Сделка с демоном

Две недели спустя Морган почти забыла о странном происшествии с ходячим замком. Почти. Полынь она пересадила — та, к счастью, оказалась живучей, пустила новые корни и уже выпустила свежие серебристые листочки. С синеглазкой пришлось сложнее: от того роскошного куста, который она пять лет растила, осталась только жалкая веточка с двумя листьями. Но Морган нашла на дальних болотах дикий кустик, выкопала его с величайшей осторожностью, перенесла в холщовом мешке и перетащила к себе, приговорив три заговора на приживаемость — утренний, полуденный и вечерний. Теперь они росли рядом, дикарь и окультуренная веточка, и Морган каждый день подходила к ним, шептала слова ободрения и поливала отстоявшейся дождевой водой. Сад потихоньку приходил в себя. Вмятины от ног замка она заровняла, смешав болотную землю с пеплом и толчёной скорлупой. Лунную воду пришлось настаивать заново — три дня и три ночи, без перерыва, и Морган не высыпалась, но дело того стоило. Вечерело. Солнце уже село за камыши, и болота накрывала лиловая дымка сумерек. Морган сидела на крыльце своего домика, на старом скрипучем стуле, который помнил ещё её мать (или делал вид, что помнит), и чистила картошку к ужину. Нож у неё был особенный — с костяной рукояткой, заговорённый на остроту раз и навсегда, так что точить его не требовалось. Картошка была своя, с огорода, мелковатая, но вкусная. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко квакает лягушка, как плеснула рыба в канаве, как скрипят старые доски крыльца под её весом. И вдруг в воздухе запахло горелым. Не просто дымом от костра — это Морган распознала бы за версту. Нет, это был особенный запах: палёной бумаги, смешанный с серой и ещё чем-то приторно-сладковатым, будто жжёный сахар. Запах, который она уже чувствовала однажды — когда этот дурацкий замок топтал её грядки. — Опять ты, — сказала Морган, не оборачиваясь и продолжая чистить картошку. Из воздуха прямо перед ней, шагах в трёх от крыльца, начала соткаться фигура. Вернее, не фигура, а лицо — пылающее, оранжево-красное лицо с глазами-угольками, обрамлённое языками пламени, которые трепетали и извивались, не находя себе покоя. Оно парило в воздухе, не касаясь земли, и довольно щурилось, разглядывая её. — Откуда ты знала, что это я? — спросило лицо голосом, похожим на потрескивание дров в камине — хрипловатым, шипящим, но почему-то тёплым. — Кроме огненного демона, у меня никто не является без стука, — Морган отложила картошку и неспешно вытерла руки о засаленный фартук, висевший на гвозде у двери. — А демоны, живущие в каминах ходячих замков, вообще отличаются дурными манерами. Это у вас в крови, наверное. Чего тебе, Кальцифер? Демон удивился так сильно, что его пламя резко дёрнулось вверх, едва не подпалив низко растущую ветку яблони. — Ты знаешь моё имя? — выдохнул он, и в его голосе послышалось что-то вроде детской обиды. — Мы же не знакомы! — Хаул орал на всю округу, когда уходил, — Морган усмехнулась и взяла следующую картофелину. — «Кальцифер, прибавь ходу! Кальцифер, почему мы стоим? Кальцифер, ты специально меня позоришь?» — она передразнила высокий, капризный голос Хаула довольно похоже. — Трудновато не запомнить такое имя, когда оно гремит над болотами, как проклятие. И вообще, я двести лет живу, языки пламени понимаю с полуслова. У вас, демонов, интонации характерные. Кальцифер покрутился в воздухе, явно устраиваясь поудобнее — насколько вообще может устроиться сгусток огня, не имеющий тела. Он подлетел ближе к крыльцу, опасливо косясь на ведро с водой, стоящее в двух шагах, и вперил в Морган любопытный, изучающий взгляд. — Ты интересная, — заявил он безапелляционно. — Очень. Хаул до сих пор ходит фиолетовый. Морган подняла бровь: — В смысле — фиолетовый? — Ну, волосы у него уже отросли нормальные, — пояснил Кальцифер. — Твоя дурацкая вода через три дня смылась, он всю посуду в замке перепортил, пытался отмыться разными составами. Но злится до сих пор. Говорит, ты его унизила прилюдно. Хотя какое там прилюдно — только я, Маркл да вороны на болоте. — Рада слышать, — Морган взяла третью картофелину. — Передай ему при случае, что я горжусь собой. И что могло быть хуже. Например, я могла добавить в ту воду немного жабьей икры. Кальцифер захихикал — звук получился странный, рассыпчатый, будто искры посыпались из костра. Пламя вокруг него заплясало веселее. — Не передам, — сказал он, отсмеявшись. — Он не знает, что я здесь. Вообще не знает. Я редко из замка выбираюсь, надоело сидеть в камине целыми днями и смотреть на одно и то же. Стены, пол, Маркл с уроками, Хаул перед зеркалом... А тут ты. На болотах. Такая... — он замялся, подбирая слово. — Старая и злая? — подсказала Морган. — Настоящая, — закончил Кальцифер. — Колдуешь, сад растишь, с пауками разговариваешь... Расскажи, как ты лунную воду делаешь? А то Хаул пробовал повторить — ничего не вышло, только мыльную пену получил. Я ржал полдня. Морган подозрительно сощурилась. Нож в её руке на миг замер. — Ты за этим пришёл? За рецептом? Хаул подослал? — Нет! — Кальцифер возмутился так, что его огонь полыхнул ярко-синим. — Что ты! Он даже не знает, где я. Я сам. Просто поговорить. Он помолчал, и пламя его потускнело, стало почти печальным. — Хаул со мной разговаривает только когда ему что-то нужно. «Кальцифер, подогрей воду», «Кальцифер, двигай замок быстрее», «Кальцифер, почему суп подгорел?» А просто так — никогда. Маркл маленький, ему игрушки подавай, сказки про героев, он меня как огонь воспринимает — страшно, но интересно. А я... я тоже хочу общаться. По-настоящему. Морган посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Огненный демон, запертый в камине чужого замка, привязанный к чужой воле, вынужденный исполнять чужие желания... В этом было что-то до боли знакомое. Что-то, что кольнуло её в самое сердце и напомнило о собственной жизни до того, как она ушла на болота, до того, как её предали те, кому она доверяла. — Ладно, — сказала она наконец, и голос её смягчился. — Садись. Только траву не подпали, она у меня каждая на счету. Кальцифер обрадовался так, что на болотах стало светло, как днём. Он аккуратно, стараясь не касаться сухой листвы, плюхнулся на землю рядом с крыльцом. Трава под ним на миг почернела и съёжилась, но не загорелась — видимо, демон умел контролировать свою температуру, когда хотел. — Так что там с Хаулом? — спросила Морган, возвращаясь к картошке, но теперь уже без прежнего раздражения. — Он правда такой самовлюблённый павлин или просто придуривается для солидности? Кальцифер захихикал снова, довольно потирая — если у огня могут быть руки — свои огненные ладошки. — Он такой, — подтвердил демон. — Самовлюблённый — это ещё мягко сказано. Он может полдня простоять перед зеркалом, решая, какой оттенок губ помады лучше подходит к его глазам. Серьёзно! Я видел. У него там целая коллекция — штук тридцать. Морган фыркнула: — Тридцать помад? Это уже не самовлюблённость, это диагноз. — Но! — Кальцифер поднял вверх огненный палец. — Но он не только такой. Он... сложный. Понимаешь? — Объясни. Демон задумался, и огонь его то разгорался ярче, то почти угасал, пульсируя в такт мыслям. — Иногда он целыми днями красит стены в замке в разные цвета, — начал Кальцифер. — Все комнаты подряд. Сегодня гостиная зелёная, завтра синяя, послезавтра фиолетовая в крапинку. И рыдает при этом. Сидит посреди банок с краской и рыдает, что жизнь не удалась, что его никто не понимает, что он одинок и несчастен. — Красит стены и рыдает, — повторила Морган. — Милая картина. — А иногда, — продолжил Кальцифер, — он уходит куда-то рано утром, пока все спят, и возвращается только вечером. С цветами для Маркла. Или с новыми книжками. Или с какими-то странными штуками, которые Маркл просил — там, перья для письма особенные, или стеклянные шарики, или ещё что-то. Он никогда не говорит, где был, но Маркл всегда радуется. — Цветы для мальчика? — Морган отложила картошку. Это было неожиданно. — Ну да. Маркл — его ученик. Сирота. Хаул его подобрал где-то года два назад. Мальчишка был совсем дикий, грязный, голодный, на улице жил. А теперь вон — учится, читает, мечтает великим волшебником стать. Хаул с ним занимается, учит всему, что сам умеет. Терпеливо так, знаешь? Маркл по сто раз одно и то же спрашивает, а Хаул объясняет. Ни разу не накричал. Морган молчала, переваривая услышанное. Это не вязалось с образом самовлюблённого павлина, который явился к ней на болота и даже не извинился за раздавленные грядки. — Вообще Хаул подбирает всех, кому плохо, — тихо добавил Кальцифер, и в его голосе послышалась какая-то странная нотка. — Меня вот тоже... Он осекся и замолчал, уставившись куда-то в сторону камышей. Морган насторожилась. Она прожила достаточно долго, чтобы распознавать невысказанное. В голосе демона сейчас звучало что-то, похожее на горечь. На старую, незажившую боль. — Тебя тоже подобрал? — переспросила она осторожно. — А кто ты был до того, как стал каминным огнём? Кальцифер долго молчал. Огонь его то затухал почти до угольков, то снова разгорался с новой силой. Морган терпеливо ждала, не торопила. Она знала, что у каждого есть свои тайны, и что вытягивать их силой — последнее дело. — Я падающая звезда, — сказал он наконец. Голос его был совсем тихий, едва слышный, заглушаемый треском собственного пламени. — Ты видела когда-нибудь, как падают звёзды? — Конечно, — кивнула Морган. — Каждую осень на них настаиваю особую настойку. Редко, правда, падают, но если поймать момент... — Меня Хаул поймал, — перебил Кальцифер. — Когда я падал. Я был маленькой, глупой, только что родившейся в небе звездой и сразу полетел вниз, к земле. Думал, разобьюсь. А он поймал. Руками. Обжёгся, кстати, сильно — потом неделю руки в масле держал. Но не выпустил. — И что дальше? — А дальше мы заключили сделку, — голос Кальцифера стал совсем глухим. — Я даю ему магию. Много магии. Двигаю замок, готовлю — ну, как умею, подогреваю воду, освещаю комнаты. А он... — демон запнулся. — Неважно. Это наша тайна. Я не могу рассказывать. Морган кивнула, не настаивая. Она знала цену тайнам. У неё самой их было предостаточно — таких, о которых нельзя рассказывать никому, даже если очень хочется. — Ладно, не рассказывай, — сказала она мягко и бросила очищенную картошку в миску с водой. Картофелины глухо булькнули, поднимая со дна муть. — А хочешь, я тебя чаем угощу? Кальцифер удивился: — Чай? Я же огонь. Я не пью. — Для демонов специальный, — пояснила Морган, поднимаясь со стула. — С корицей, имбирём и капелькой сушёной мяты. Ты его не пьёшь, конечно, а нюхаешь. Пары вдыхаешь. Говорят, тепло дольше держится и настроение улучшается. Один знакомый домовой рецептом поделился, ещё в прошлом веке. — Хочу! — Кальцифер просиял так ярко, что у Морган на миг зарябило в глазах. Она скрылась в доме и через пару минут вернулась с маленьким глиняным чайником, из носика которого вился тонкий ароматный пар. Рядом поставила такую же глиняную плошку — пустую. — Наливай, — скомандовала она, указывая на чайник. Кальцифер осторожно, боясь обжечь посуду, приблизился к чайнику и... втянул в себя пар. Длинно, глубоко, всем своим огненным существом. Пламя его на миг изменило цвет — стало золотистым, с розовыми прожилками. — О-о-о... — выдохнул он. — Это... это невероятно! — Нравится? — усмехнулась Морган, усаживаясь обратно на стул. — Я никогда... никогда ничего подобного не чувствовал! — Кальцифер втянул ещё одну порцию пара, и пламя его согласно заплясало. — Тепло стало другим. Мягче, что ли... И пахнет... пахнет... не знаю чем, но приятно! — Корица с имбирём, — пояснила Морган. — Успокаивает нервы. Тебе, похоже, не помешает. Они просидели до полуночи. Морган рассказывала о травах — о том, как различать лунный свет по фазам, почему крапиву нужно собирать только в полнолуние, а полынь — на убывающую луну. О пауках, которые живут у неё под крышей и плетут особые сети для ловли ночных мотыльков, из которых потом получается отличная краска. О том, как отличить ядовитый гриб от лечебного, если они близнецы. О том, как варить приворотное зелье так, чтобы оно работало, но не убивало объект страсти. Кальцифер слушал, раскрыв рот (огонь? рот? — но Морган решила не вникать в детали анатомии огненных демонов), и задавал вопросы. Много вопросов. Ему было интересно всё: как растут растения, почему одни любят тень, а другие солнце, зачем паукам восемь лапок, сколько лет живут жабы и можно ли подружиться с болотной кикиморой, если она существует. — Не существует, — отрезала Морган. — Враки всё. Я полвека тут живу, ни одной кикиморы не видела. А вот водяного один раз встречала, но он был пьян и принял меня за русалку. Еле отбилась. Кальцифер хохотал так, что искры летели во все стороны, и Морган пришлось прикрывать ладонью сухую траву. В свою очередь демон рассказывал о жизни в замке. О привычках Хаула, который, оказывается, спал до обеда и терпеть не мог, когда кто-то трогал его косметику. О том, что Хаул обожал сладкое — мог съесть целую коробку пирожных за раз, а потом рыдать, что растолстеет, и бегать по замку кругами, чтобы сбросить калории. О Маркле, который мечтал стать великим волшебником и уже умел зажигать свечи одним взглядом (правда, получалось не всегда, иногда взглядом зажигались шторы, и Хаулу приходилось тушить пожар). — Один раз он так штору спалил, — хихикал Кальцифер. — Хаул орал, бегал с ведром, а Маркл ревел. Потом помирились, конечно. Хаул сказал, что в следующий раз надо тренироваться на улице. — Учить ребёнка магии без присмотра, — покачала головой Морган. — Это ж надо быть таким безответственным. — Он присматривает, — вступился за Хаула Кальцифер. — Просто Маркл иногда балуется, когда Хаул спит. А Хаул спит крепко. Однажды мальчишка чуть замок не поджёг — хотел сделать сюрприз, завтрак приготовить, а плита старая, капризная... Морган слушала и чувствовала, как внутри неё, в той самой области, где полтора века назад всё омертвело и заледенело, начинают происходить какие-то странные процессы. Будто лёд потихоньку таял, открывая что-то живое, тёплое, давно забытое. Когда небо на востоке начало светлеть, Кальцифер зевнул (пламя его на миг погасло и снова вспыхнуло) и забеспокоился: — Ой, мне пора. Хаул проснётся скоро, а в камине огня нет. Он же ругаться будет! — Успеешь, — успокоила его Морган. — До рассвета ещё часа два. Хаул, ты говоришь, до обеда спит — значит, проспит. — Нет, сегодня он хотел рано встать, — Кальцифер заметался в воздухе. — Говорил, что-то важное. Не помню что. Я побежал! Он уже начал таять в воздухе, но на миг остановился и обернулся: — Приходи ещё, — сказала Морган, опережая его вопрос. — Только Хаулу не рассказывай, что был здесь. — Почему? — удивился демон. — Потому что он подумает, что я пытаюсь выведать его секреты. Что я шпионка или вроде того. А я просто... — Морган запнулась, подбирая слова. — Просто мне тоже поговорить не с кем, понимаешь? Пауки — они хорошие собеседники, но многого не понимают. А ты... ты живой. Настоящий. Кальцифер понимающе кивнул — серьёзно, без обычного своего искристого веселья. — Я приду, — пообещал он. — Обязательно приду. Спасибо за чай. И растаял в предрассветном воздухе, оставив после себя лёгкий запах дыма, корицы и ещё чего-то сладкого, неуловимого. Морган долго сидела на крыльце, глядя на звёзды, которые одна за другой гасли в светлеющем небе. Она думала о падающей звезде, ставшей демоном в камине. О красивом волшебнике, который красит стены в разные цвета, рыдает от одиночества и подбирает сирот. О мальчишке, который мечтает о великой магии и жжёт шторы случайно. И о себе. О том, что полвека она прожила здесь одна, в полной тишине, нарушаемой только кваканьем лягушек и шелестом камышей. Что она привыкла к одиночеству, сроднилась с ним, считала его своим единственным другом и защитником. Что она боялась людей — боялась, что они снова предадут, обманут, раздавят, как тот замок раздавил её грядки. — Не лезь, — сказала она себе вслух, глядя на последнюю звезду, дрожащую на горизонте. — Не твоё это дело. Тебя предавали уже дважды. Третьего раза не переживёшь. Слова прозвучали глухо и неубедительно, разбиваясь о болотную тишину. Морган вздохнула, поднялась со стула, подхватила миску с очищенной картошкой и пошла в дом. Спать осталось всего ничего, но у неё было странное чувство, что заснуть она не сможет. Где-то в груди, там, где полтора века назад умерло что-то важное и нужное, едва заметно шевельнулось тепло. Робкое, неуверенное, но живое. — Дура старая, — проворчала Морган, закрывая за собой дверь. — Нашла с кем дружить — с огнём из камина. Совсем из ума выжила. Но где-то очень глубоко внутри она знала, что это неправда. Что она не выжила из ума. Что, может быть, наоборот — только начинает приходить в себя после долгой, очень долгой спячки.