Глава 17. Эпилог

Великобритания, Лондон. Кладбище Вест-Норвуд. Настоящее время. Прохладный осенний ветер заворожённо танцует с яркими листьями, опавшими с деревьев за последние пару месяцев. Острые силуэты готической архитектуры и абсолютная, непоколебимая тишина, нарушаемая лишь этим тихим шелестом, заставляют меня задуматься о том, насколько важно порой помнить не только тех, кто рядом сейчас, но и тех, кого мы потеряли. Я стою у могилы уже минут десять и смотрю на имя, высеченное на каменном надгробии, пока внутри глухо отзывается боль утраты, погребённая временем. — Привет, мам. Я здесь, как и обещала. Извини, что долго не приходила. Мне казалось, что если не навещать тебя, то будет не так больно. Что смирение с твоей смертью наступит гораздо быстрее, но я ошибалась. Мой голос тих, спокоен и даже, кажется, умиротворён для дочери, лишившейся родного человека. Слёзы по матери давно высохли, но я позволяю одной скупой капле скатиться по щеке, ощущая прохладу ветра, когда она срывается с лица. Я ставлю десять белых роз, связанных чёрной атласной ленточкой, прямо в каменную вазу у плиты. — Не красные. Я помню, — улыбаюсь я сквозь горечь утраты, вспоминая наш последний разговор в больнице. Я чуть ёжусь от утренней прохлады, пряча руки в карманы шерстяного пальто. Сзади раздаётся лёгкий шорох — под чужими шагами хрустят сухие опавшие листья. — Ты как? — раздаётся самый родной голос за спиной. Леви кладёт ладонь мне на плечо, слегка сжимая его в знак поддержки. Я быстро смахиваю след от слезы и, повернувшись к мужу, утыкаюсь лицом в его грудь. Он тут же заключает меня в тёплые, крепкие объятия. — Можем идти. Я сделала всё, что хотела. Леви кивает, нежно целуя меня в макушку, но спустя несколько секунд неожиданно произносит: — Дойдём до того холма? Хочу навестить кое-кого. Я удивлённо поднимаю на него глаза. — Навестить? Здесь похоронен кто-то из твоих? Он отвечает не сразу. Лишь берёт меня за руку, согревая своими пальцами, и, поправив мой воротник, направляется в сторону западного сектора кладбища, увлекая за собой. — Можно и так сказать. Давно здесь не был. С самого дня похорон. Мы блуждаем по узким дорожкам между старинных часовен и готических скульптур, пока Леви пытается вспомнить дорогу. Вскоре мы выходим к заброшенной, забытой Богом могиле, на которой нет ни опознавательных знаков, ни гравировки с именем. Леви останавливается. — Привет, Кеннет, — усмехнувшись, небрежно бросает он. — Давно не виделись. — Это твой отец? — спрашиваю я осторожно, ведь за все годы я не слышала от мужа ни слова о его семье. — В каком-то смысле. Наверное, я могу считать его отцом. В его глухом голосе я отчётливо улавливаю горечь, но не совсем понимаю, откуда она берётся. Это была не скорбь, а нечто другое. Обида, намертво переплетённая с глухой привязанностью. — Как давно он умер? — интересуюсь я. — Почти пятнадцать лет назад. — Как и моя мать… — удивлённо шепчу я, поражаясь этому совпадению. — Но почему ты пришёл только сейчас? — Сам не знаю. Хочу, наверное, попрощаться перед тем, как мы свалим отсюда к чёртовой матери. Этот человек сделал из меня того, кем ты меня всегда знала, — не отрывая взгляда от старой плиты, тихо говорит Леви. — Он выбивал из меня всё человеческое на протяжении многих лет. Я ненавидел его, считал ублюдком с комплексом Бога и мечтал отомстить, когда вырасту. Но когда этот час действительно пришёл, всё, что я смог — это просто смотреть, как он умирает, и покорно принять власть, которую он добровольно отдал мне в руки. — Тогда почему ты считаешь его отцом? — тихо спрашиваю я. — Потому что у меня никого не было, кроме него. Мать умерла, когда я был совсем ребёнком, а отца я никогда не знал. Кеннет нашёл меня, вырастил, дал крышу над головой и работу. Научил правилам нашего мира. Пусть и своими, жестокими методами. Я молчу, крепче сжимая его ладонь, и даю Леви возможность самому вскрыть эту старую, незажившую рану, чтобы наконец выпустить из неё весь накопленный яд и позволить ей навсегда затянуться. — Ладно… К чему теперь эти разглагольствования? Он дал мне возможность выжить, а ты наполнила эту жизнь смыслом. И я благодарен вам обоим. Он нежно прижал меня к себе за плечо. — Пошли уже, на улице прохладно, а мне нужно беречь тебя, пока Аккерман-младший обживается внутри.

***

Нидерланды, Влиссинген. Спустя две недели. Наконец вся бумажная волокита по продаже фамильного особняка, принадлежавшего некогда Кеннету, осталась позади. Продать этот дом для Леви означало буквально поставить жирную точку в криминальном мире, окончательно освободив свой трон. Как мы и предполагали, после нашего внезапного отъезда весь криминальный Лондон поднялся на уши, осознав, что вакантное место снова пустует. Тот факт, что Леви не оставил после себя преемника, только усилил эту грызню, но нам уже было абсолютно плевать. Впервые в жизни мой Аккерман полностью скинул с себя этот неподъёмный груз ответственности, позволяя судьбе самой решать, кто займёт его место. А мы в это время рванули в Европу, переворачивая самую тяжелую страницу нашей жизни. Мой отец, естественно, всё ещё держал на Леви глухую обиду, но в итоге просто смирился. Он прекрасно понимал, что упрямство ничего не изменит. Знал бы он тогда, шестнадцать лет назад, что, впуская этого человека в круг близких, он добровольно подписывает контракт на то, что его единственная дочь однажды свяжет с ним судьбу...

***

Атмосфера Влиссингена идеально отображала наше желание скрыться ото всех. Здесь, на самом краю побережья, пахло солью, мокрым песком и оглушительной, звенящей свободой. Бескрайнее Северное море шумело где-то внизу, разбивая тяжелые волны о каменные пирсы, а крики чаек пронзительно разрезали утренний туман. Самой потрясающей нашей покупкой оказалась новенькая яхта, на которой мы полюбили выходить в открытое море. Леви на удивление быстро освоил управление, ловко маневрируя между волнами. Мы частенько выбирались на ней вдвоем, стоило только выдаться свободному времени и хорошей погоде. Немного поразмыслив, мы решили купить дом у самого берега. Все-таки воспоминания о шотландских скалах и суровом побережье засели глубоко во мне, а Леви не противился — наоборот, был готов исполнить любой мой каприз, чем даже иногда раздражал. Гормоны — дело такое. Что касается бизнеса — здесь ему пришлось попотеть, чтобы отыскать легальный доход. Но он дал мне твердое слово, что с криминалом покончено. Чтобы не подвергать нас с ребенком опасности, Леви решил закрепиться на местном рынке и найти себя в чем-то совершенно новом. В остальном, вот так, понемногу, мы пытались построить заново, кирпичик за кирпичиком, нашу жизнь, которая чуть не рассыпалась в прах. Спустя месяц Я закутываюсь в теплую куртку и осторожно поднимаюсь по узкому деревянному трапу из каюты, стараясь держаться за поручни изо всех сил. Нас ощутимо покачивает на волнах — море сегодня решило показать характер, и яхту то и дело кренит набок. Одной рукой я машинально придерживаю уже округлившийся живот, прислушиваясь к внутренним ощущениям, а второй цепляюсь за влажные перекладины. Стоит моей голове показаться над палубой, как я на секунду замираю, любуясь открывшимся видом. Леви стоит на корме, в кокпите, широко расставив ноги для устойчивости. Морской ветер треплет его волосы и бросает в лицо мелкие соленые брызги, но он, кажется, этого даже не замечает. Он полностью сосредоточен на парусах. Муж с силой тянет снасть на себя, регулируя угол огромного белого паруса, который громко хлопает на ветру и натягивается, ловя воздушный поток. Леви закрепляет конец веревки в зажиме уверенным, отточенным движением, проверяя натяжение, и только после этого оборачивается на звук моих шагов. В этой куртке и простой льняной рубашке он выглядит еще более привлекательным. В его взгляде, еще секунду назад ледяном и собранном — настоящем взгляде человека, который привык контролировать абсолютно всё, — тут же вспыхивает мягкая, теплая улыбка, предназначенная только для меня. — Куда ты поднялась в такую качку? — негромко, но отчетливо из-за шума волн спрашивает он, сразу же делая шаг в мою сторону, чтобы подстраховать. — Иди сюда. — Мне стало скучно, решила тебя проведать. — Скучно ей стало… — Он притягивает меня к себе, хватает лежащий рядом плед и заботливо укутывает в него, следом загребая в свои объятия. — Как там Аккерман-младший? Не сильно докучает? — Сегодня на удивление спокойный. Ему явно нравится выходить с нами в море, — я откидываю голову назад, на плечо Леви, тепло улыбаясь. — Весь в мать. Тебя отсюда тоже не вытащить, — фыркает он, но без злобы. — Точно хорошо себя чувствуешь? Не мутит от качки? — Нет, — успокаиваю я его. — Но сегодня прохладно. Проводим закат и можем возвращаться. — Как пожелает моя миссис Аккерман, — Леви целует меня в висок, прижимая к себе сильнее, не давая даже на секунду засомневаться, что я — самая большая драгоценность в его жизни. Мы вместе наблюдаем за тем, как солнце лениво прячется за морским горизонтом, окрашивая мир в золото и багрянец. И в золотых искрах на воде я вижу наше будущее — чистое, спокойное и полностью принадлежащее только нам.