Маленький совет

Утро в доме Намикадзе пахло свежим хлебом и тушью. Кушина сидела на татами в малом кабинете, разложив перед собой три листа рисовой бумаги, четыре кисти разной толщины и плоскую чёрную тушечницу с надписью «Узумаки» по краю. Волосы — собраны в пучок шпилькой, рукава кимоно подкатаны до локтя, на левом запястье — старая чернильная полоска, ровно там, где она всегда промахивалась мимо пера. Напротив — Мито. Спина прямая, руки на коленях, кисть лежит у правого колена. Знакомая поза первых уроков. Мито занималась фуиндзюцу с матерью три года, с восьми лет. Без брата. Брату — было больно держать чакру. Сегодня брат сидел справа от неё. Наруто пришёл в кабинет в простой синей юкате, без улыбки и волнения — и сел так, словно делал это всегда. Кушина посмотрела на него, открыла рот, закрыла. Не извинилась. Извиняться было поздно, и они оба это знали. Наруто внутри — не злился. Не на маму. Маму он почти не помнил живой; в том мире её не стало в день его рождения. То, что она сейчас сидела перед ним и щурила глаза, выбирая ему кисть потоньше, — было больше, чем он рассчитывал получить за обе свои жизни. Поздно — не было. — Сегодня — базовое накопительное запечатывание, — сказала Кушина. — Принцип хранения. Я покажу, вы повторите. Она провела линию. Потом ещё одну. Узор простой — три замкнутых круга, шесть радиальных штрихов. Печать-хранилище младшего уровня, такая, в которую можно запаковать апельсин и забыть на неделю. — Любая печать Узумаки — это форма, в которую чакра входит и из которой не уходит без приглашения, — сказала она, не отрывая кисти. — Это не клетка. Это договор. Понимаете? — Понимаю, мама, — сказала Мито. — Понимаю, — сказал Наруто. Понимаю лучше тебя, мама. В том мире я её на животе носил. — Не выпендривайся, Кит. — И не думал. Кушина закончила. Сложила лист, поднесла к нему сжатый в кулаке листок другой бумаги. Лёгкое движение — листок втянулся в печать, исчез. Печать на бумаге чуть осветилась голубым, потом погасла. — Повторяйте. Мито взяла кисть и начала. Уверенно, заученно, чисто. Наруто взял кисть и начал. Не уверенно. Не заученно. Он рисовал печать, которую делать не собирался. Идея пришла к нему за завтраком — давно, ещё перед Волной, когда он впервые услышал примерную концепцию от Мито. Ему нужно было что-то подобное: Наруто знал, что был сильно слабее в этом мире, а враги его имели силу сильно превосходящую даже после получения печати Ашуры. Он должен был что-то придумать. Свиток переноса чакры. Бумажный аккумулятор. Залил половину резерва — носишь с собой, тратишь в бою. Если есть дух и есть чакра, должно же сработать? — Не уверен, что это сработает, Кит, но очень интересно. Глупая идея, может быть. Но другого выхода не было. Он рисовал. Кривовато. Внешний контур печати-хранилища он знал из памяти. А внутренние линии, чтобы это работало не как «положил-закрыл», а как «положил-открыл-взял», — тут он импровизировал. — Стой, — сказала Кушина. Наруто остановился. Поднял глаза. Кушина смотрела на его лист. Молча. Потом — на Наруто. — Что ты делаешь? — Печать. — Какую печать? — Накопительную. — Это не накопительная. Это что-то с двусторонним проходом. Где ты её увидел? — Я её не видел. Я её придумал. Тишина. Мито перестала рисовать. Кушина медленно положила кисть на подставку. Перевела взгляд с листа на сына. На лице — то выражение, которое Наруто помнил у себя самого, когда впервые увидел Рикудо Сэннина. Не недоверие. Не страх. Просто — обнаружение. Кушина наклонилась над листом. Длинно, внимательно. Палец прошёл по внутренним линиям, не касаясь туши. Губы зашевелились — она читала про себя. — У тебя тут не закроется, — сказала она. — Чакра вытечет через третий радиус. — Я знаю. Я не понял, как закрыть. — Закрыть нельзя так, как ты нарисовал. Тебе нужен возвратный контур. Иначе любая чакра пойдёт назад через тот же канал, через который входила, и хранения не будет — будет проточная труба. — А если... — Если поставишь возвратный контур с печатью «зеркало», тогда — да. Вход и выход через разные точки. Это уровень мастера, Наруто. Это не то, что я показываю детям. — Покажешь? Кушина посмотрела на него. Долго. — Покажу, — сказала она. — Сегодня. Но запомни одно: то, что ты сейчас придумал, — это идея банка. А банки всегда врут. — Я знаю. — Ты знаешь. Это не был вопрос. Кушина посмотрела на сына так, как смотрят на ребёнка, который только что произнёс слово, которого никто не учил его произносить. — Сядь, Мито. Будем учиться втроём. Мито села. Не отрывая глаз от брата. Наруто окунул кисть и улыбнулся в уголок рта — тихо, почти про себя. — Это было неловко. — Прости. Сорвалось. — Привыкай, Кит. У тебя их теперь много будет.

***

Кумо. Башня Райкаге была сложена из чёрного гранита и стояла на скале, с которой видны все четыре долины Облака. Окна в верхнем зале — узкие, длинные, как щели для стрельбы. Внутри — холод и эхо. Дерева в Кумо использовали мало; всё, что было, — камень, металл, шерсть. Райкаге Эй сидел за столом. Огромный, как медведь, золотая кожа, белые волосы. Перед ним — папка. На папке штамп: «Утрата актива». В папке — Скорпион. Был. — Двенадцать лет, — сказал Эй. Голос ровный, низкий. — Двенадцатилетний мальчишка сломал шею моему специалисту А-ранга. В его собственной спальне. Без шума. Я хочу понимать, как это произошло. — Мы понимаем как, — сказала Мизукаге. — Этот Учиха — гений, сильнее, чем должен быть для своего возраста. Теруми Мэй сидела по правую руку от Райкаге, в зелёном кимоно с белой рыбой по подолу. Тонкая, рыжая, спокойная. Пришла в Кумо с малым эскортом — тремя джонинами охраны, по официальному приглашению. Дипломатический визит. Торговые переговоры. На столе между ними лежали два отчёта. Один — о Скорпионе. Другой — о Забузе Момочи и Курорайге Райге. Три трупа за две недели. Все — на счету Конохи. Точнее — на счету двух двенадцатилетних детей и одного джонина. — Учиха — объяснимо, — сказал Эй. — Тысяча клонов — нет. — И не нужно. Объяснять не наша задача. — Тогда чья? Мэй чуть наклонила голову. — Эй-сан. Мы оба потеряли. Я — двух из Семи Мечников. Это половина моего стратегического резерва. Ты — специалиста, который окупал бы себя ещё десять лет. Это плохо. — Это очень плохо. — Это плохо, но какие двери это нам открывает? Эй приподнял бровь. — Открытая война с Конохой невозможна — у Минато-сама репутация и Хирайшин, у Конохи самый большой реестр кланов из пяти деревень, и они в любой момент могут поднять Сарутоби-обезьяну из отставки. Прямая атака — самоубийство. — Знаю. — Но что будет если нас поддержат? Эй поднял голову. Чуть. На полсантиметра. Достаточно. — Слушаю. — Они только что убили моих и твоего, — сказала Мэй. — В пределах одного месяца. Сторонний наблюдатель — Цучикаге, Казекаге — увидит в этом одно из двух. Либо Коноха предельно сильна и зачищает периметр. Либо Коноха предельно слаба, когда мы выдвинем невозможные условия для того, чтобы «простить» смерть наших шиноби. — Это разные истории. — И обе — наши. Какую расскажем — той и поверят. Эй откинулся в кресле. Старое дерево скрипнуло под весом. — Слабость, — сказал он медленно. — Слабость. Минато-сама не объявил войну за похищение Учихи. Не объявил войну за Волну. Не вернул нам тела Забузы и Райги через дипломатический канал — они до сих пор у них, и я об этом не услышала ни слова. Это похоже на сильного Хокаге? Это похоже на испуганного. — На осторожного. — Снаружи — на испуганного. Если правильно подать. И если двое из пяти Каге скажут это одновременно — оно становится правдой. Эй молчал. Один палец постукивал по граниту — глухо, тяжело. — Саммит, — сказал наконец. — Саммит. Все пятеро. На нейтральной территории. Повод — стабильность региона после серии инцидентов с участием шиноби Конохи. На повестке — компенсации, выдача виновных, размещение наблюдателей. Минимум — он не даст ни одного из трёх. Максимум — даст один, и мы получим прецедент. Каждый исход — лучше нынешнего. — И мы выглядим миротворцами. — А Коноха — занозой в спине региона. Эй смотрел в окно. На долину, в которой шли грозы — Кумо стояло выше облаков, и грозы всегда шли под ногами. — Хорошо, — сказал он. — Объявляем. Совместно. Подпись твоя, подпись моя, на одном свитке. Цучикаге примет — у него зуб на Минато с войны. Казекаге примет — ему нужны рычаги. Хокаге придёт, ведь не прийти — это уже ответ. — Через две недели, — сказала Мэй. — Земля Железа. Дайме согласует, я уже отправила гонца. Эй посмотрел на неё. — Ты отправила гонца до того, как я согласился. — Я знала, что ты согласишься, Эй-сан. Он усмехнулся. Один раз, коротко, без юмора. — За работу.

***

Когда Наруто вышел из дома, было уже темно. Тренировка с мамой закончилась поздно. Кушина показала ему «зеркальный возврат» — печать, которой, по её словам, в свободном доступе нет ни в одной из деревень. Потом накормила его ужином. Потом обняла, дважды, и сказала «завтра в восемь», и Наруто кивнул и вышел. Спать не хотелось. Внутри гудело. Чакра, разговор, мама. Идея банка, которая больше не была идеей. Свиток в кармане юкаты — пустой, недопечатанный, но его. Свой. Он шёл по Конохе без цели. Мимо парка, мимо стадиона, мимо магазина оружия. Свернул в незнакомый переулок, потом в ещё один, и вышел к тропе, которая уходила в лес. На столбе — указатель. «Тренировочное поле №16». Наруто остановился. Шестнадцатого поля он не помнил. Их было официально девять. Десятое — особое, Лес смерти, номер сорок четыре. Где остальные — он не знал. — Курама. Шестнадцатое — новое. — Я тоже не помню. — Подойдём? — Подойдём. Он пошёл по тропе. Поле №16 оказалось маленьким — круг метров двадцати в диаметре, окружённый высоким буком. По периметру — мишени. Не учебные академические, а настоящие, стальные, с углублениями от прямых попаданий. В центре круга стояла фигура. В чёрном АНБУ-плаще. В маске. Тонкие плечи. В правой руке — три куная, развёрнутых веером. Маска была белой, с красными отметинами и узкими прорезями. Узор — ласка. Наруто замер на тропе. Ласка. — Та самая. Он не двигался. Просто смотрел. Та АНБУ, которая стояла за окном его палаты три недели, которая ходила за ним невидимо. Стояла перед ним в десяти шагах и не оборачивалась. Потом — обернулась. Одно движение запястья. Кунай вылетел из её руки и пошёл прямо ему в лоб. Наруто среагировал на чистом инстинкте — увернулся в последнюю долю секунды. Кунай прошёл в волоске от уха. Воткнулся в дерево за спиной с глухим, точным звуком. — ТЫ МАЗИЛА! — заорал Наруто. С испуга, с возмущения, с детской визгливой ноткой, которая прорвалась через все его маски и которую он услышал сам и не поверил. Ласка не двинулась. Подняла руку. Сняла маску. Из-под маски — длинные чёрные волосы, перевязанные сзади. Молодое лицо. Тонкое. Бледное. Уголки глаз — характерно опущенные, чуть усталые. Скулы — Учиха, узнаваемые с любого расстояния, если знаешь, что искать. Девушка. Не старше шестнадцати. Не младше тринадцати. Учиха, — сказал внутри голос, и Наруто узнал его как свой. — Учиха в этом возрасте, в АНБУ, с маской Ласки — это... — Итачи. — Итачи. Но... девочка. — Я заметил. — В том мире был парень. — Да… — Да…А она красивая. — Кит! Концентрация. Она сейчас заговорит. Соберись. Она улыбнулась. Уголками рта. Спокойно, без насмешки — нейтрально, так, как улыбаются в АНБУ, когда улыбаться положено по обстановке. — Кто сказал, что я мазила, — сказала она. Голос низкий для девушки, ровный, чуть тёплый. — Я туда и целилась. Просто проверяла твои рефлексы. — На лбу! — У тебя реакция оказалась лучше, чем в твоей характеристике. Я довольна. — Ты с ума сошла! — Возможно. Наруто закатил глаза. Так, как умел только он: с разворотом всей головы, с откинутой назад челюстью, с театральным выдохом. Помолчали. Неловко. Он переступил с ноги на ногу. Посмотрел на мишени, на кунаи в её руке. Подошёл к дереву, выдернул свой неудачный гость, вернулся и протянул ей. — Учиха Итачи, — сказал он. Утверждение. — Ты знаешь меня? — Теме рассказывал, — это ложь. — Теме? — Саске. — Ах, — Итачи улыбнулась. Она забрала кунай. Положила в подсумок на бедре. — Кунаи отрабатываешь? — спросил Наруто. — Нет. Катон второго уровня. Не получается. — Форма? Едва заметный наклон головы. — Форма. Могу вывести фокусированный поток, но не могу его держать. Распадается в шар, как у генина. Делаю уже три недели и не понимаю, в чём ошибка. Знакомо, — подумал Наруто. Неделя Расенсюрикена. Неделя клонов, разорванных в клочья. Ямато-сенсей, который удерживал доски дома, чтобы Наруто не разнёс полигон. Бедный Ямато-сенсей. Терпеливый, как камень. — Не лезь. — Полезу. — Я знал. — Ты не на огонь смотри, — сказал он. Тихо, бормоча, не как двенадцатилетний даёт совет джонину, а как кто-то, кто думает вслух. — Огонь сам ничего не сделает. Это просто горячий газ. Форму держит не он. Итачи смотрела на него молча. — А что держит? — заинтересовалась она. — Воздух. Точнее — пустота, которую ты ему оставляешь. Ты выдыхаешь, чакра идёт в воздух, в форму, которую ты заранее в этом воздухе нарисовала. Если формы нет — огонь идёт в шар, потому что шар — это форма по умолчанию для горячего газа в холодном. Если есть — идёт в неё. — Нарисовала где? — В воздухе. Перед собой. До того, как открыла рот. Видишь, например, копьё — два метра, тонкое, заострённое. Видишь его чётко. Потом выдыхаешь огонь в это копьё. Огонь идёт в форму, потому что другой ему ты не оставила. — Это... — Тебе кажется, что ты управляешь огнём. На самом деле ты управляешь пустотой, в которую он идёт. Сначала рисуешь дырку, потом её заполняешь. Большинство делает наоборот — выдыхают шар и пытаются помять его руками. Это не работает. Газ мять нельзя. Тишина. Наруто моргнул. Услышал себя со стороны. Прокрутил последние двадцать секунд в голове. Понял, что сказал слишком много, слишком уверенно, слишком чётко для двенадцатилетнего сына Хокаге с двумя месяцами без чакры в анамнезе. — Кит. — Я знаю. Итачи смотрела на него. Не моргала. Глаза тёмные, без зрачка-точки, в которой обычно прячется Шаринган. Потом — улыбнулась. Шире. Уже не нейтрально. — Ну это же наш сильный Наруто-кун, — сказала она. — Это совершенно другой уровень понимания чакры. Ты ещё маленький. Наруто надулся. — Я вырасту. Просто попозже. — Конечно. — Конечно? — Конечно. Он развернулся и пошёл к тропе. Со спины — обиженный двенадцатилетний пацан, которого взрослые не воспринимают всерьёз. На том стояла маска. На том стояло три месяца. У выхода — обернулся. Сложил ладони рупором. — Проверь, ттебае! Не дожидаясь ответа, нырнул в кусты и побежал по тропе домой. Итачи стояла на поляне с маской в правой ладони. Долго. Потом — медленно, без выражения — повернулась к ближайшей мишени. Сложила печати. Сделала глубокий вдох. Дырку, потом заполнение. Перед ней — в воздухе, в полуметре от лица — она увидела копьё. Два метра. Тонкое. Заострённое. Очень чёткое. Выдох. Огонь пошёл в копьё. Не в шар. В копьё. Длинное, узкое, с острым концом — секунду, может две. Прошёл метр, может полтора. Развалился в полёте, не дотянувшись до мишени. Метр и полторы секунды формы, которой два месяца вообще не было. Итачи стояла неподвижно. Глаза расширились. — Намикадзе Наруто, — сказала она тихо. И посмотрела на тропу, по которой он только что убежал, как смотрят на дверь, за которой только что произошло нечто, чему названия пока нет.