Пролог

      Гермиону до одури утомила её собственная жизнь — скучная, предсказуемая, совершенно не соответствующая той, о которой она мечтала когда-то.       С детства она была уверена, что станет такой же успешной, как родители: построит блестящую карьеру, вырастет в уверенную, самодостаточную, счастливую женщину, окружённую любовью.       Она ведь даже знала, кем хочет быть — врачом-стоматологом. Гордость семьи Грейнджер, будущий доктор Грейнджер-младшая.       Но одно письмо в тонком конверте с сургучной печатью закопало эту мечту поглубже, открыв дорогу совсем другой.       И с появлением магии в её жизни мечты о простой маггловской профессии казались смешными.       Годы в Хогвартсе лишь укрепляли её стремления: она видела себя в Министерстве магии. Не просто чиновницей. О нет. Она мечтала о многом, слишком многом…       Иногда ей казалось, что она буквально зациклена на идее однажды стать министром.       Подростковые амбиции — вещь забавная.       Гермиона всерьёз верила, что станет самым молодым министром в истории и к тому же маглорождённой ведьмой. Но война пришла внезапно и похоронила эти мечты так же надёжно, как когда-то было похоронено её желание лечить кариес и ставить пломбы.       Что же до отношений… тут всё оказалось не лучше.       Сначала она была уверена, что её лучший друг, Рональд Уизли, — идеал мужчины. И даже ворчливые восклицания отца ничуть не охладили её чувств к этому доброму, но временами до невозможности неуклюжему парню.       — Рыжих нам в роду только не хватало! — фыркал мистер Грейнджер каждый раз, когда его дочь мечтательно рассказывала о парне. — У нас же все семейные фото в тёплых тонах будут, будто мы под фильтром ходим!       Но всё изменилось в корне на четвёртом курсе.       Рон умудрился обидеть её так, как мало кто мог. Его язвительные замечания о её паре с Виктором Крамом до сих пор отзывались болезненно. А Лаванда, вечно крутившаяся рядом с ним, словно фиалковый ком излишнего энтузиазма, окончательно раздавила остатки её хрупких девичьих надежд потоком воды (не в прямом смысле, конечно, но по ощущениям примерно так).       Кстати, о Викторе.       После того самого Зимнего бала… а точнее, после торжественного и немного грустного отъезда дурмстрангцев, жизнь Гермионы на какое-то время заполнилась письмами.       Она и сама не ожидала, что Крам окажется настолько навязчивым собеседником.       Он даже несколько раз приглашал её провести с ним каникулы то в Болгарии, то на каком-то спортивном сборе, о котором он писал слишком воодушевлённо, чтобы она могла воспринять это как что-то романтичное.       Но, как и многое в её жизни, эта история рухнула быстрее, чем успела превратиться во что-то значимое.       Во-первых, начались ужасы, связанные с возвращением Волан-де-Морта и его последователей.       Мир становился мрачнее, опаснее, и думать о каникулах, даже о волшебных, казалось нелепым.       Во-вторых… Виктор, при всей своей грубоватой доброте, явно потерял к ней интерес. Она была подростком, пусть и чересчур умным, а он — восходящая звезда мирового квиддича. Для него спорт всегда оставался на первом месте.       Да и письма он стал писать всё реже, всё короче, а потом и вовсе перестал.       Честно говоря, Гермиона не слишком-то и горевала.       Да, ей льстило внимание чемпиона, и да, ей нравилось чувствовать себя замеченной, но всё равно она понимала, что они были из разных миров, с разными целями, ожиданиями и темпами жизни.       И если что-то и болело, то лишь маленькая девичья гордость, а не сердце.       А позже… позже всё было известно каждому, кто пережил те годы.       Война. Безжалостная, тёмная, давящая на грудь так, что и дышать порой становилось невозможно.       Долгие месяцы скитаний по лесам в поисках крестражей.       Холод, вечное чувство опасности, нехватка сна — и всё это въелось в память, будто грязь под ногти.       Егеря.       Пытки Беллатрисы… даже мысль об этом отзывалась ноющей болью где-то глубоко внутри, где Гермиона давно уже не пыталась копаться.       Смерти.       Слишком многие ушли. И Добби — тот, кто не должен был умирать, кто заслуживал свободы и тёплой кухни, а не холодной пляжной гальки.       Стирание памяти своим родителям — шаг, который она совершила, дрожащими пальцами отрезав себя от собственной семьи, лишь чтобы спасти их. К счастью, позже всё удалось вернуть на место, но след от той боли остался.       В общем… одна нескончаемая тьма и боль. И даже победа не принесла облегчения.       Да, тьма отступила, да, некоторые вовремя перешли на правильную сторону, как, например, Драко, бросивший палочку Гарри в тот критический момент, но никто уже не был прежним.       Гермиона тем более.       Сверху же на неё ещё и повесили клеймо, иначе она это назвать не могла: «золотая девочка», «героиня войны», едва ли не символ правильности и надежды.       Её хвалили, благодарили, на неё смотрели снизу вверх, а она от этого только сильнее выгорала.       Всё, чего Гермиона хотела после всех этих ужасов, — это закончить Хогвартс (и она это сделала, пусть и почти на автопилоте) и затем жить тихой, спокойной, предсказуемой жизнью.       Её амбиции испарились, растворились, будто их смыло волной, а на их место пришла… работа. Обычная, скучная, необходимая работа.       Она стала по сути клерком в Отделе магического правопорядка. Должность, о которой юная Гермиона Грейнджер даже не то что не мечтала, она бы в неё и не поверила.       Но взрослой Гермионе после войны казалось, что именно такая предсказуемость ей и нужна.       Совсем скоро она поняла — предсказуемость тоже может душить.       К двадцати четырём годам Гермиона вдруг осознала, что её жизнь стала таким же серым коридором, по которому она изо дня в день ходит на работу в Министерство, а вечером возвращается в старый родительский дом, где всё было уже не так прекрасно, как в её детстве.       Ей всё осточертело.       Она устала жить от зарплаты до зарплаты.       Гермиона Грейнджер, человек, который когда-то рассчитывал, что к этому возрасту будет как минимум руководить отделом или менять магическую политику страны, а не подсчитывать, хватит ли денег на нормальный хлеб или придётся снова купить тот, который состоит из настолько неорганических продуктов, что мог стоять в холодильнике и не портиться месяцами.       Она никогда бы не подумала, что в двадцать четыре будет так загибаться: уставать до головной боли, пить дешёвый кофе, чтобы не заснуть над отчётами, и чувствовать себя невидимкой.       Тут может возникнуть логичный вопрос: почему бы не попросить финансовой помощи у родителей?       Ответ прост и банален: она уже взрослая, и сидеть на их шее последнее, чего ей хотелось.       Первый год работы она ещё радовалась размеренности и бумажной волоките. Тогда казалось: да, это именно то, чего ей нужно после войны. Спокойствие. Ровность. Отсутствие опасности.       Но на второй год… она оправилась. Или ей так показалось.       И решила идти наверх.       Гермиона начала брать сверхурочные добровольно, как идиотка. Записывалась на стажировки, техникумы, программы профессионального роста, лекции, курсы — всё, что Министерство предлагало.       Она тянула, рвалась, старалась. Думала, что усилия говорят сами за себя, но за эти годы она не то что не продвинулась, её будто пригвоздили на месте.       А её начальник, старый маразматик Скриппворт, делал всё, чтобы этот гвоздь забить поглубже.       Он смотрел на неё как на раздражающую помеху: слишком умную, слишком активную и слишком молодую для его неторопливого, нафталинового отдельчика.       Малейшую инициативу он душил ещё в зародыше, а на просьбы о повышении смотрел так, будто она предложила ему съесть собственный парик.       Она пыталась перевестись в другие отделы, на другие направления, куда угодно, где мозги ценят, но и тут Гермиона столкнулась с ещё одной правдой: мир очень быстро забыл, как восхвалял её. Как обещал «любые двери», «любую карьеру», «бесконечные перспективы».       Теперь ответы звучали одинаково:       — К сожалению, мисс Грейнджер, все отделы переполнены. Вы понимаете… сложное время… у нас нет вакансий…       И каждый раз она выходила из кабинета, чувствуя, что та дверь, которую когда-то обещали открыть перед ней, давно заржавела и наглухо заклинила.       А сама Гермиона всё больше ощущала себя лишним, ненужным, забытым винтиком в огромной, равнодушной машине.       Вечером, вернувшись домой после очередного серого рабочего дня, Гермиона чувствовала себя так, будто её весь день били подушками, набитыми кирпичами.       Она едва дотащилась до спальни, бросила на стул сумку и машинально подошла к зеркалу.       Обычно она старалась не задерживаться перед ним.       Сегодня — задержалась.       Она встала прямо напротив своего отражения, будто впервые видела себя.       Молодой, красивой, жизнерадостной девушки с горящими глазами… не было.       Её место заняла какая-то другая женщина.       Уставшая.       Потрёпанная жизнью.       С лицом, заплывшим от отёков то ли из-за бессонных ночей, то ли из-за постоянного напряжения.       Круги под глазами такие тёмные, будто она всю жизнь провела в подземельях слизерина, хотя девчонки со змеиного факультета всегда выглядели как модели с обложек Ведьмополитена.       Волосы чуть жирные у корней (что совершенно невозможно при наличии кудрей), потерявшие привычную упругость.       Щёки впали, но при этом живот стал заметнее, сидячая работа и хаотичное питание сделали своё дело.       Мерзость.       Слово само всплыло в голове: ядовитое, липкое.       Как она вообще могла мечтать об отношениях? Ха. Ей бы хоть кошка на улице из жалости дала себя погладить.       Она смотрела на себя и думала: если мне самой на себя смотреть противно… то что говорить о других?       И вот в этот момент что-то внутри неё тихо, но очень больно щёлкнуло.       Будто все накопленные годами разочарования, нелепые надежды, отказы, бессилие, стресс, чувство собственной бесполезности — всё поднялось со дна и одним махом накрыло её.       Воспоминания всплыли сами: война, крики, страх, огонь, разрушенные дома… люди, которых не вернуть.       Письма с отказами.       Холодные взгляды начальства.       Собственная усталость, которую она годами пыталась не замечать.       И всё слепилось в один ком, который давил так сильно, что стало трудно дышать.       Гермиона зажмурилась, и слёзы просто хлынули сами.       Не аккуратные, не красивые, а злые, тяжёлые, горячие.       Она рыдала молча, но так яростно, плача за все те моменты, когда запрещала себе слабость.       А потом выдохнула. Дрожащий, рваный выдох, от которого аж кольнуло в груди.       — Хочу нажраться, — прошептала она вслух, ставя точку.       Стерев слёзы ладонями, она решительно пошла на кухню. Открыла шкафчик над раковиной — пусто. Второй — пустее. Холодильник — только вода, масло и банка огурцов, купленных по скидке.       Алкоголя — ни капли.       Она устало выпрямилась и неожиданно для самой себя рассмеялась.       — Да ну и хрен с ним…       Если его нет дома, значит, она пойдёт и купит. Потратит деньги, да. Которых и так немного.       Но сегодня… сегодня всё пошло к чертям.       Сегодня она имела право на плохие решения.       А вот завтра… завтра уже можно будет думать, что делать дальше и как выбираться из всего этого болота.       Но сегодня она собиралась нажраться.