Глава 28: Отвар

      Тишина спящей деревни обрушилась на них почти оглушающе. После безумной гонки по склону Спящего Вулкана, оглушительного грохота прорвавшейся плотины и первобытного ужаса, царившего у чёрного озера, этот долгожданный покой казался пугающе нереальным. Лишь редкий хриплый лай цепных псов да сухой шелест ветра в зарослях бамбука нарушали ночную идиллию. До рассвета оставалось ещё несколько долгих часов, и небо висело над соломенными каябуки тяжёлым, бархатно-тёмным куполом. Путники вернулись в поселение и остановились в просторном доме, который любезно, пусть и с нескрываемым трепетом, предложил местный староста. Триш замерла посреди комнаты, с откровенной брезгливостью оглядывая своё безнадёжно испорченное, густо покрытое грязью, пеплом и запёкшейся кровью шёлковое кимоно. Её ледяное спокойствие дало заметную трещину, уступив место холодной, расчётливой ярости истинной змеи.       — Я не собираюсь сидеть здесь и покорно ждать, пока взойдёт солнце, — резко произнесла Триш, раздражённо откидывая со лба слипшуюся светлую прядь. Вертикальные зрачки женщины хищно сузились. — Тот старый монах в храме на холме… я пойду к нему.       — Триш, остынь, — устало выдохнул Данте, бережно опуская Мэри на мягкие, пахнущие сухой травой татами. — Мы все чертовски вымотались. Дед никуда не денется из своего святилища.       — Я пойду к нему прямо сейчас, — ледяным тоном отрезала хэби, полностью игнорируя слова человека. Она обернулась к Вергилию, который молча стоял у входа, придерживая края разорванной льняной рубахи. — Приведите себя в порядок.       Не дожидаясь возражений, Триш круто развернулась и, бесшумно раздвинув сёдзи, растворилась в густой ночной темноте, словно мстительный призрак. Британский мечник лишь обречённо покачал головой. Мужчина коротко кивнул младшему брату и, махнув рукой всё ещё мелко дрожащей однохвостой Роксане, мягко увёл её в соседнюю комнату. В свете тусклой масляной лампы рубиновые глаза лисицы всё ещё отражали пережитый у озера кошмар. В главной комнате остались только Данте и Мэри.       Охотник с глухим стуком сбросил тяжёлую перевязь с двуручным мечом на пол, с наслаждением разминая широкие, затёкшие плечи. Затем чужестранец подошёл к традиционному открытому ирори, подкинул несколько сухих поленьев и умело раздул тлеющие угли. Тёплый, мягкий золотистый свет залил помещение, выхватывая из полумрака бледное лицо Мэри. Девушка сидела на полу, прислонившись спиной к гладкой деревянной опоре, и, плотно сжав губы, неотрывно смотрела на свою левую ногу. Лодыжка распухла до пугающих размеров, а нежная кожа налилась угрожающим свинцово-багровым цветом. Британец принёс небольшой деревянный таз с прохладной водой, чистую хлопковую ткань из своих скудных походных запасов и опустился на колени перед волчицей.       — Ну что, принцесса, — произнёс Данте с лёгкой, фирменной усмешкой, привычным движением закатывая рукава сухого синего косодэ. — Давай посмотрим, что там у тебя стряслось. Как говорят у нас на родине: до свадьбы заживёт, а если нет — всегда можно приделать отличную деревянную ногу. Будешь местной грозой восточных морей.       Мэри выразительно закатила гетерохромные глаза, хотя во взгляде разных по цвету радужек не было настоящей злости. Услышать эту речь после всего этого потустороннего безумия оказалось на удивление приятно и успокаивающе.       — Обойдусь без твоих пиратских фантазий, — буркнула оками, болезненно морщась, когда мужчина осторожно, но очень уверенно ощупал повреждённую ногу. Его пальцы оказались неожиданно тёплыми и пугающе аккуратными. — Осторожнее! Это не кусок бамбука, знаешь ли.       — Знаю, бамбук обычно не обещает откусить мне ухо, — парировал Данте, даже не поднимая глаз. Он смочил ткань в тазу и начал предельно мягко стирать въевшуюся грязь вокруг сустава, чтобы лучше видеть масштаб проблемы. — Классический вывих. Сустав вышел из сумки. Тебе чертовски повезло, пушистая, что кость цела, иначе пришлось бы нести тебя на руках до самого Киото. Хотя… признаюсь, я бы не отказался. Ты на удивление лёгкая. Чем вы вообще тут питаетесь в своих лесах? Утренней росой и лунным светом?       Волчица фыркнула, защитным жестом сложив руки на груди. Пушистые ушки на макушке недовольно дёрнулись, а бледные щёки слегка порозовели — то ли от жара разгорающегося очага, то ли от прямолинейного, обезоруживающего флирта человека.       — Мы питаемся самовлюблёнными мечниками, которые задают слишком много вопросов, — язвительно отрезала оками. — Так ты собираешься просто нежно гладить мою ногу до самого утра, или всё-таки вправишь её?       Охотник поднял взгляд своих пронзительных голубых глаз. В пляшущем золотистом свете огня его мужественный профиль казался высеченным из цельного куска светлого мрамора. Данте хитро, по-мальчишески улыбнулся, откладывая в сторону влажную ткань.       — Какая нетерпеливая. Знаешь, обычно девушки сами падают к моим ногам, а не наоборот, — игриво протянул он, плавно перемещая большие ладони: одну крепко положил на миниатюрную пятку Мэри, другую — на голень. Хватка мгновенно стала жёсткой, надёжно фиксируя конечность. — Но лично для тебя я сделаю маленькое исключение. Только учти: сейчас будет очень больно.       — Я дух, Данте, — Мэри гордо вздёрнула острый подбородок, её волчьи уши вновь самоуверенно встали торчком. — Я могу выдержать абсолютно любую…       — Слушай, а что это за жуткая история с речным быко-пауком? — внезапно перебил её британец, сделав максимально заинтересованное лицо. — Пьяный рыбак в трактире клялся, что уси-они плюётся кислотным ядом. Вы с такими тварями часто сталкиваетесь в своих…       Отвратительный влажный хруст.       Человек дёрнул ногу на себя и чуть в сторону с такой молниеносной скоростью, что Мэри даже не успела подумать. Резкая, ослепительная вспышка концентрированной боли прострелила от лодыжки до самого бедра. Волчица издала сдавленный, жалобный писк, инстинктивно подавшись вперёд. Правая рука девушки взметнулась, и она со всей дури, совершенно не задумываясь, ударила спасителя сжатым кулаком в плечо.       — Ай! — Данте картинно поморщился, театрально потирая ушибленное место. — Эй, за что?! Я же практически святой герой, я тебя спас!       — За то, что заболтал меня, невыносимый идиот! — прошипела Мэри, прерывисто и тяжело дыша. На длинных тёмных ресницах выступили крупные слёзы, но острая боль уже начала стремительно утихать, послушно сменяясь тупым, пульсирующим теплом. Сустав идеально встал на место. Она обессиленно откинулась на спину, прикрыв глаза. Грудь часто и неровно вздымалась.       — Старый, но безотказный трюк, — хмыкнул охотник, невероятно довольный собой. Он взял из поясной сумки чистый льняной бинт и принялся туго, виток за витком, перебинтовывать изящную лодыжку, грамотно фиксируя сустав. — Если раненый совершенно не ждёт подвоха, он не напрягает мышцы. Вправлять в разы легче. А вообще, удар у тебя что надо, бьёшь как заправский кузнец. Будешь плохо себя вести — запишу тебя на кулачные бои в портовом квартале. Озолотимся.       Мэри открыла глаза и внимательно посмотрела на склонённую светлую макушку. Вспышка злости окончательно испарилась без следа. Волчица видела, с какой поразительной тщательностью британец бинтует её ногу, как бережно поддерживает пятку, стараясь не причинять ни малейшей лишней боли. В этом высоком, внешне грубоватом человеке с огромным мечом, постоянно отпускающем дурацкие шутки, скрывалась неожиданная, искренняя забота, к которой полукровка совершенно не привыкла.       — Спасибо, — тихо, уже без всякой привычной колкости произнесла Мэри.       Данте завязал аккуратный, плотный узел и поднял взгляд. Дерзкая улыбка на губах мужчины стала чуть мягче, вдруг потеряв свою обычную саркастичную остроту. Охотник задержал широкую ладонь на её икре на пару секунд дольше необходимого.       — Обращайся, волчонок, — тепло подмигнул девушке, медленно и грациозно поднимаясь на ноги. — Но в следующий раз очень постарайся не падать с высоких обрывов. Твои красивые ноги слишком хороши, чтобы портить их нелепой хромотой. А теперь отдыхай и грейся.       Британец развернулся и неспешным, расслабленным шагом направился к выходу из комнаты, тихо насвистывая какой-то легкомысленный западный мотив. Мэри долго проводила его задумчивым взглядом. Она потянула на себя лежащий рядом толстый стёганый футон и уютно укрыла озябшие ноги. На губах, несмотря на дикую физическую усталость и пережитый у чёрного озера кошмар, играла лёгкая, неуловимая улыбка. Эта безумная ночь всё-таки преподнесла ей несколько совершенно удивительных открытий.

***

      За тонкими сёдзи царила глубокая, умиротворяющая тишина, лишь изредка нарушаемая тихим потрескиванием углей в очаге соседней комнаты, где приглушённо переговаривались Данте и Мэри. Но для Роксаны этот покой казался оглушительным. Девушка сидела на полу в небольшой, отведённой ей комнатке, переодетая в простую, сухую юкату из мягкого хлопка. Волосы полукровки, ещё недавно спутанные и мокрые, были аккуратно расчёсаны, а пушистый лисий хвост, наконец-то согревшись, перестал нервно подрагивать. Физически она находилась в абсолютной безопасности. Но на душе лежал тяжёлый, ледяной камень вины. Каждый раз, прикрывая веки, кицунэ видела не подступающую чёрную воду, а суровое, сосредоточенное лицо Вергилия. Лицо человека, который без колебаний шагнул в её личный кошмар ради спасения, и в благодарность получил безжалостный удар когтями. Она отчётливо помнила влажный треск разрываемой ткани и вид яркой крови на бледной коже. Мечник мог бросить обезумевшего ёкая там. Мог ответить жёстким ударом на выпад, защищая собственную жизнь. Но британец лишь крепко держал её, пока пелена безумия не отступила.       Роксана глубоко вздохнула, прогоняя подступающие слёзы, и решительно поднялась. Прятаться от собственных ошибок было не в её правилах. На небольшом деревянном подносе лисица собрала всё необходимое: чистую воду в фарфоровой пиале, пучок сухих целебных трав, источающих терпкий, успокаивающий аромат, несколько полос вываренного льняного полотна и маленькую глиняную баночку с густой мазью. Девушка неслышно подошла к соседней комнате и замерла у раздвижной двери. Сердце испуганно билось о рёбра. Роксана робко, самыми кончиками пальцев, коснулась деревянной рамы и отодвинула створку. Британец сидел на татами, освещённый мягким, тёплым светом одинокого масляного светильника. Синее косодэ было небрежно накинуто на широкие плечи. Мужчина не спал. Глаза, обычно холодные и пронзительные, сейчас казались безмерно уставшими, но спокойными. Услышав едва уловимый шорох, человек медленно повернул голову.       — Я… не помешаю? — голос Роксаны прозвучал едва громче шелеста бамбуковых листьев на ветру. Она до побеления костяшек вцепилась в края подноса, виновато опустив рубиновые глаза. — Твоя грудь… Я должна это обработать.       Полукровка внутренне сжалась, готовясь к закономерному отказу. Ожидая, что чужестранец велит ей уйти, что его раны — не её забота, или что он больше не подпустит к себе дикого зверя, не умеющего контролировать инстинкты. Но вместо ожидаемой резкости повисла долгая, спокойная пауза. К огромному, искреннему удивлению Роксаны, Вергилий не произнёс ни единого слова упрёка. На лице не дрогнул ни один мускул, выражающий раздражение. Британец лишь коротко, утвердительно кивнул.       — Заходи, — голос мечника прозвучал глубоко, ровно и неожиданно мягко.       Кицунэ сглотнула подступивший к горлу ком и, бесшумно ступая в хлопковых таби, скользнула в комнату. Она опустилась на колени рядом с мужчиной, поставив поднос на пол. Тонкие пальцы предательски дрожали от волнения. Вергилий, всё так же храня молчание, стянул с плеч испорченное синее косодэ, а затем и разорванную нижнюю рубаху, откладывая их в сторону. Роксана замерла, дыхание на мгновение сбилось. При тусклом свете лампы торс воина выглядел так, словно был высечен из светлого камня, но этот камень был густо испещрён историей суровой жизни. Глубокие, давно побелевшие шрамы пересекали рёбра и плечи — страшные следы западных войн, безжалостных дуэлей и выживания в мире, где люди каждый день убивали друг друга за горсть медных монет. Но ярче всего на бледной коже выделялись три свежие, красные полосы, прочерченные прямо над сердцем. Её чудовищная работа.       Вергилий внимательно, почти не моргая, наблюдал за девушкой. Проницательный взгляд скользил по опущенным хрупким плечам, по робко поджатому рыжему хвосту и дрожащим рукам. Британец видел перед собой не смертоносного монстра, а сломленную, до смерти напуганную душу. Он думал о том, насколько беззащитной лисица казалась сейчас, и как сильно этот разительный контраст расходился с той слепой яростью, что бушевала у озера. Мечник позволил ей приблизиться и обработать царапины не потому, что нуждался в помощи — раны были пустяковыми, — а потому, что прекрасно понимал: это нужно ей самой. Ей необходимо было хоть как-то искупить вину, чтобы перестать ненавидеть себя.       — Прости меня, — шёпотом произнесла девушка, пушистые ушки горестно прижались к макушке. Она смочила кусок чистой ткани в воде и робко, почти невесомо коснулась широкой груди, аккуратно смывая запёкшуюся кровь. — Я не хотела… Я просто…       — Я знаю, — спокойно прервал извинения Вергилий. Человек даже не вздрогнул, когда прохладная влага коснулась кожи. Он сидел идеально ровно, позволив девичьим рукам делать свою работу. — Инстинкты не спрашивают разрешения. Тебе незачем извиняться.       Это ровное, лишённое осуждения спокойствие подействовало лучше любого снадобья. Тремор в пальцах кицунэ постепенно унялся. Роксана сосредоточилась на задаче: тщательно, с профессиональной мягкостью лекаря очистила порезы, затем нанесла на них ровный слой густой, пахнущей мятой и хвоей мази. Закончив с грудью, рубиновые глаза опустились ниже. Ткань на правом бедре мечника опасно потемнела от обильно проступившей крови: последствия долгого бега по лесу и купания в ледяном озере давали о себе знать. Девушка потянулась было к ране, намереваясь разрезать грязную повязку ножом, но тут же натолкнулась на преграду. Вергилий мягко, однако абсолютно непреклонно перехватил тонкое запястье своей большой ладонью.       — С этим я справлюсь сам, — ровно произнёс британец, плавно отводя её руку в сторону. В тоне зазвучала та самая привычная, непроницаемая граница, которую он возводил между собой и остальным миром. — Достаточно.       Роксана хотела было возразить, видя нездоровый багровый оттенок воспалённой кожи сквозь прореху, но, натолкнувшись на его спокойный, закрытый взгляд, покорно отступила. Упрямство этого человека порой поражало воображение: ему должно было быть невыносимо больно даже просто ходить, не говоря уже о том, чтобы нести её на руках, но он ни единым вздохом не выдал своей слабости. Она сложила испачканные бинты на поднос, когда Вергилий неожиданно нарушил воцарившуюся тишину.       — Откуда в тебе этот страх, Роксана? — вопрос прозвучал не как грубый допрос, а как искренняя, тихая попытка понять. Глаза внимательно изучали девичье лицо. — Кто-то пытался утопить тебя?       Руки полукровки замерли над фарфоровой пиалой. Прошлое, которое она так тщательно прятала за весёлой улыбкой и звонким смехом, сейчас, в полумраке этой тёплой комнаты, отчаянно просилось наружу. И впервые в жизни девушке захотелось им поделиться. Она медленно села на пятки, сложив руки на коленях. Пушистый хвост печально обвил ноги.       — Мне было пять лет, — начала лисица, голос предательски дрожал, но с каждым словом обретал уверенность. — Моя мать умерла при родах. Отец привёл в дом другую женщину. Её звали Алисса. Высокая, красивая, со светлыми волосами. Когда отец уезжал по делам, она оставалась со мной. Я искренне любила её. Мне казалось, что эта женщина сможет заменить мне маму.       Британец слушал, не перебивая и не отводя взгляда. В светлых радужках мирно отражалось пламя светильника.       — В тот день мы сидели на берегу широкой западной реки, — Роксана прикрыла веки, и на длинных ресницах блеснули непрошеные слёзы. — Она расчёсывала мне волосы. И именно тогда… моя природа ёкая, которая крепко спала до этого времени, внезапно проснулась. Из волос показались звериные уши, а платье с треском порвалось от появившегося хвоста. Я была всего лишь ребёнком. Я до смерти испугалась и обернулась к ней за защитой. — Девушка судорожно, со всхлипом втянула воздух. — Но она не стала меня защищать. С отвращением назвала меня чудовищем. Выродком. В её глазах плескался такой дикий, первобытный страх перед тем, чего она не могла понять… Алисса грубо схватила меня, стащила в холодную воду и начала топить. Я помню этот обжигающий холод. Помню, как захлёбывалась, как река разрывала лёгкие. Я пыталась вырваться, в панике оцарапала её руки, но взрослая женщина была намного сильнее. Если бы не отец, который чудом вернулся раньше времени и услышал отчаянный плеск… я бы навсегда осталась на илистом дне.       По бледной щеке кицунэ скатилась одинокая слеза, оставляя влажную, блестящую дорожку.       — После этого случая отец спешно собрал вещи. Он увёз меня сюда, в Японию. На далёкую родину моей покойной матери. Думал, что среди древних духов и оживших легенд мне будет лучше. Что здесь я перестану быть изгоем. Но этот липкий страх… он никуда не делся. Каждый раз, когда я вижу тёмную воду, я физически чувствую её жестокие, холодные руки на своей шее.       Девушка замолчала, низко опустив голову. В комнате повисла тяжёлая, пропитанная застарелой печалью тишина. Роксана с замиранием сердца ждала ответа. Ждала снисходительной, унизительной жалости или неловкого, скомканого сочувствия. Но Вергилий не стал бросаться дешёвыми, пустыми словами утешения. Воин слишком хорошо, на собственном горьком опыте знал, что такое предательство близких и ледяная жестокость этого мира. Он прекрасно понимал, что слова бессильны перед старыми, глубокими шрамами. Англичанин медленно поднял руку. Лисица едва заметно вздрогнула, когда его прохладные, шершавые от оружейных мозолей пальцы предельно бережно коснулись её щеки, аккуратно стирая блестящую слезу. Прикосновение грубого мечника оказалось невероятно тёплым и надёжным.       — Люди часто ненавидят и пытаются уничтожить то, чего не способны понять, — голос мужчины звучал бархатно, окутывая полукровку, словно невидимый защитный кокон. — Твоя мачеха была просто слабой и невежественной. А ты — выжила. И это единственное, что имеет реальное значение, Роксана.       Британец убрал руку с девичьего лица.       — Тебе больше не нужно бояться, — Вергилий посмотрел прямо в рубиновые глаза, и в голубом, стальном взгляде не осталось ни единой капли льда.       — Ещё раз… прости меня за то, что натворила на озере, — всхлипнув, прошептала она; губы тронула слабая, но абсолютно искренняя улыбка.       — Забудь об этом, — человек позволил себе лёгкую, почти невидимую тень улыбки в ответ. — Твоя мазь действительно творит чудеса.       Роксана благодарно кивнула, поспешно вытирая влажные щёки свободным рукавом юкаты. В этой маленькой, скромной комнате, освещённой лишь тусклым жёлтым светом, среди резких запахов целебных трав и чистых бинтов, между суровым британским мечником и маленькой, израненной прошлым лисицей протянулась прочная, незримая нить. Нить настоящего доверия, которая на деле оказалась куда сильнее любого въевшегося страха и гораздо крепче закалённой стали.

***

      Триш остановилась у подножия замшелых каменных ступеней, не смея пересечь невидимую границу, очерченную массивными деревянными тории. Священная земля старого синтоистского храма, раскинувшегося на вершине холма, отторгала саму её демоническую сущность, отзываясь в теле лёгким, предупреждающим покалыванием. Оттуда, из полумрака главного зала, вниз по склону плыл густой, обволакивающий аромат сандаловых благовоний и едкий, горький запах кипящих кореньев. После сырой, промозглой лесной чащи и ледяного дыхания чёрного озера эти запахи казались почти удушливыми, но парадоксальным образом дарили странное чувство безопасности. Хэби грациозно опустилась на влажную от росы траву у самого края ритуальной зоны. В змеиных глазах отражался тусклый свет храмовых фонарей. Вся холодная ярость, гнавшая её вверх по склону, сейчас трансформировалась в тяжёлое, мрачное ожидание.       Старый каннуси не задавал лишних вопросов, когда почувствовал присутствие сильного ёкая у своих врат посреди ночи. Его лицо, испещрённое тысячей глубоких морщин, напоминало высушенное на солнце яблоко. Накинув поверх одежд простое белое дзёэ, старец вынес из святилища небольшую переносную жаровню и чугунный котелок. Он расположился на краю энгавы — открытой деревянной галереи, оказавшись достаточно близко для разговора, но оставив между собой и ночной гостьей безопасную полосу освящённой земли. Триш не сводила немигающего взгляда с того, как монах медленно, ритмично крошит сухие травы в закипающую воду, помешивая варево деревянной ложкой. Тишину нарушало лишь тихое бульканье да треск смолистых поленьев.       — Как это вообще возможно? — голос змеи, обычно надменный и звонкий, сейчас звучал глухо, прорезая ночную тишину, словно острый клинок. — Оками… Праотец Стаи. Как можно оживить того, чьё время давно истекло? Как можно заразить саму смерть?       Священник замер. Деревянная ложка остановилась, зависнув над котелком.       — Поразительно, — каннуси издал тихий, дребезжащий смешок, похожий на шелест сухой бамбуковой листвы. — Слышать подобные вопросы от столь древней и мудрой хэби… Неужели века, проведённые среди людей и ёкаев, заставили тебя забыть истинную природу вещей?       Триш опасно сузила глаза; тонкие пальцы сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но женщина промолчала, ожидая ответа.       — Возродить ушедшего за Грань нельзя, — мягко, но непреклонно продолжил старец, вновь принимаясь помешивать отвар. Густой пар поднимался к крыше, сплетаясь в причудливые бледные узоры. — Смерть — это абсолют. Черта, из-за которой нет обратной дороги. То, что вы встретили, не было живым лесным богом. Это лишь пустая оболочка, до краёв наполненная кэгарэ. — Он зачерпнул немного мутной жидкости, принюхался и удовлетворённо кивнул собственным мыслям. — Можно поднять старые кости. Можно облепить их чужим, гниющим мясом и заставить двигаться с помощью тёмной ворожбы онмёдо, — голос жреца стал тише, наполнившись искренней печалью. — Но в этом нет ни искры подлинной жизни, ни былого величия Праотца. Подобное творится не ради великой цели, а ради извращённой забавы тех, кто забыл о почтении к предкам. Жуткая марионетка, дёргающаяся на нитях чужой злобы.       Ёкай брезгливо поморщилась. Змея опустила тяжёлый взгляд на свои ладони, испачканные землёй и кровью.       — А чужаки? — внезапно спросила она, резко сменив тему. Тон стал жёстче, требовательнее. — Те двое людей с Запада. Я знаю о древнем пророчестве, старик. Знаю, что им суждено было прийти. Но что в них такого необычного? Они — просто смертные. У них нет ни клыков, ни магии. Они истекают кровью, чувствуют боль и совершенно не понимают законов этого мира. Почему именно они?       Священник снял котелок с углей и поставил на толстую деревянную подставку. Взяв небольшую глиняную флягу, он аккуратно перелил в неё горячий, пахнущий хвоей и терпким корнем отвар.       — Ответ прост и сложен одновременно, мудрая змея, — старик не поднял глаз, полностью сосредоточившись на своей задаче. — Всё дело в их крови.       Триш непонимающе нахмурилась:       — Обычная человеческая кровь. Красная и горячая. Я видела её в избытке.       — Не всё является тем, чем кажется на первый взгляд, — каннуси плотно заткнул флягу пробкой и, кряхтя, поднялся на ноги. Он подошёл к самому краю энгавы и поставил дымящийся сосуд на каменную ступень — ровно на границу, где заканчивалась священная земля. — Огни, что горят в душах этих чужестранцев, сплетены из той же материи, что и ваши судьбы. Их нити намертво связаны с вашими, хотите вы того или нет. В этих двоих сокрыта невероятная, поистине нечеловеческая воля. Они — катализатор. Вы можете либо погубить друг друга в этом путешествии, сгорев дотла в огне собственных страхов… либо спасти. Третьего пути боги не предусмотрели.       Триш молча протянула руку и забрала флягу со ступени. Горячая глина приятно обожгла озябшие пальцы.       — Твои загадки утомляют, старик, — холодно бросила хэби, поднимаясь с травы. Она величественно, насколько позволяло изодранное платье, развернулась спиной к храму. — Но за отвар — благодарю.       Не прощаясь, Триш шагнула в ночную мглу. Её силуэт быстро растворился среди густых теней бамбуковой рощи, ведущей вниз, к спящей деревне. Священник остался стоять на краю галереи. Прохладный предрассветный ветер шевелил полы его белого одеяния. Старец долго смотрел вслед ушедшей гостье, слушая, как постепенно затихают её лёгкие шаги. Убедившись, что ёкай ушла достаточно далеко, каннуси тяжело вздохнул и вернулся вглубь святилища. Он подошёл к деревянному алтарю, на котором в полумраке тускло мерцало священное бронзовое зеркало — символ великой богини Аматэрасу.       — Хотел бы я рассказать вам больше, — тихо, с глубокой, щемящей тоской произнёс монах, обращаясь то ли к божеству, то ли к самому себе. — Хотел бы предупредить о том, какие страшные испытания ждут вас впереди, и какую непомерную цену придётся заплатить за эту связь… — Старик опустился на колени перед алтарём, покорно склонив седую голову. — Но если я сделаю это, то нарушу порядок вещей, установленный тобой, Великая Мать. Полотно судьбы слишком хрупко. Они должны оступиться сами. Должны совершить ошибку, пройти сквозь тьму и взаимное непонимание… чтобы потом найти в себе силы эту ошибку исправить. Иначе их огни погаснут, так и не разгоревшись в полную силу.       Священник закрыл глаза, погружаясь в глубокую утреннюю молитву, пока за окнами старого храма медленно, но неумолимо занимался бледный, холодный рассвет нового дня.