Глава 3

Петунье Дурсль было тридцать девять лет, когда ее муж покинул дом, в котором они прожили всю их совместную жизнь, навсегда. Такой видный мужчина в самом расцвете сил, как Вернон Дурсль, мог построить новую семью с достойной женщиной — именно так он и сказал, когда она, вернувшись домой из супермаркета, обнаружила его собирающим чемоданы. Вернон великодушно оставил Петунье дом, «несмотря на ее сомнительную порядочность», и заявил, что пришлет бумаги для развода через адвоката. Дадли гулял с друзьями, когда отец уехал, и Петунья была этому рада. Она не стала сообщать сыну, надеясь, что Вернон успокоится и вернется — для него отец отбыл в командировку. Петунья иногда радовалась тому, что ее мальчик не очень сообразителен, ведь из дома исчезли все вещи Вернона, вплоть до тонометра и флажка футбольного клуба «Шеффилд». Зато племянник смотрел в оба, и тут же спросил у тётки, что происходит, на что Петунья приказала Гарри молчать, иначе она посадит его под домашний арест не до конца лета, а до конца его дней. Он был, очевидно, достаточно умен, чтобы не заводить разговоров о Происшествии и Визитах Странных Людей, и Петунья где-то в глубине души даже испытывала облегчение по этому поводу, ведь изобретать новые санкции для непослушного племянника у нее не было ни сил, ни желания. Это была просто случайность. Тот полицейский бездарь просто навыдумывал себе что-то, и поднял переполох, а у нее вся жизнь летела в тартарары! Даже вопрос со школой для Дадли теперь повис в воздухе — Вернон заявил, что забирает документы из «Граннингс», и где теперь будет учиться «этот» — не его забота. Петунья всё чаще ощущала это странное, давно забытое желание — плакать. Долгие годы у нее всё было хорошо — у них всё было хорошо, семья Дурсль приспособилась даже к возмутительному факту того, что в их доме поселился Ненормальный. Но теперь их фундамент дал трещину, и стремительно разрушался, а она смотрела на это и не понимала, как ей себя вести, застыла над пропастью и просто ждала. Но время шло, а Вернон не возвращался. Адвокат приезжал дважды — Петунья смотрела в глазок и не открывала дверь, и он стал слать письма. Она перестала проверять почтовый ящик. Петунья Дурсль старалась жить как обычно. По утрам она жарила яичницу, делала какао для Дадли и заваривала чай — большой чайник, как всегда; днем ходила по магазинам, впрочем, все чаще выбирая более дальние, чтобы не встретить соседок; ровно в 6 вечера садилась смотреть телевизор; запекала на ужин целую курицу, резала в большую миску картофельный салат. Из Министерства Ненормальности больше никто не приходил, и у нее появилась надежда, что про них забыли. Вернон не звонил, и она не звонила — да она и не знала, куда, но верила, что однажды он все же появится на пороге. Пусть с недовольным лицом и зло пыхтя в усы, но он сразу сменит гнев на милость, стоит ему увидеть, что здесь всё как раньше, ничего не изменилось — с Дадли все хорошо, она сама выглядит, говорит и улыбается как прежде, и в доме не передвинута ни одна ваза с тех пор, как он ушел. Петунья каждый день ждала Вернона, хоть и не думала об этом явно. Конечно, в глубине ее души таилась обида на ужасающе грубые слова, что он наговорил про них с сыном, но всё это дело семейное — он получит от неё позже всё, что заслужил за свою грубость! Но сперва он должен вернуться, чтобы ей было на кого ворчать, «забывать» положить вилку в ланч-бокс, и с видом чопорным и высокомерным выдавать второе одеяло. А пока нетронутый картофельный салат в конце дня целиком отправлялся в мусорный бак. Благо, у нее было слишком много дел, чтобы долго думать о том, что ее расстраивало, а отдушиной она всегда считала уход за собой. Петунья подумывала заказать мастеру новую секцию гардероба — скоро выходила коллекция Эллы Макмиллан, и она уже присмотрела там себе несколько новых платьев — разумеется, в цветок, гусиную лапку и горошек. Петунья обожала горошек, по версии журнала «Уютный пригород» это был самый элегантный принт на все случаи жизни. Также она присмотрела чудесные сумочки и туфли в цвет сезона — спело-розовый. Куда-то это всё нужно будет складывать. Рутинные процедуры красоты также занимали немало времени и внимания — Петунье требовалось на маникюр и педикюр, к парикмахерше, к ресничному мастеру и косметологу. Да и дома работы над внешностью было невпроворот — макияж, завивка и укладка, последовательное нанесение кремов и лосьонов, скрабы, пилинги, гимнастика и фитнес, подбор нарядов и парфюма. Петунья любила быть ухоженной, по ее мнению, это было обязанностью каждой уважающей себя леди — выглядеть, как благоухающий цветок. Кстати, про сад она тоже не забывала — Гарри научился неплохо подстригать розы, но не идеально, и поэтому Петунья бралась за ножницы сама, к тому же скоро нужно было высаживать фиалки. Всё закончилось, когда она в четверг днем вернулась из парикмахерской. Петунья всегда тщательно следила за волосами, и уже много лет по четкому расписанию каждые две недели ходила подкрашивать корни. Почтальон встретил её на пороге, и некуда было деваться, пришлось взять бумаги, что он принес, и подписать бланк: письмо было заказным. И Петунья выбросила бы его в корзину, едва войдя в дом, если бы ей в глаза не попался штамп — ярко-синий прямоугольник, маркирующий постановление суда. Дрожащими пальцами она вскрыла конверт, как только почтовая машина отъехала от их калитки. Это было уведомление о разводе. Миссис Петунья Дурсль перестала существовать 10го июля 1994 года.

***

— Мам! А где какао? — Попей чаю, Дадли. — Но я не хочу чай! — Тогда «Несквик» — в шкафу над сахарницей. Дадли захлопал ресницами, провожая выходящую из кухни мать растерянным взглядом. Минуту он смотрел на шкаф, а потом подошел и распахнул дверцу. Какао там не стояло. Только какие-то банки. — Маааам! Зов остался без ответа. Дадли насупился, шаря обиженным взглядом по кухне. Мать скверно обращалась с ним уже вторую неделю, и он всё терпел, даже полотенце без клубничного кондиционера, но лишить его утреннего какао?! Это уже ни в какие рамки не лезло! Ехидно улыбаясь, в кухню ввалился его кузен. — Что, Биг Ди, хочешь какао? — Естественно! Приготовь-ка мне его, живо! Гарри усмехнулся, открывая холодильник. — Ты же теперь волшебник, Дадли. Просто наколдуй его. — Не произноси это слово, папа запрещает произносить в доме это слово! И второе тоже! Кузен глянул на него как-то странно, и покачал головой, а потом загрузил кусочки хлеба в тостер и принялся нарезать ветчину. Дадли посмотрел на него исподлобья. В животе заурчало: завтрак мама тоже забыла накрыть. — Я хочу с сыром, добавь сыр! Гарри удивленно приподнял бровь. — Кто тебе сказал, что я поделюсь? Дадли надулся, как жаба, чувствуя зарождающуюся в глубине души ярость. Он и так был недоволен матерью, а теперь еще и этот гаденыш его дразнит! — Маааааам! Со второго этажа не донеслось ни звука. Гарри изобразил на лице притворную жалость и разложил на тосты ветчину, накрывая их сверху вторыми половинками. Запах жареного хлеба смешался с ароматом подкопченой свинины, и приятно щекотал ноздри. Дадли, нимало не сомневаясь, просто протянул руку к тарелке, но Гарри быстро убрал ее. — Просто сделай их сам. У тебя же есть руки. — он взял с тарелки, которую теперь держал на весу, один тост, и откусил его. Дадли почувствовал приливающий к щекам жар, который всегда сопровождал его, когда он был зол. — У меня есть руки, Поттер, и сейчас я ими надаю тебе таких тумаков, если не сделаешь мне завтрак! — Не догонишь. — фыркнул Гарри, отходя к двери. — Под тобой лестница провалится. Дадли понял, что, возможно, тот и прав, ведь с бегом у него стало тяжеловато в последнее время — где-то в прошлом августе он не смог догнать мороженщика. В тот день еще, кажется, сломались весы, и мать так и не купила новые. Поэтому, как бы досадно не было это осознавать, у Поттера было преимущество. — Ну что тебе, сложно? — он жалобно сдвинул брови. — Просто четыре двойных тоста с ветчиной и сыром, я хотя бы перекушу немного! И какао. Гарри издал смешок. Бочком подойдя к шкафу, он открыл его, достал желтую пластиковую банку с надписью «Несквик», и поставил ее на стол. — Добавь отсюда две ложки в горячее молоко, и будет тебе какао. Дадли оглянулся по сторонам. — А где горячее молоко? — Возьми в холодильнике и нагрей! — пропел Поттер на манер ведущего из детской передачи для самых маленьких, а потом так аппетитно куснул хлеб, что у Дадли снова заурчало в животе. — Как? — у него кончалось терпение. — Господи, Дадли, ты же с голоду помрешь посреди кухни, набитой едой. — А ты помрешь от того, что я тебе щас двину! Дадли угрожающе замахнулся в сторону кузена. Гарри развернулся и рванул из кухни, унося с собой запах жареного хлебушка и последние надежды Дадли на завтрак. Вот говнюк очкастый! Дадли так грохнул кулаком по столу, что желтая банка аж подпрыгнула на нем. Нахмурившись, он глянул на нее так, будто она была символом всех его проблем. Дадли захотелось разнести ее на кусочки, и только он замахнулся ещё раз, как… Банка лопнула сама. Дадли отшатнулся, заставив ножки стула жалобно скрипнуть по полу под его массой — сладко пахнущий коричневый порошок окатил его с ног до головы и рассыпался по всей кухне. Кролик Несквик весело смотрел на Дадли с одного из многочисленных кусочков, на которые разорвалась емкость. Дадли понял, что на какао сегодня можно не рассчитывать.