Глава 9. Назидание

Ронан Боумен уже десять минут крутит бокал с виски на дубовой столешнице. Напротив него Леви — он сосредоточенно изучает бумаги, привезенные на согласование. Я не присутствую при разговоре, но периодически мелькаю в поле зрения Боумена, перемещаясь по дому и кожей чувствуя прожигающий взгляд его карих глаз. — Она красивая, Леви, — выдает он свой вердикт. — Слишком. Для нашего мира. Леви не отрывается от документов. Он не выдает напряжения и желания перегрызть глотку этому напыщенному ублюдку, но отвечает низким, почти ледяным голосом: — Я должен расценивать это как угрозу? Боумен-младший лишь хмыкает. — Нет. Как предупреждение. Устанешь отбиваться от стервятников, желающих полакомиться этим сладким десертом. Леви отбрасывает бумаги на стол и встречается с Ронаном взглядом, прямо говорящим: «Осторожно, ты играешь с огнем». — Любой, кто посмеет посягнуть на мою жену, сдохнет раньше, чем успеет об этом подумать. Уголок рта Боумена нервно дергается. То ли от удовлетворения, что удалось задеть за живое, то ли от осознания, что за одну только мысль о женщине здесь могут полететь головы. — Жену… — Ронан смакует это слово, словно диковинный фрукт. — Какой интересный статус ты накинул на нее вместе со своей фамилией, Леви. Он делает пару глотков, предварительно качнув бокал так, что лед со звоном ударяется о стекло. — Любопытно, к чему такая официальность? Почему не держать ее просто рядом, на привязи? Использовать по прямому назначению… Мерзкие слова Боумена повисают в воздухе, долетая до меня на кухню, где я завариваю кофе. Отвратительно. — Потому что тебя это ебать не должно. Так понятнее? Леви размашисто ставит подписи на всех экземплярах и подталкивает кипу бумаг в сторону гостя. — Забирай и проваливай к чертовой матери. Ты здесь не для того, чтобы обсуждать мои решения. Отцу передай, что я даю добро на сделку. Ронан отодвигает стакан и, не глядя, убирает документы в черную кожаную сумку. — Привязываться к женщине такому мужчине, как ты, — значит ждать катастрофы, Леви. Парням может не понравиться твоя больная любовь к этой девушке. Выражение лица Леви меняется за долю секунды. Он медленно поднимается, нависая над столом и опираясь на руки. — С каких пор меня должно волновать, кому и что нравится, Боумен? Или ты намекаешь, что в нашем кругу есть те, кто смеет перечить моему слову? Ронан, явно довольный тем, что смог посеять зерно сомнения, не спеша встает со своего места. — Возвращайся завтра в Лондон. Каникулы закончились, пора браться за работу. Он допивает остатки виски и ставит пустой стакан на стол с таким грохотом, что звук, кажется, разносится на весь дом, отравляя повисшую тишину. Подхватив сумку, Боумен направляется к выходу. Я как раз выхожу из кухни с чашкой горячего кофе, погруженная в свои мысли, и едва не влетаю прямо в его широкую грудь. Резко затормозив в паре сантиметров, я вскидываю голову. Боумен не отстраняется. Напротив, он замирает, заставляя меня почувствовать терпкий запах его парфюма, смешанный с ароматом дорогого табака. Его оценивающий взгляд медленно, почти по-хозяйски, скользит по моему лицу, задерживается на губах и спускается ниже, бесстыдно ощупывая фигуру. — Знаешь, — его голос звучит вкрадчиво и грязно, так, чтобы это слышала только я, но Леви даже на расстоянии точно почувствовал угрозу в самой интонации. — Кажется, я начинаю понимать его одержимость. На его месте я бы тоже не выпускал такую добычу из клетки. Я отстраняюсь, пытаясь вернуть себе личное пространство. — Мистер Боумен, вы действительно думаете, что меня можно удержать в клетке? Мой муж не ограничивает мою свободу. — Мой голос выдает всю неприязнь к этому человеку; он для меня — словно мешок с мусором в дорогой парадной обертке. — Зря, — он кривит губы в подобии улыбки и делает шаг в сторону, обдавая меня холодом. — До скорой встречи... — Ронан бросает быстрый взгляд на цепь Леви на моей шее. — ...миссис Аккерман. Из его уст моё любимое обращение звучит как яд. Затем он вскидывает глаза на Леви, который уже на скорости товарного поезда несется в нашу сторону. — Прощай, Леви. Спасибо за виски. Боумен не успевает дойти до двери. Тяжелая ладонь моего мужа впечатывается в его плечо, с силой разворачивая назад, а в следующую секунду Ронан оказывается прижат спиной к стене с таким глухим ударом, что по дому, кажется, проходит вибрация. — Еще раз, блять, ты раскроешь свой поганый рот в сторону моей жены — и до Лондона доедут только твои гребаные зубы в конверте, — шипит Леви прямо ему в лицо. Голос срывается на вибрирующий рык, от которого в жилах стынет кровь. — Свалил отсюда нахуй. Живо. Пока я не передумал насчет сделки и не вышиб из тебя твое напускное благородство вместе с мозгами. Леви тяжело дышит, его пальцы до белизны сжимают воротник дорогого пиджака Боумена, сминая ткань в хлам. Ронан лишь криво усмехается, поправляя свой галстук, но в его глазах мелькает тень осознания — он зашел слишком далеко. — Ты не в себе, Аккерман, — бросает Боумен, жадно вдыхая воздух, когда хватка ослабевает. — Я предупредил. Еще один взгляд, Боумен, и я лично скормлю тебя стервятникам, о которых ты так печешься. Пошел вон! Дождавшись, пока дверь за гостем захлопнется, Леви резко оборачивается ко мне. Его взгляд все еще безумный, дикий, мечущий молнии. — Мы возвращаемся в Лондон сегодня же, — тон Леви становится холоднее вод Атлантики. — И не смей со мной спорить! Я отставляю чашку уже остывшего кофе на комод и бережно обхватываю его лицо ладонями. — Успокойся, слышишь? Он просто провокатор. Он играет на твоих эмоциях, нащупывая слабые места, чтобы знать, куда ударить больнее. — Он и так знает, Мэри. Неужели ты не понимаешь? Ронан не просто разбрасывался словами. Он не успокоится, пока не получит своё... или не избавится от меня. Леви резко притягивает меня к себе. Он зарывается лицом в мои волосы, судорожно вдыхая их аромат. Я чувствую его губы у своего виска и прерывистый шепот, обжигающий кожу. В этом дыхании я впервые слышу то, чего не должно быть в Аккермане, — страх. — Если он хоть пальцем тебя тронет… — Не тронет, — я перехватываю его взгляд, заставляя смотреть на себя. — Посмотри на меня. Все будет хорошо. Мы вернемся завтра, как и планировали. Если ты сейчас начнешь суетиться, то лишь подтвердишь его слова о своей уязвимости. Он только этого и ждет. Леви тяжело сглатывает, но не отстраняется, вглядываясь в мои глаза с непривычной покорностью. — Пора навести порядок, мистер Аккерман. Напомни им, почему именно ты стоишь во главе клана. Собери завтра всех. И докажи, что ты все еще способен удерживать этот трон, пока я буду стоять рядом и наблюдать за этим танцем на углях.

***

На следующий день. Лондон. Особняк Аккерманов В этом особняке я бывала лишь пару раз. Атмосфера денег, крови и власти, пропитавшая стены этого дома, казалась мне невыносимо тяжелой, почти осязаемой. Зал заседаний в особняке Аккерманов напоминает склеп: длинный стол из мореного дуба, тяжелые портьеры, не пропускающие дневной свет, и десяток мужчин в безупречных костюмах — их лица застыли в ожидании приговора. Леви входит последним. Его шаги по паркету чеканят секунды до взрыва. Он не садится во главе стола сразу — медленно обходит каждого, заставляя кожей ощущать ту немую угрозу, что тянется за ним шлейфом. Я стою у панорамного окна, скрытая тенью, сцепив пальцы в замок. На мне строгое черное платье, а цепь на шее холодит кожу, напоминая о цене, которую мы оба платим за этот статус. — Я слышал, в мое отсутствие у некоторых из вас прорезался голос, — начинает Леви. Его тон не звучит громко, но в мертвой тишине зала он режет слух, как бритва. — Обсуждаете мои каникулы? Мою жену? Или, может, прикидываете, как быстро остынет мое кресло? Он останавливается прямо за спиной одного из старейшин совета и тяжело опускает ладонь ему на плечо. Мужчина заметно втягивает голову в плечи. — Ронан Боумен много болтает, — Леви наконец доходит до своего места и с резким скрежетом отодвигает тяжелый стул. — Но Боумен — лишь гиена, которая ждет, когда лев отвернется. Он садится, вальяжно откинувшись на спинку, и обводит присутствующих ледяным взглядом. — Так вот, я не отвернулся. И сегодня мы решим, кто из вас готов идти со мной до конца, а кто хочет испытать удачу и проверить, насколько остро мое милосердие. Леви на мгновение переводит взгляд на меня. В глубине его зрачков все еще полыхает тот самый пожар, который я пыталась потушить вчера в коридоре нашего поместья в Шотландии, но теперь это пламя направлено на них. — Мэри, дорогая, — его голос становится обманчиво мягким, — принеси мне список тех сделок, которые Боумен пытался перехватить. Пора напомнить этим стервятникам, что происходит с теми, кто забывает свое место. Пока я несу необходимые документы, тишину внезапно разрезает голос Исаака — он сидит по правую руку от главы клана. — В чем, собственно, дело, Леви? При чем тут Боумен? Он же должен был вчера просто завезти тебе бумаги на подпись, почему ты… Леви не дает ему закончить. Резкий, оглушительный удар ладони по дубовой столешнице заставляет Исаака мгновенно заткнуться. — Ты спрашиваешь меня, в чем дело, Исаак? — Леви хмыкает, словно поражаясь чудовищной глупости вопроса. — Дело в том, что он решил, будто моя жена — это товар на аукционе. Кроме того, его двусмысленные намеки дали понять, что среди нас есть недовольные происходящим. Поэтому… — Леви разводит руки в стороны, — я вас слушаю. Но выбирайте выражения, если не хотите остаться без языка. Минутную тишину нарушает сидящий в конце стола мужчина. Узнавание обжигает мгновенно. Это Ричард — тот самый, кто позволил себе нелестную шутку в мой адрес во время игры в покер, за что поплатился выговором от Леви и моей пощечиной. — Честно сказать, Леви, ты действительно размяк, — цедит он, не скрывая издевки. — Женился — дело твое, но ты отошел от дел: не приезжаешь на собрания, не бываешь на покере. Как-то это… неправильно. Сердце пропускает удар, на мгновение замирая в грудной клетке. Ублюдки действительно решили подать голос. Как самонадеянно. И безнадежно глупо. Непоколебимая фигура у правого плеча Леви — мой безмолвный манифест. Взгляд направлен прямо на Ричарда, демонстрируя не только мою причастность к этой власти, но и то, насколько законно мое место в жизни Аккермана. В зале становится так тихо, что, кажется, слышно, как догорает фитиль терпения моего мужчины. — С этим пора что-то решать, Леви, — Ричард небрежно кивает в мою сторону, и в этом жесте сквозит плохо скрываемое омерзение. — Клану нужен вожак, а не цепной пес, забывший вкус крови, и чей ошейник теперь зажат в женских руках. Взгляд Леви застывает в одной точке на дубовой столешнице. Слова Ричарда повисают в тяжелом воздухе зала, словно ядовитый туман. — Вкус крови, значит… — повторяет он, почти смакуя каждый слог. — А вот тут ты чертовски, блять, прав, Хартман. Леви поднимается. Медленно, неторопливо, всем своим существом транслируя простую истину: его кресло — не привилегия, а результат ежедневной, ожесточенной борьбы. Власти, выстроенной на костях и той самой крови, о которой Ричард так безрассудно упомянул. — Исаак. Ты знаешь, что делать. Слова звучат как окончательный приговор. Исаак, сидящий по правую руку, без раздумий вскакивает и бросается к Хартману. Одним рывком он вздергивает его за воротник и со всего размаха впечатывает лицом в полированное дерево стола. Леви едва заметно кивает двоим верным людям слева. Те направляются к эпицентру, прихватив с собой небольшой чемоданчик. Его металлические защелки лязгают в тишине особенно зловеще. — Посмотрим, Ричард, сможешь ли ты сегодня утолить мою жажду крови. Скрежет ножек стула о паркет и глухой удар плоти о дерево вырывают меня из оцепенения. Ричард вскрикивает, но звук тут же обрывается, сменяясь приглушенным хрипом — Исаак впечатывает его лицо в стол с такой силой, что я почти слышу, как трещит переносица. Хартман пытается сопротивляться: его пальцы судорожно скребут по лакированной поверхности дуба, оставляя белесые борозды, а тело бьется в тисках Исаака, словно у пойманного в сети зверя. Чемоданчик с негромким щелчком открывается прямо перед его глазами, и блеск хирургической стали в свете ламп заставляет присутствующих за столом затаить дыхание. Я не отворачиваюсь. Наоборот предвкушаю его наказание, чувствуя, как темная часть моей души ликует. Этот человек только что оскорбил меня, попытался растоптать авторитет моего мужа, и теперь он платит по счетам. Леви не смотрит на экзекуцию. Он смотрит на меня. В его глазах — немой вопрос и дикое, первобытное ожидание моей реакции. Он делает это для меня. Он делает это моими руками. Я медленно опускаю ладонь на плечо Леви, подтверждая свое присутствие. Мое прикосновение — это не просьба о пощаде. Это благословение на то, что должно произойти дальше. — Ты просил вкус крови, Ричард, — мой голос звучит удивительно ровно, разрезая начавшуюся агонию Хартмана. — Глупо жаловаться на угощение, когда его подает сам хозяин дома. — Пошла ты, сука! — выплевывает Хартман. В его голосе — животный оскал человека, который нутром чует: терять больше нечего. Пощады не будет. Леви методично, с пугающим наслаждением извлекает из чемоданчика тяжелый молоток. Короткий кивок — и двое мужчин намертво фиксируют правую ладонь Ричарда на дубовой столешнице, распластывая пальцы по дереву. — Это за то, что посмел назвать меня псом, — бросает Леви. Его голос звучит буднично, и от этой интонации кровь стынет в жилах. Первый удар. Звук ломающихся костей бьет по барабанным перепонкам сильнее собственного пульса, но последовавший за ним крик Хартмана перекрывает всё. В этом вопле нет ничего человеческого — только чистая, концентрированная агония. Леви наносит удар за ударом. Точно. Расчетливо. Он превращает кисть Ричарда в кровавое месиво, методично уничтожая каждый сустав, каждую фалангу. Глухие хлопки металла о плоть сливаются в единый ритм расплаты. Я смотрю на это зрелище завороженно, не в силах отвести взгляд. Волосы на теле стоят дыбом от первобытного ужаса, но в глубине души, за слоями этого страха, я чувствую странное, темное единение с человеком, который сейчас вершит этот суд. Моя ладонь на его плече чувствует каждый толчок, каждое движение его мышц. Мы здесь. Мы одно целое. И это — наша общая цена. Когда крики наконец сходят на нет, комнату затапливает тяжелое молчание, прерываемое лишь рваным, тяжелым дыханием Леви. Он с глухим звоном бросает молоток на паркет — звук удара металла о дерево кажется в этой тишине оглушительным. Леви достает из чемоданчика нож. Совсем небольшой, почти изящный, но даже в свете ламп я вижу хищный блеск идеально заточенной стали. — Ну, раз уж ты заткнулся, Ричард... привыкай, — голос Леви звучит пугающе ровно. — Больше ты не заговоришь. Никогда. Он подходит к Хартману, который едва держится в сознании от болевого шока. Без тени сомнения, не давая жертве и секунды на осознание, Леви хватает его за челюсть. Короткое, расчетливое движение — и алая кровь пачкает полированную столешницу и руки самого Аккермана. В воздухе повисает густой металлический запах. Леви отстраняется, брезгливо отбрасывая отрезанный язык прямо на стол, перед затуманенным взором Ричарда. Тяжело дыша, он роняет нож на пол рядом с молотком и, небрежно вытерев руки о пиджак самого Хартмана, грубо бросает присутствующим: — Уберите это дерьмо отсюда. Напоследок он хватает Ричарда за волосы, рывком приподнимая его голову и заставляя смотреть себе в глаза. — Скажи спасибо, что я сохранил тебе жизнь. Но если еще хоть раз ты появишься в моем поле зрения — не жди милосердия. Убью нахуй. Короткий кивок Исааку — и тот, не церемонясь, выволакивает обмякшее тело Ричарда из комнаты. Скрежет подошв по паркету затихает, оставляя нас в тишине настолько плотной, что в ней становится трудно дышать. Леви закуривает. Он держит сигарету пальцами, которые еще не успели обсохнуть от чужой крови, и этот контраст — белого фильтра и багровых пятен — заставляет мой желудок сжаться в тугой узел. Я смотрю на него, и во мне борются два полярных чувства: ледяное восхищение его непоколебимой силой и животный, первобытный страх. Человек, который вчера нежно перебирал мои волосы на кухне, сегодня превратил живого мужчину в калеку. И сделал это ради меня. Он медленно оглядывает присутствующих, выпуская густую струю дыма в сторону старейшин. — У кого-то еще остались возражения? — голос Леви звучит почти ласково, и от этого по спине пробегает мороз. — Давайте обсудим, пока я в настроении. Но никто не смеет нарушить тишину этого прелюдного наказания. Десяток взрослых мужчин сидят, не смея поднять глаз, раздавленные доказательством того, что вожак не просто в форме — он опаснее, чем когда-либо. Клыки не исчезли, они лишь ждали своего часа, чтобы впиться в глотку посмевшего усомниться. Я чувствую, как дрожат мои пальцы от переизбытка эмоций, полученных за последние полчаса своей жизни. Теперь я не просто вошла в его мир, я официально закрепилась в нем, став свидетелем на что способен мой муж, когда речь идет обо мне. Но я знаю: это только начало. Ронан Боумен наверняка не оставит нас в покое. Пока Леви медленно затягивается, глядя в пустоту перед собой, я чувствую, как по спине пробегает ледяная судорога. Весь сегодняшний ужас — лишь жалкая прелюдия перед тем, что ждёт нас впереди. И горе тому, кто перейдет дорогу Аккерманам.