Глава 2

Вернон Дурсль обожал орать, но делал это плохо. Он не обладал мощным басом, или пронзительным фальцетом, что идеально подошли бы для этой цели, к тому же, будучи мужчиной внушительных размеров, Вернон имел проблемы с давлением. Поэтому, когда к нему в дом заявилась делегация из Министерства, прости Господи, Магии, он покрылся красными пятнами и потом, шипел, хрипел, давал петуха и брызгал слюной, но никого не пугал. Тем не менее, вежливые работники Министерства не позволяли себе вольностей в чужом доме, и Вернон прекрасно об этом знал — визит был уже третьим. Он просто демонстрировал свои любительские навыки художественного гавканья, совершенно не опасаясь, что оперуполномоченные двинутся дальше дивана в гостиной. Дадли и Петунья слушали концерт со второго этажа. Дадли уже даже не жался испуганно к матери — знал, что никто не поднимется наверх. — Милый, хочешь печенья?        — Не хочу. — Может быть, молока? — Да нет, ма! Петунья обеспокоенно посмотрела на сына. Дадли вел себя все более пугающе — мало говорил, подолгу сидел один в своей комнате, закрываясь там на щеколду, и самое главное — все чаще отказывался от угощений. Всё эта зараза виновата! Петунья была железно уверена, что в деле замешан ее племянник, просто не могла это доказать. Больше в ее доме не было источников никакой мерзости — даже вещи покойной сестры, что оставались в родительском доме, она вывезла на склад, и не появлялась там ни разу, просто исправно оплачивала счет. То, что произошло с ними, было чудовищной ошибкой, но эти люди не хотели ничего понимать, и упорно обивали их порог, утверждая, что Дадли — о, боже! Нет, даже в мыслях она не могла произнести это слово. Они уверяли, что он был таким же ненормальным, как Лили. Но Петунья знала, что это ложь: сестра была ненормальной сразу, почти с рождения, это было видно. Дадлик же был хорошим, правильным ребенком, самым лучшим! Всегда. — Мам. — Что, дорогой? Все-таки хочешь печенья? Или подожди, нехорошие люди уйдут и мамочка испечет тебе шоколадный торт! — Не хочу. — Дадли нахмурился. — Я думал. — О! — Я думал… А вдруг я правда, ну… такой, как Гарри? — Что ты такое говоришь, мой пирожок! Дадли взглянул на мать. Они сидели в его комнате, потому что она была к лестнице ближе всех — слышимость была лучше. Несмотря на жару, окна были наглухо закрыты: Вернон больше не разрешал открывать их, вдруг что-то произойдет, и соседи услышат? — Нет, я думал… А может быть, это не очень плохо? Ну, уметь делать всякие штуки. Просто никому не рассказывать. Петунья поджала губы. Она помнила, как ее сестра «делала всякие штуки». Слишком хорошо. До сих пор. — Милый, в этом нет ничего хорошего! Разве ты не видел ведьм в кино? Они творят ужасные вещи, носят в карманах жабью икру, варят кишки в котлах и проклинают людей. — Но ведь… Гарри не делает это. Он просто немного странный. — Он не делает, потому что мы ему не разрешаем. В своей ужасной школе они творят вещи и похуже! Во взгляде Дадли вдруг появилось любопытство. — А какая она, эта школа? Ну, то есть, может быть… — Дадли набрал в грудь воздуха — я бы мог посмотреть? — О, боже, Дадли! Никогда и ни за что мы с папой не отправим тебя в это скверное место! Петунья коснулась плеча сына, будто он нуждался в успокоении. Тот заметно погрустнел. — А разве это не круто — уметь проклясть врагов? — в его глазах появился огонек восторга. Петунья открыла рот, чтобы ответить, но тут по лестнице загрохотали шаги: Вернон поднимался наверх. Он не зашел в комнату сына: дверь в их спальню хлопнула, и воцарилась тишина. Петунья повернулась к Дадли. — Мы потом поговорим, хорошо? Дадли кивнул.

***

Дверь в спальню она приоткрыла осторожно. Вернон шарил в мини-баре, громко пыхтя — то ли от злости, то ли подъем на второй этаж все ещё давал о себе знать. Петунья натянула на лицо улыбку, подходя к мужу. — Ты прогнал их, дорогой? Вернон лишь злобно зыркнул на жену, и ничего не ответил, яростно откручивая крышку бутылки с коньяком. Петунья нахмурилась. — Может быть, не стоит? У тебя и так поднялось давление, это… — Я сам знаю что мне делать, не указывай мне, женщина! «Женщина» вздрогнула, чуть отклоняясь назад. Истеричные интонации мужа были ей давно знакомы, но подобное обращение она слышала от него впервые.        — Вернон… — Сколько еще это будет продолжаться?! — он с грохотом поставил на тумбочку стакан, наполняя его до половины. — В прошлый раз Минни Данвей смотрела во все глаза, когда толпа этого сброда вновь ломилась в наши двери, думаешь, она не разнесла это по всем гостиным в тот же вечер? Уверен, сегодня вся улица прильнула к окнам, когда эти… эти… — Успокойся, они просто посудачат и перестанут, а эти… люди скоро поймут, что бесполезно к нам ходить, и перестанут! Она попыталась убрать бутылку обратно в бар, но муж отодвинул ее от тумбочки. Довольно грубо. — Никто не перестанет о нас судачить, если ты будешь визжать как резаная, Петунья! Вернон долго ругался после первого визита того полицейского, из ненормальных, и в следующие разы строго наказывал помалкивать, и даже не спускаться вниз. Петунья понимала гнев мужа — соседи потом несколько дней косились на них. Но ведь больше она так не делала! И случай был совершенно исключительным. Она отошла и принялась складывать полотенца, что принесла утром из прачечной. Наверное, ей следует сменить тему. — Ох, хорошо, что Дадли больше не боится этих… посетителей, в первый визит бедный малыш не спал всю ночь. — она бросила на кровать большое персиковое полотенце, чтобы муж взял его в душ перед сном. — Ты бы зашел к нему. Вернон сделал пару глотков и покосился на нее, вытирая усы. — Раз не боится, то и нечего ходить. Петунья застыла с открытым ртом. — Что ты такое говоришь, Вернон? Дадли хотел бы… Муж развернулся к ней неожиданно резко, и перебил: — Мальчишка уже вырос, Петунья! Ты хочешь чтоб я с ним нянчился? Это ты научила его распускать нюни! Я до сих пор не отошел от позора — нормальный мужчина, настоящий Дурсль никогда не станет заниматься подобным! В нашей семье у всех замечательные параметры, и мы в них абсолютно уверены! Петунья отвернулась к шкафу. Как можно быть таким строгим к мальчику! Он же подросток. Совершенно нормально, что его волнуют подобные вещи. Она обернулась и бросила осуждающий взгляд на Вернона, который уже наливал вторую порцию коньяка. И вообще, может быть, и зря некоторые совершенно не переживают по поводу собственных… параметров! — От тебя не убудет, Вернон, наш сын переживает стресс. — МОЙ сын переживать не должен! Переживают неженки! — он опрокинул стакан, а потом подошел ближе к жене, внезапно тыча в нее пальцем. — Это все твоя поганая кровь, Петунья! Дает о себе знать. Петунья встрепенулась и с негодованием уставилась на мужа. — Что это ты имеешь в виду, Вернон?! — Ты прекрасно знаешь, что. — процедил он сквозь зубы. — Род, который производит такую гниль, как твоя сестрица и ее паршивый сынок, едва ли может привнести в детей что-то хорошее! Кончено, Петунья недолюбливала Лили, мягко говоря, но ее все же покоробили эти слова. К тому же, она сама принадлежала к роду Эванс, не так ли? Она поджала губы, окидывая мужа строгим взглядом. — Ты уже пьян! Закрой, пожалуйста, бутылку! Вернон злобно прищурился. — Хватит мной командовать в моей собственной спальне! — он так широко открыл рот, выкрикивая эти слова, что до Петуньи долетела его слюна. Она попятилась. — Что, правда глаза режет? Я взял тебя дефективную, и слова не сказал, и что теперь имею? — Вернон! — не выдержала Петунья. — Что, «Вернон!»? Закрыл на всё глаза, а теперь что? Петунья хватала ртом воздух, не в силах поверить в то, что он сказал подобное. Муж отвернулся и вновь направился к бару. — А может быть, он вообще не мой, а? — он подозрительно посмотрел на жену, резким жестом плеснув коньяк в склянку. — Может, и ты заглядывалась на всяких маргиналов?! — Ну, знаешь ли! — Петунья бросила полотенце на пол. — Такого я ещё не… — Ещё услышишь, дорогуша! — Вернон сделал глоток, и на усах у него остались капли. — Почти пятнадцать лет я заставлял себя думать, что твоя гадкая порода не повлияла на потомство, но Мардж права — если сука попалась с изъяном, то и щенки будут порченные! Петунья резко вздохнула. Почти вскрикнула. Прикрыла руками рот. Даже если бы он дал ей пощечину, это не было бы так… ошеломительно. Отвратительно. Больно. Она смотрела на мужа и ничего не могла выдавить из себя. Вернона же ее молчание, похоже, распаляло ещё больше. — Все время, что жил с тобой, я не знал куда девать глаза при встрече с соседями, потому что согласился пригреть на груди змееныша, выродка твоей сестрицы, а теперь ещё и этот! — П-почему ты называешь Дадли — «этот»? — произнесла Петунья слабым голосом, и почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Вернон, казалось, не обратил на ее слова ни малейшего внимания, и продолжал говорить, размахивая стаканом, капельки из которого летели на нежно-бирюзовое покрывало их кровати. — Я мечтал о достойном наследнике, чтобы ввести его в свой бизнес, гордиться им! Я устроил его в «Граннингс», думал, он будет поддерживать репутацию Дурслей в стенах этого заведения, а потом и в колледже, моем колледже! А теперь едва ли я знаю, можно его отправлять в школу, или нет. Там он опозорит меня, если опять что-то выкинет, и я уже не смогу быстро замести следы этого стыда! Петунья прикусила губу и судорожно втягивала носом воздух, чтобы сдержать слезы. — Вернон! Как ты можешь говорить… такое. Он ведь твой сын! Муж со звоном поставил бутылку обратно в бар, а стакан швырнул на тумбочку так небрежно, что тот не удержался на поверхности, и издал глухой стук, упав на толстый ковер. Он посмотрел на жену с нескрываемой ненавистью. — Я в этом сомневаюсь, Петунья! — прорычал Вернон почти что ей в лицо. А потом стремительно, насколько может двигаться тело такого размера, пошел к прочь из спальни. — Куда ты?! — Не жди меня. — Вернон!!! Внизу громко хлопнула входная дверь, а через пару минут раздался шум машины. Петунья бросилась к окну и застыла, глядя, как ее нетрезвый муж уезжает куда-то в ночь. Красные огоньки фар погасли в самом конце Тисовой улицы, и Петунья отпустила занавеску, шагая назад в комнату. Она аккуратно сложила персиковое полотенце в шкаф. Убрала брошенный стакан и вытерла тумбочку. Расстелила постель с новым сатиновым комплектом в крупных фиолетовых цветах — ее недавнее приобретение, на зависть Минни Данвей и Селии Беннингтон, из последней коллекции «Эмбер Флауэрс». Приняла душ и переоделась в ночную сорочку, белую, в элегантный горошек, с синим кружевом по окантовке. Тщательно накрутила бигуди на завтра, не пожалев укладочного средства, надела сетку и сверху платок, чтобы ни один волосок не выбился к утру. А потом легла, погасила ночник, и разрыдалась, чего не делала уже несколько лет.