те, кого он собирается убить. Дважды посылал людей за двенадцатилетним мальчиком, не зная, что в мальчике сидит то, что не оставляет посланных живыми. В прошлой жизни был Тоби, Акацуки, Мадара. В этой… Если Тоби нет, значит, нет и того, кто его двигал. Мадары. Умер под Гедомазой, не найдя преемника. Тогда главная угроза этого мира — Кумо, Кири, Ива. Это известная беда. Деревни, государства, шиноби, договоры, войны, мобилизация, разведка, контрразведка. Или: Мадара ждёт. И тогда — три года и три месяца. Чуть больше. Саске открыл глаза. Потолок. Балка над футоном, старая, отцовская, тёмная от десятилетий дыма из соседней комнаты. В прошлой жизни ему понадобилось семнадцать лет, чтобы стать тем, кем он стал. У него сейчас двенадцатилетнее тело, семнадцать лет памяти и три месяца форы. В лучшем случае. Он будет тренироваться. Много. Завтра он начнёт искать поляну, на которой не видят.