Глава 14. Обещание

Моё тихое дыхание совсем не слышно. В палате реанимации раздаётся лишь пищание приборов, контролирующих жизнеобеспечение. Если бы можно было описать то, что я сейчас чувствую, одним словом, это слово было бы — пустота. Ни малейшей боли, ни любых других физических терзаний. В голове исчезли все мысли, словно сознание прибрало всё по шкафчикам и полочкам, оставив лишь стерильность. Чистоту, которой никогда не было. Я медленно открываю глаза, пытаясь осознать происходящее. Где я вообще? Судя по звукам надоедливого медицинского оборудования и запаху спирта, смешанному с хлоркой, который буквально врезается в нос, я предполагаю, что сейчас в больнице. Голова начинает немного побаливать, и при любом движении, даже самом лёгком, внутри словно перекатывается свинец, напоминая, что я всё-таки не манекен, не просто макет скелета, а живой человек. Что я помню? Кажется, мы с Леви ехали в аэропорт, пока нам не перекрыли дорогу. В воспоминаниях звуки выстрелов рикошетом сейчас бьют по стенкам черепной коробки. Крики. Много. Но кричит лишь один человек — я слышу голос мужа, помню, как он старательно прижимает меня к себе, словно это исцелило бы рану на глазах. Остановило кровотечение и извлекло пулю из моего организма, застрявшую внутри раскалённым железом. Но если я здесь и я жива, значит, всё было не зря? Только вот… Моя рука почти неосознанно ложится на живот. Через тонкую ткань больничной сорочки я чувствую бинты, наложенные после операции. Мысль, возникшая в моей голове, тут же растворяется, словно утренняя дымка, когда я слышу до боли знакомый голос. Тёплый, мягкий, родной. — Мария. Не может быть. Я поворачиваю голову на подушке в сторону человека, который обращается ко мне. По левую сторону на небольшом диванчике в углу сидит женщина. Тёмно-каштановые волосы убраны в пучок, а несколько свободных прядей добавляют образу лёгкой небрежности. Зелёные глаза с небольшими вкраплениями карего смотрят по-доброму, по-особенному. — Как ты, девочка моя? Я моментально чувствую подступающие слёзы, и мои ноздри раздуваются шире, чтобы не расплакаться прямо здесь и сейчас. — Мама… мамочка… — шепчу я еле слышно сухими, обветренными губами. Я предпринимаю попытку подняться на локтях, только лишь бы обнять, хотя бы попытаться… но тело ещё предательски слабое. Адриана Фостер сама опускается на край моей постели, бережно обхватывая меня за плечи и опуская обратно. — Тихо, моя хорошая, не двигайся. Береги силы. Её тёплая рука ложится на мою щеку, вытирая большим пальцем слезу, что всё-таки сорвалась с внешнего уголка глаза. Я кладу свою руку поверх её, пытаясь впитать каждой клеточкой материнскую любовь, которой всегда так было мало. — Как ты… узнала? — Ты же моя дочь. Я не могла не узнать, — улыбается она, и я вижу, как морщинки у её глаз проявляются чуть заметнее. — Ты звала меня, Мария. Поэтому я пришла. — Ты совсем не изменилась… Я смотрю на мать, ощущая абсолютное спокойствие и умиротворённость, какую только может ощущать ребёнок, безумно скучающий по родителю. Но нутром чувствую, что что-то не так. Словно пазл сложен в единую картинку, но лишь одна деталь не из этой композиции. Она не лишняя, она просто иная. Неподходящая. — А ты давно не была у меня. Я скучаю, Мария. — Я тоже скучаю, мамочка… — В следующий раз скажи отцу, чтобы не приносил мне красные розы. Я их терпеть не могу, а он и не подозревает об этом. Что? Красные… розы? Сердце тут же меняет ритм, отбивая каждый следующий удар сильнее предыдущего. — Мамочка… Как давно мы не виделись? Адриана вздыхает. Тяжело, глубоко и с такой невыносимой горечью в глазах, что я сразу всё осознаю. — Пятнадцать лет, — говорим мы одновременно. Моя мать умерла пятнадцать лет назад. Я с отчаянием всхлипываю, наконец разрешая горячим слёзам выйти наружу. — Я тоже умерла? — Нет. Пока нет, — мама гладит меня по волосам, аккуратно перебирая каштановые пряди. — Ты ещё борешься, дорогая. — Прости, — шепчу я сквозь слёзы, — пожалуйста, прости, что не навещаю тебя. Мне очень больно. Я до сих пор не смирилась с твоим уходом… — Не извиняйся, милая. Мама наклоняется и нежно целует меня в лоб, задерживаясь и не торопясь отстраниться. — Ты счастлива с ним, да? Кто бы мог подумать, что этот парнишка завоюет твоё сердце… Я помню, когда ему было около двадцати. Юный, дерзкий Аккерман уже тогда имел большие амбиции. Я смотрела на него и думала, что в жизни бы не хотела, чтобы моя дочь влюбилась в подобного мужчину. Она отстраняется от меня совсем чуть-чуть, только лишь чтобы заглянуть в глаза. — Ты сказала ему? — Мать бросает быстрый взгляд на мой живот. Конечно, она знает… — Нет, я не успела, — всхлипываю я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Я даже не знаю, есть ли уже смысл… — Смысл есть всегда, дорогая. Вопрос лишь в том, как сильно ты его любишь, чтобы вернуться? — Сильно. Больше жизни, мам. Адриана лишь тяжело вздыхает, покачав головой — без неодобрения, а скорее с сочувствием. — Больше жизни? Посмотри, куда тебя это привело, милая. Ты теперь здесь, балансируешь на грани жизни и смерти из-за мужчины, который лично стал причиной этого. — Я сама пошла за ним. Сама выбрала этот путь. К чему теперь эти разглагольствования? Мама встаёт с кровати — неспешно, грациозно даже для женщины, чьё сердце давно не бьётся, — и подаёт мне руку. — Пошли, я покажу тебе кое-что. Я, не думая, машинально тянусь к ней и очень легко поднимаюсь следом. Моё тело остаётся лежать неподвижно, подключённое трубками к аппаратам. Лицо бледное, почти меловое. Эта картина вызывает у меня неприятное чувство, схожее с тошнотой, но я сдерживаюсь, стараясь больше не смотреть на свою физическую оболочку, и иду за матерью. Она подводит меня к двери палаты с небольшим смотровым окном, за которым виден коридор. Рядом, почти напротив, в нескольких метрах от реанимации я вижу Леви. Мне не подобрать слов, чтобы описать, как он сейчас выглядит. Дорогой пиджак брошен где-то на стульях — абсолютно ненужный, лишний, пока сам он сидит на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Руки свободно лежат на коленях, а голова запрокинута вверх, словно он молится. На лице отчётливо видна двухдневная небритость, разбитая губа и несколько гематом, под глазами — тёмные круги от недосыпа, чёрные волосы взлохмачены. Рубашка расстёгнута на несколько верхних пуговиц, на шее — та самая цепь, которую он подарил мне когда-то. Видимо, врачи сняли её с моего тела и вернули ему. А его глаза… серые, мои любимые, как грозовое небо, как мокрая сталь — тяжёлые, почти безжизненные. Слёз нет — он выплакал их все. Ему плевать даже на собственную рану на ноге, которую медики просто обработали и затянули бинтом. Большего он сделать не позволил. Ему просто всё равно. — Леви… — тихо бормочу я, прислоняясь ладонью к стеклу. — Он… Как он, мама? — А ты как думаешь, дорогая? Он готов умереть в следующую секунду сразу после тебя, если ты покинешь этот мир. Я тяжело сглатываю, чувствуя, как снова дрожит подбородок от очередной волны подступающих слёз. — Но… зачем? Почему? Он правда так сильно любит меня? — Потому что вы связаны, милая. — Адриана продолжает удерживать мою руку в своей ладони, нежно поглаживая костяшки пальцев. — Потому что вы части одного целого. Ваши души переплетены куда сильнее, чем ты можешь себе представить. Даже до того, как он стал твоим мужем, а ты — его женой. Леви в этот момент моргает и трёт устало глаза. Очевидно, что он вымотан, но не думает засыпать даже на пять минут. Он ждёт новостей от врача, в надежде услышать заветные слова: «Ваша жена очнулась», но этого не происходит третьи сутки подряд. — Что мне сделать, чтобы очнуться? Чтобы вернуться к нему? — в моём голосе отчаяние, граничащее с решимостью. — Хорошо подумай и заставь своё сознание вспомнить тот момент, когда всё изменилось. Когда ты поняла, что не можешь без него. Это должно быть что-то переломное, то, что изменило тебя навсегда. Мама легонько отпускает мою руку. — Мне пора, милая. Если я останусь дольше, то, боюсь, ты начнёшь цепляться за меня и просто не проснёшься. — Мамочка… — я кидаюсь в объятия матери, уже почти задыхаясь от слёз. — Я люблю тебя. Обещаю, я приду. Обязательно приду к тебе, но сначала мне нужно вернуться к мужу. Нам нужно вернуться. Адриана обнимает меня, целуя в висок — долго, нежно, по-матерински, пока я с закрытыми глазами утыкаюсь ей в плечо, подрагивая в истерике. — Я тоже тебя люблю, дочка. И буду ждать вас троих. И отца, конечно, тоже. До встречи, — её голос становится всё тише, пока наконец я не чувствую, что её тепло исчезло из моих объятий. Когда я открываю глаза, мамы уже нет. Теперь моя задача — сосредоточиться на самом главном, о чем она говорила. Что же это за момент? Я мечусь по палате, судорожно перебирая воспоминания. Первый поцелуй? Первый секс? Свадьба? Что это может быть? Давай, Мэри, думай. Стоп. День, когда я бросила Дениэла…

«Вот она. Настоящая. Наконец-то». — Он прижимает мой лоб к своему. — «Ты родилась для этого. Для меня».

«Ты открыл во мне то, что я больше всего хотела спрятать...», — шепчу я прямо в его губы.

«Спрятать? Это твоя суть». — Он целует мою шею, оставляя новые отметины. — «Я просто дал ей выйти наружу. И теперь ты никогда не загонишь её обратно».

Я резко оборачиваюсь и снова бегу в сторону двери, громко стуча по ней кулаком, привлекая внимание мужа, но он не слышит. Не может слышать. — Леви! Я вспомнила тот день! Слышишь, любимый, вспомнила! Пожалуйста… — Мой голос переходит в жалобный писк, — Пожалуйста…

***

— Ты, чёртов ублюдок! Ты обещал, что с моей дочерью ничего не случится! Ты клялся мне, Аккерман! Слово давал! Вот чего это слово стоит! — крики отца разносятся по всему этажу реанимационного отделения, привлекая внимание как врачей, так и пациентов с посетителями, но ему плевать. Отец узнал о моем состоянии только сегодня, спустя пару дней, когда вернулся с ночного перелета. Конечно, Леви сообщил ему, как только он приземлился и появился в зоне доступа. Не мог не сообщить. Джонатан наносит несколько ударов один за другим прямо по лицу Леви, но тот даже не уворачивается и не сопротивляется, полностью принимая на себя вину за случившееся. Когда он впечатывается в стену от очередного удара, то лишь вытирает кровь с лица — грубо, небрежно. Эта мимолётная боль ни на грамм не покроет ту, что он испытывает в душе. — Джонатан… — голос Леви хриплый, сорванный от слёз и криков. — Если хочешь, убей меня. Если от этого тебе станет легче — убей, но не хорони её раньше времени, не надо. Отец, не скрывая слёз, садится на стул в зоне ожидания, срываясь на громкий плач. Его костяшки сбиты от свежих ударов, но он этого, конечно, даже не замечает. — Любовь к тебе её погубила… — плачет он еле слышно. — Любовь к тебе… Отец ещё не знает, что любовь к Леви — это единственное, что всё ещё удерживает меня в этом мире. Леви устало сползает по стене на пол, почти обречённо смотря в потолок. Он не знает ни одной молитвы, но молится так, как никогда в жизни. — Мистер Аккерман? Мария Аккерман — ваша жена? — голос врача раздаётся так неожиданно, что Леви непроизвольно дёргается, даже не заметив его появления. — Д-да… Да, — он подрывается с места, несколько раз проводя ладонями по лицу, чтобы хоть как-то прийти в чувство. — Как она? Врач устало вздыхает, снимая очки, и смотрит на Леви уже более тёплым, человеческим взглядом. — Мистер Аккерман, как вы знаете, три дня назад ваша жена поступила к нам с тяжёлым огнестрельным ранением в живот и огромной потерей крови. Операция была сложной, мы зашили повреждения и остановили внутреннее кровотечение. Пуля, к счастью, не задела внутренних органов, мы ее извлекли. Из-за шока и чтобы дать организму восстановиться, мы держали её все это время в искусственной коме. Леви застывает, боясь сделать даже вдох. Он тяжело сглатывает, ожидая дальнейшего вердикта. Отец к этому времени уже подорвавшись, оказывается рядом с ними. — И что… что сейчас? — хрипит он, — Что с моей дочерью? — Буквально минуту назад приборы зафиксировали, что показатели пришли в норму. Она очнулась, мистер Аккерман, вышла из комы. Сейчас её отключают от аппарата искусственного дыхания, она способна дышать сама. Отец громко выдыхает, улыбаясь сквозь слезы и хватаясь за сердце. Леви порывается что-то сказать, но врач жестом просит его дослушать. — Но это ещё не всё. При осмотре мы выяснили, что ваша супруга беременна. Срок совсем маленький, недель 6-7. Из-за ранения и потери крови был огромный риск потерять ребёнка. Но утреннее УЗИ показало, что угрозы выкидыша нет, и мы отчётливо слышим сердцебиение. Учитывая всё, через что она прошла, — это настоящее чудо. Ваш ребёнок жив, с ним всё в порядке. — Беременна? — тихо переспрашивает Леви, пытаясь осознать смысл сказанного врачом. И теперь картинка действительно складывается… Повышенное либидо в последнее время, внезапное отвращение к сигаретам, просьба — всё бросить и переехать в безопасное место… Он должен был понять, заметить, но для мужчины такие детали часто остаются незамеченными. А для женщины они меняют всё. Отец же молча переводит взгляд на Леви, понимая, что сейчас точно не время для распрей. — Я могу её увидеть? Прямо сейчас? — голос мужа всё ещё слаб, он почти надломлен от эмоций и шквала новостей, но Леви из последних сил держится, стараясь оставаться собранным. — Вообще-то не положено. — Прошу вас. Леви Аккерман уже и не помнит, когда в последний раз вообще просил о чём-то и кого-то. Он не привык к таким словам. Но сейчас ему абсолютно плевать на то, что было раньше. Самое важное — то, что происходит прямо сейчас. — Пожалуйста… — просит он ещё раз. Он трёт переносицу, отвлекается, занимает чем-то руки — делает всё, лишь бы не расплакаться вновь. — Пять минут, — констатирует врач. — А после мы проведём необходимые анализы и переведём вашу супругу в палату интенсивной терапии. Там видеться вы сможете чаще. Леви облегчённо выдыхает и тут же срывается с места, на ходу накидывая медицинский халат — быстро, небрежно. Мой взгляд падает на мужа, выглядывающего из-за двери. Кажется, он даже дышать боится в мою сторону. — Привет, мистер Аккерман, — слабо, почти хрипло, но с лёгкой улыбкой шепчу я. — Ты пришёл. — Я и не уходил, малыш. Клянусь, я был здесь всё это время. Ты… я… — Леви заходит в палату, прикрывая за собой дверь. Он подходит ближе и буквально падает на колени передо мной, крепко сжимая мою руку. — Я не уберёг… не смог, блять… Только теперь, когда он так близко, я могу разглядеть его красные от пролитых слёз и недосыпа глаза. — Тише… не надо. Всё позади. Леви аккуратно кладёт руку мне на живот, едва касаясь. — Врач сказал, что ты… носишь моего ребёнка. Ты знала? — Знала. — Почему не сказала? Я тяжело вздыхаю, подбирая слова. Сейчас каждое из них даётся мне с огромным трудом. — Ты бы с ума сошёл от беспокойства за меня. Запер бы меня где-нибудь. Или вообще отправил бы куда подальше. — И поэтому ты решила рисковать не только собой, но ещё и им? Я ведь… чуть не сдох, Мэри… прямо за этой дверью. Просидел трое суток, молился, надеялся, клялся, что если ты умрёшь, я отправлюсь за тобой. Боже... Леви целует мою руку и прижимает её к своему лбу — горячему, мокрому от волнения. — Что у тебя с лицом? — хмурюсь я. — Сначала мне показалось, что это последствия нападения, но теперь я вижу, что нет. — Твой отец напомнил своему зятю, что он ублюдок, потому что не защитил единственную его драгоценность. И я, в общем-то, с ним согласен, — хмыкает Леви, поднимая на меня взгляд. — Это вполне заслуженно. — Понятно. В его стиле, — улыбаюсь я. — Кстати о нападении… Кто была та женщина? Я впервые видела её. — Катерина — сестра Исаака. Честно сказать, я никак не ожидал, что мы встретимся. В последний раз я слышал о ней пару лет назад… Видимо, смерть брата ударила по ней сильнее, чем можно себе представить. Впрочем, плевать… уже на всё плевать, главное, что ты жива. И… ребёнок тоже. Чёрт, детка, — Леви усмехается, хотя в его глазах до сих пор стоит чувство вины, смешанное с облегчением. — Ты, блять, стрелок каких поискать. Я обязан тебе жизнью. И буду расплачиваться перед тобой до конца своих дней. В палату заглядывает врач, деликатно напоминая о времени. Муж кратко кивает в ответ, но снова поворачивается ко мне. — Поправляйся. Прошу. Это единственная просьба. Всё остальное у нас будет, клянусь. Я вырву нашей семье свободу зубами и обеспечу нам троим будущее, свободное от насилия и крови. Я не Аккерман, если не исполню это обещание. В ином случае я просто не достоин находиться рядом с такой женщиной, как ты, Мэри. Он целует меня в губы — осторожно, почти благоговейно, словно я самое хрупкое, что есть у него в этом мире. — И… — он бросает взгляд на мой живот, — Малой — самый настоящий Аккерман, если выжил после всего этого дерьма. А ты — единственная достойная женщина, способная его выносить. Он медленно поднимается, поправляя халат, и наконец улыбается — искренне, почти без тени боли. — С чего ты взял, что это мальчик? — уголки моих губ чуть заметно ползут вверх. — Знаю, и всё. С этими словами Леви осторожно, почти бесшумно покидает палату. И я чувствую, как его сердце наконец-то начинает биться так, чтобы он мог жить, а не просто существовать.