Часть 1 Дневной свет

Если ты откроешь дверь кафе «Шарлотка» на Садовой улице около трёх часов дня, ты обязательно увидишь ЕЁ. Кафе «Шарлотка» прячется в старом купеческом доме с толстыми кирпичными стенами и высокими окнами в пол. Над входом — кованый козырёк с вензелями, а на двери висит табличка «Открыто», которую хозяйка, Инна Сергеевна, собственноручно переворачивает каждое утро уже пятнадцать лет. Внутри пахнет корицей, ванилью и свежесваренным кофе — запах настолько плотный и густой, что, кажется, его можно потрогать рукой. В зале всего восемь столиков. Два у окна — с видом на старую липу, которая растёт прямо у входа, и шесть вдоль стены, покрытой тёплой, песочного цвета штукатуркой. На стенах висят выцветшие афиши спектаклей двадцатилетней давности и фотографии счастливых людей, которые оставили здесь частичку себя. На подоконниках — горшки с геранью и фикусами, за которыми ухаживают сами посетители. Потому что в «Шарлотке» никто не бывает чужим. За стойкой — огромная кофемашина, блестящая, как космический корабль. Инна Сергеевна называет её «Берта» и разговаривает с ней по утрам. Рядом — стеклянная витрина с пирожными. «Шарлотка» здесь, конечно, есть — та самая, с яблоками, по рецепту бабушки Инны Сергеевны. Ещё эклеры, корзиночки с белковым кремом и тарталетки с ягодами. Всё своё, домашнее, не из комбината. В три часа дня здесь особенно людно. За столиком у окна сидит пожилая пара — они приходят сюда каждый день уже десять лет. Он заказывает чёрный кофе, она — капучино с корицей. Они редко разговаривают, но, когда она поправляет ему шарф, он смотрит на неё так, будто они всё ещё на первом свидании. За соседним столиком — девушка с ноутбуком. Пишет диплом, грызёт ручку и время от времени вздыхает так глубоко, что, кажется, сейчас завянет. Алиса уже трижды подливала ей бесплатный сироп в американо и один раз принесла маленькое пирожное «за компанию». — Вы меня балуете, — улыбается девушка. — Вы себя не балуете, — парирует Алиса. — Пишите давайте, скоро защита. У входа — компания студенток с огромными рюкзаками. Они заказывают самый дешёвый чай и делят одно пирожное на четверых, смеются так громко, что воробьи на липе за окном взлетают. Алиса делает им вид, что не замечает, и доливает в чайник кипяток без доплаты. В углу, в плетёном кресле, сидит старичок с газетой. Он приходит ровно к трём, заказывает стакан воды и может сидеть так до самого закрытия. Инна Сергеевна махнула рукой давно — он никому не мешает, а когда-то, говорят, был известным актёром. Теперь просто пьёт воду и читает новости, изредка поглядывая на афиши на стенах. Их знает всех. И все знают ЕЁ. Её зовут Алиса. Ей двадцать четыре года. У неё рыжие волосы — не крашеные, а настоящие, того самого оттенка, который бывает у осенних листьев после первого заморозка. Они вьются мелкими кудряшками, и как бы туго она ни стягивала их в хвост, несколько непослушных прядок всегда выбиваются и падают на лицо. Она то и дело сдувает их или поправляет рукой — жест, который стал таким родным для постоянных посетителей, что они уже сами иногда тянутся, чтобы убрать эту прядку с её лица. У Алисы круглое, почти кукольное лицо с россыпью веснушек на носу и щеках. Веснушки эти — не рыжие, а золотистые, будто кто-то рассыпал по её лицу солнечные блики и забыл стереть. Когда она краснеет — а краснеет она часто, стоит кому-то сделать комплимент, — веснушки становятся темнее, и кажется, что лицо светится изнутри. Когда она улыбается, на щеках появляются глубокие ямочки. Такие милые, что пожилые дамы, постоянные посетительницы, иногда не выдерживают и просят: — Алисочка, улыбнись ещё разок, на душе теплее становится. И Алиса улыбается. Потому что не улыбнуться в ответ на такую просьбу невозможно. Глаза у Алисы большие, зеленовато-карие, с длинными ресницами. В них всегда есть свет — даже в пасмурные дни, даже когда за окном льёт дождь и хочется зарыться в одеяло. Взгляд у неё лучистый и открытый. Когда она смотрит на тебя, кажется, что ты самый важный человек в этом кафе. Самый нужный. Самый любимый.