Непрошеный гость

Болота к востоку от Маркет-Чиппинга просыпались медленно и неохотно, словно старый пёс, который делает вид, что ещё спит, чтобы не вставать с тёплой лежанки. Утренний туман стелился над ржавой водой густыми, молочными клубами, цеплялся за коряги, обвивал редкие островки осоки, и даже птицы — обычно бойкие и голосистые на рассвете — сегодня молчали. А где-то в самой глубине, в сердце этих топей, начинался день ведьмы Морган. Она вышла из дома ровно в пять утра. Не потому что не могла спать, и не потому что её мучила бессонница, а по старой, въевшейся в кровь привычке, выработанной столетиями. Домик у неё был маленький, но крепкий и ладный: стены из потемневшего от времени дерева, покатая крыша, поросшая ровным слоем изумрудного мха, и резные ставни, которые каждое первое число марта красились сами собой в глубокий синий цвет. Никто никогда не видел этого процесса, но к утру первого дня весны они всегда сияли новой краской. Вокруг дома раскинулся сад — и это был не просто сад, а настоящее магическое хозяйство, предмет её гордости и главный смысл существования последние полвека. Грядки с лунным цветом росли строгими, выверенными рядами, подвязанные к белым колышкам, чтобы тянулись вверх, а не стелились по земле. Кусты кровохлёбки цвели ровно настолько, насколько было нужно для осенних сборов — ни цветком больше, ни цветком меньше, и Морган знала каждый из них в лицо, вернее, по оттенку лепестков. А в центре сада, на отдельном рукотворном холмике, который Морган подсыпала каждую весну, гордо возвышался Куст Старой Клюквы — тот самый, который она посадила собственными руками ещё в год своего изгнания, когда её только прибило к этим болотам, злую и растерянную. Люди из ближайших деревушек шептались, что клюква эта выросла на костях первых поселенцев, что утонули в трясине, и поэтому магия в ней была особенная, древняя, чуть ли не запретная. Морган эти слухи никогда не подтверждала, но и не опровергала. Пусть думают, что хотят. С клюквой спокойнее, когда её боятся. Она накинула на плечи старый плащ — тёплый, но местами прожжённый искрами от зелий и испачканный чем-то бурым — сунула ноги в резиновые сапоги, которые помнили ещё прошлого короля, и вышла на утренний обход. — Ну-с, красавицы, — проворчала она хрипловатым со сна голосом, присаживаясь на корточки перед изящной паутиной, искусно раскинутой между двумя стеблями полыни. — Делитесь. Паук, толстый, важный и ленивый, с бархатистым брюшком, недовольно выполз из своего укрытия в свёрнутом листе и пошевелил передней лапкой, словно приказывая: «Проходи, не задерживай». Морган терпеливо ждала. Она всегда разговаривала с теми, кто живёт в её саду — с пауками, с жуками-пожарниками, с навозниками, с важными шмелями, и даже с кротами, которые, несмотря на все её заклинания, периодически пытались подрыть корни валерианы. В конце концов, за пятьдесят лет они стали её единственными соседями, собеседниками и, как ни странно, друзьями. — Я понимаю, роса драгоценная, — продолжила она увещевать паука, аккуратно подставляя маленькую стеклянную баночку под серебристые нити. Капли скатывались по паутинкам и с тихим звоном падали на дно. — Но мне она нужна для настоя зоркости. А ты свою росу за день новую наткаешь, не жадничай. Договорились? Паук подумал, пошевелил брюхом и с чувством собственного достоинства уполз обратно в домик, даже не попрощавшись. Морган кивнула — у них была установлена эта безмолвная дипломатия. Она собрала ровно семнадцать тяжёлых, прозрачных капель, запечатала банку воском от свечи, которую всегда носила в кармане, и спрятала драгоценность в поясную сумку, туда же, где уже лежали корень мандрагоры и засохшая лапка жабы. Рассвет разгорался медленно, но верно. Солнце лениво золотило верхушки камышей, туман начал редеть, обнажая тёмную гладь воды. Где-то далеко, на противоположном краю болот, закричала цапля — резко, пронзительно, точно старая несмазанная телега. Морган сладко потянулась, разминая спину. Старость, даже магическая, давала о себе знать ноющей болью в суставах и лёгкой скованностью в коленях. Она повернулась к дому, прикидывая, что бы такого сообразить на завтрак — может, яичницу с тем жёстким хлебом, что остался с позапрошлой недели — как вдруг... Земля дрогнула. Сначала Морган подумала, что это землетрясение. В этих краях такое случалось, редко, но бывало, когда подземные великаны ворочались с боку на бок. Она инстинктивно схватилась за ближайший куст, чтобы удержать равновесие, и едва не вырвала его с корнем. Однако толчки не прекращались, не затихали, а наоборот, становились всё ритмичнее, тяжелее и ближе. Топ. Топ. Топ. Это были шаги. Огромные, тяжёлые, как у сказочного великана, только ритмичные. Железные. Морган выпрямилась, забыв про боль в спине, и впилась взглядом в восточную сторону болот, откуда доносился нарастающий грохот. Сердце её на миг пропустило удар. Из утреннего тумана, прямо над верхушками самых высоких камышей, вынырнуло нечто совершенно невозможное. Замок. Огромное, нелепое, громоздкое сооружение из почерневшего металла, дикого камня и гниловатого дерева. Он был собран как попало, словно нашпигованный сотней разных строений, но при этом каким-то чудом держался на четырёх тощих, покрытых перьями куриных ногах. Из кривых труб валил густой чёрный дым, огромные колёса поскрипывали и визжали на все лады, а на крохотном балкончике, прилепленном сбоку к главной башне, сушилось чьё-то бельё — пара мужских рубашек и что-то кружевное, явно женское. Замок шёл прямо на болота Морган. И шёл он не в обход, а напрямик. — Да вы издеваетесь, — выдохнула она, не веря своим глазам. Но замок и не думал останавливаться. Он перешагнул через канаву с илистой водой, подняв тучу брызг, наступил огромной лапой на заросли дикого хмеля, которым Морган лечила нервы (и плевать он хотел на хмель!), и направился прямиком к её огороженному частоколом саду. — Стоять! — закричала Морган не своим голосом, выбегая навстречу и отчаянно размахивая руками, точно пугало на ветру. — Стоять, кому говорят! Стоять! Здесь частная владения! Здесь тебе не проходной двор! Но разве железная махина слушает одиноких ведьм? Одна нога замка, покрытая чешуёй и грязью, опустилась прямо на грядку с приворотным зельем. Морган физически услышала, как жалобно хрустнули сочные стебли любистока, как лопнули корни, как пискнула и взбрыкнула земля под тяжестью металлической ступни. Вторая нога приземлилась следом, на кусты полыни — той самой, благородной серебристой полыни, с которой она только что собирала росу. Раздался треск, и от куста осталось мокрое место. — Моя полынь! — заорала Морган так, что цапли в камышах попадали с перепугу в воду, а вороны, дремавшие на сухом дереве, сорвались в небо чёрной тучей. Замок наконец остановился. Он замер, покачиваясь на своих нелепых ногах, и теперь стоял прямо посередине её сада, окружённый глубокими вмятинами и раздавленными, истекающими соком растениями. Одна железная лапа по колено увязла в корытце с водой, которую Морган три дня настаивала на лунном камне для омолаживающих ванн. Вторая нога подмяла под себя редчайший экземпляр синеглазки, семена которой она выписывала за бешеные деньги из самого Ингэри и растила пять лет. Морган стояла, тяжело дыша, сжимая в одной руке баночку с росой, в другой — вырванный с корнем куст любистока. В голове у неё кипела ярость, готовая выплеснуться наружу адским пламенем. Из замка донёсся грохот — скрежет металла, потом хлопанье тяжёлой двери, потом лёгкие, почти танцующие шаги по деревянным ступеням. Дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина. Он был красив. Морган, прожившая на свете двести лет, повидавшая принцев, колдунов, демонов и оборотней, вынуждена была это признать. Золотистые, словно расплавленный мёд, волосы мягкими волнами падали на плечи, глаза сияли небесной голубизной, ресницы были длинными и пушистыми, а на губах играла лёгкая, чуть насмешливая, самоуверенная улыбка человека, которому всё в этой жизни сходит с рук. Одет он был в дорогую шёлковую рубашку с пышными кружевными рукавами, жилет, расшитый серебряными звёздами, и идеально отутюженные брюки. На ногах — начищенные до блеска туфли, которые совершенно не подходили для болотной грязи. Он огляделся вокруг, скользнув равнодушным взглядом по раздавленным грядкам, по покосившемуся забору, по разъярённой женщине в старом плаще, и остановил его на горизонте. — О, — сказал он мелодичным, поставленным голосом. — Какая прелестная деревушка. Подскажите, любезная, а где здесь можно прилично позавтракать? Морган стояла посреди разорённого сада, сжимая баночку с росой, и смотрела на него так, словно перед ней стояло ожившее воплощение всего самого глупого и бесполезного в мире. — Ты, — выдохнула она, и голос её низко завибрировал от сдерживаемой ярости. — Ты... совсем идиот? Красивое лицо мужчины дрогнуло, улыбка слегка померкла. — Прошу прощения? Я не расслышал. — Я спрашиваю, ты идиот? — повторила Морган, повышая голос до такой степени, что задребезжали стёкла в её домике. — Ты вообще смотришь, куля прёшь своей ходячей развалюхой? Это мой сад! Мой, понимаешь? Я его сто лет растила, каждую травинку по имени знаю! Каждую! А ты со своим курятником... Она не договорила. Внутри неё закипала та самая древняя, тёмная ярость, которая когда-то, полтора века назад, едва не сожгла дотла целую деревню вместе с амбарами, скотиной и людьми. Ярость ведьмы, у которой отняли единственное, что у неё было, — её дом, её дело, её смысл жизни. Мужчина, кажется, только сейчас заметил, что перед ним не просто сердитая старуха. Он спустился по ступенькам, осторожно ступая по грязи своими начищенными туфлями, и теперь стоял напротив неё, рассматривая с неподдельным, жадным интересом. Его взгляд скользнул по её растрёпанным седым волосам, которые она специально не красила, чтобы придавать себе солидности и возраста, по старому, засаленному плащу с пятнами от всех зелий мира, по грубым грязным сапогам. И в этом взгляде не было презрения, которое она ожидала увидеть, а было что-то другое — любопытство коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. — О, — сказал он снова, но теперь интонации в голосе кардинально изменились, стали глубже, заинтересованнее. — Так вы ведьма? Настоящая? — А ты кто, чёрт тебя дери? — рявкнула Морган, сверля его взглядом. Мужчина церемонно, с изяществом придворного, поклонился. Поклонился так, словно представлялся королеве, а не злой ведьме посреди болота. — Хаул. Хаул Пендрагон. Возможно, вы слышали... Я пользуюсь некоторой известностью... — Нет, — отрезала Морган безжалостно. — Не слышала. И знать не хочу. Убирай свой сарай на ножках с моей земли, и чтобы духу твоего здесь больше не было! Хаул выпрямился. В его небесных глазах мелькнуло что-то, подозрительно похожее на обиду — видимо, он не привык, чтобы его имя не знали, а красоту игнорировали. Но он быстро справился с собой и снова улыбнулся — на этот раз ослепительно, во все тридцать два белоснежных зуба, профессионально, отрепетированно. — Видите ли, уважаемая... э-э-э... Не представитесь? — сделал он паузу, но Морган молчала, сверля его взглядом. — Ладно. Так вот, замок ходит сам по себе, у него свой характер. Я не всегда могу контролировать... — Контролировать? — взорвалась Морган, шагнув к нему вплотную и ткнув корявым пальцем прямо в кружевное жабо на его груди. — Ты должен был смотреть по сторонам, а не витать в облаках! Ты раздавил мою синеглазку! Я пять лет ждала, пока она зацветёт! Пять лет! А полынь? Ты знаешь, сколько я за неё выручила бы на ярмарке в Маркет-Чиппинге? Ты бы год на свои пирожные зарабатывал! Хаул перехватил её руку. Его пальцы были тёплыми, сильными, с идеальным маникюром, и на долю секунды Морган почувствовала что-то странное — какой-то электрический разряд, пробежавший от его кожи по её венам, заставивший сердце пропустить удар. Она отдёрнула руку, точно обожглась. — Не трогай меня, — прошипела она, отступив на шаг. — Как скажете, — Хаул поднял ладони в примирительном жесте, и на его лице появилось выражение искреннего, почти детского сожаления. — Я искренне сожалею о ваших растениях. Честное слово. Позвольте мне искупить вину. — Искупить? — Морган обвела рукой разорённый сад, представив масштаб катастрофы. — Чем ты собираешься это искупать, красавчик? У тебя есть запас синеглазки? Полыни сорокалетней выдержки? Или, может, у тебя в кармане завалялся корень мандрагоры, который я тоже потеряла? Хаул задумался на секунду, наморщив лоб. Потом лицо его просветлело, он щёлкнул пальцами, и в воздухе материализовалась корзинка, которую он тут же протянул Морган. — У меня есть отличное вино. Красное, из самого Ингэри, урожай позапрошлого года. И сыр с плесенью, очень благородной. И пирожные. Кремовые. Свежайшие. — Я не ем пирожные, — буркнула Морган, хотя в животе у неё предательски заурчало при слове «сыр». Последний раз она ела нормальный сыр лет десять назад. — А зря, — Хаул улыбнулся той самой знаменитой улыбкой, от которой, по слухам, падали в обморок все девушки Порти-Хейвена и окрестностей. — Мои пирожные особенные. Сам Кальцифер печёт. Морган смотрела на него и чувствовала, как внутри неё отчаянно борются две силы. С одной стороны — злость, лютая, справедливая, требующая сатисфакции. С другой — какое-то совершенно неуместное, непривычное, почти забытое чувство, от которого щипало в груди. Этот тип был невероятно, просто до неприличия, до зубного скрежета красивым. И при этом таким самодовольным, таким пустым, таким... павлином. И тут её осенило. Она знала, как сбить с него спесь. — Сынок, — сказала она ласково, и от этой ласковости Хаул непроизвольно поёжился. — Компенсация — это хорошо. Но сначала ты должен доказать, что ты не просто болтун с красивой мордашкой. Она быстро, не давая ему опомниться, зачерпнула из ведра, стоявшего у крыльца (того самого, где настаивалась лунная вода, которую она готовила для своих процедур), полную пригоршню переливающейся жидкости и, не целясь, плеснула прямо в лицо Хаулу Пендрагону. — Вот так, — удовлетворённо сказала она. — А теперь проваливай. Хаул дёрнулся всем телом, когда вода попала ему на волосы, на лицо, на идеальный жилет. Он замер, вытер щёку дрожащей рукой и открыл рот, явно намереваясь выдать гневную тираду, как вдруг замер, глядя на свою руку. — Что... — прошептал он, округляя глаза. — Что вы со мной сделали? Морган проследила за его взглядом и с трудом, из последних сил, подавила довольную улыбку, рвущуюся наружу. Волосы Хаула, его главное сокровище, его прекрасные золотистые локоны, прямо на глазах набухали, меняли цвет. Золото перетекало в медь, медь — в ярко-рыжий, рыжий — в фиолетовый, и через минуту голова волшебника украсилась пышной, кучерявой копной ядовито-лилового цвета. Он стал похож на одуванчик, вымазанный в чернила. — Это просто вода, — невинно хлопая ресницами, сказала Морган. — С лунным камнем и капелькой обесцвечивателя. Не бойся, через часик пройдёт. Или не пройдёт. Посмотрим. Хаул смотрел на неё с таким выражением, будто она только что публично прокляла всю его семью до седьмого колена и сожгла его любимую книгу заклинаний. Его холёное лицо исказила неподдельная гримаса ужаса, смешанного с неверием. — Вы... вы... — прошептал он, хватая ртом воздух. — Мои волосы! Мои волосы! — Очень тебе идёт, — Морган позволила себе лёгкую, почти ласковую улыбку, чувствуя, как ярость отпускает, сменяясь злорадным торжеством. — Прямо скажем, гораздо лучше, чем тот скучный золотой. Такой цвет редко встретишь. Эксклюзив. Замок за их спинами громко скрипнул, и из боковой дверцы высунулась голова мальчика лет десяти, лохматого и веснушчатого, а следом за ней изнутри повалило странное зелёное сияние, будто из глубины кто-то светил ярким болотным огоньком. — Хаул! — закричал мальчик звонко, на всё болото. — Ты чего там застрял? Кальцифер говорит, что завтрак сгорит к чёртовой бабушке, если ты сейчас не придёшь! Хаул, не оборачиваясь, поднял руку, жестом останавливая его. Он не сводил глаз с Морган. И в этом взгляде смешалось всё: запоздалая ярость, детская обида, ужас от испорченной причёски и... жгучее, невероятное любопытство. Он смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни настоящее чудо. — Мы ещё встретимся, — тихо, почти беззвучно сказал он, и в его голосе не было угрозы, было лишь обещание. — Я запомнил это место. — Я надеюсь, что нет, — искренне ответила Морган. Хаул развернулся на каблуках и, высоко поднимая ноги, чтобы не испачкать туфли, зашагал к замку. На пороге он обернулся. Лиловые кудри смешно топорщились на ветру. — Как вас зовут? — спросил он, и в голосе его прозвучала неприкрытая настойчивость. — А тебе зачем? — Хочу знать имя той единственной женщины, которая посмела испортить мои волосы и осталась в живых. Морган скрестила руки на груди, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. То ли от злорадства, то ли ещё от чего. — Морган. Ведьма Морган. И запомни, Хаул Пендрагон: если твой курятник на ножках ещё хоть раз наступит на мои грядки, я лично превращу его в тыкву. В большую, гнилую тыкву. Со всеми, кто внутри, включая твоего демона и мальчишку. Замок за её спиной заскрипел, заскрежетал всеми своими суставами, приподнялся на своих тощих, покрытых перьями ногах, и, медленно разворачиваясь, тяжело затопал прочь, в сторону восточных холмов, ломая по пути камыши и распугивая птиц. Долго ещё было видно, как над верхушками деревьев колышется его кривая башня и полощется на ветру забытое бельё. Морган смотрела ему вслед, пока он не скрылся за горизонтом, растворившись в утренней дымке. Потом перевела взгляд на разорённый сад. На вмятины в земле, на раздавленные стебли, на лужу драгоценной лунной воды, впитавшуюся в грязь. — Полынь... — простонала она в голос, и эхо разнесло её стон над болотами. — Моя красавица полынь... Любисток... Синеглазка... Ведро с лунной водой, из которого она черпанула, было почти пусто — жалкие пол-литра на дне. Морган тяжело вздохнула, подняла его, нагнулась, чтобы подобрать уцелевший стебель полыни, и побрела к дому, чувствуя себя старой, разбитой и бесконечно усталой. Настроение было испорчено окончательно и бесповоротно. День, который начинался так мирно, превратился в сплошное недоразумение. Она уже взялась за дверную ручку, как вдруг остановилась. Где-то в глубине души, в самой тёмной, запретной её части, куда она сама боялась заглядывать, шевельнулось что-то странное. Что-то, похожее на интерес. На лёгкое, почти незаметное волнение. «Хаул, — подумала она, нахмурившись. — Красивый, самовлюблённый, пустой дурак. Павлин ощипанный. И волосы у него теперь лиловые». Она вошла в дом и с силой захлопнула за собой дверь. — Надеюсь, больше никогда его не увижу, — буркнула она в пустоту. Но где-то очень глубоко внутри предательски затеплилась мысль, что, возможно, это было бы не так уж и плохо. Совсем чуть-чуть. Капельку. С лунным камнем.