Глава 1. Шоу должно продолжаться

Белка

      Сегодняшний день был пасмурным, ветреным и дождливым. Со вчерашнего дня похолодало градусов на десять. По телевизору передали, что ожидается сильный ветер и, предположительно, даже град. Погода никого не радовала. Совсем не таким должен быть первый день лета.       Я стояла у окна гримёрки в цирковом шатре, прижимая к груди потрёпанную газету с заголовком «Гагарин в космосе!». Первый полёт человека в звёздное пространство должен был стать триумфом, символом новой эры для нашей страны. Но вместо ликования Москва утопала в серой мороси, а ветер хлестал по брезентовым стенам, словно пытаясь сорвать их вместе с корнями. Лето 1961 года встретило нас не солнцем и флагами, а этим проклятым холодом, который пробирал до костей, напоминая о том, как тонка грань между прогрессом и катастрофой.       Меня зовут Белла Раймондовна, но в афишах я значилась просто Белкой — маленькой, юркой акробаткой, которая карабкалась по трапециям и верёвкам, словно летучая мышь в сумерках. Цирк был моей жизнью: запах опилок, рёв толпы, огни рампы, где я могла на миг забыть о реальности. Восходящая звезда, говорили они. Скоро сольные номера, гастроли по Советскому Союзу. Но сегодня, в этот первый день июня, всё казалось насмешкой. За окном, в тени Кремлёвских башен, маршировали солдаты с винтовками, а в воздухе витал привкус озона — не от дождя, а от тех испытаний на полигоне, о которых шептались в кулуарах. Холодная война дышала в затылок, и наши ракеты, наши «атомные щиты», обещали тепло, но приносили только страх.       Страх перед неизвестностью.       Я поправила свой рабочий костюм — потрёпанный комбинезон с нашивками в виде звёзд, как у настоящих космонавтов. Дверь гримёрки скрипнула, и на пороге появился Вальдемар, он же Вова — мой напарник и верный друг с тех пор, как нас вместе взяли в цирковую школу. Низкий, в меру упитанный, с копной коротких светло-розовых волос, он всегда был тем, кто держит равновесие, пока я рискую. В руках у него был термос с чаем, таким же горячим и крепким, как наша дружба.       — Белла, ты опять у окна торчишь? — парень усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень тревоги. — Карл Иванович сказал, представление может накрыться. Ветер такой, что канаты рвёт, а град… Говорят, это не просто погода. Из-за этих… экспериментов в Неваде. Американцы опять что-то взорвали, и пошли волны.       Я кивнула, не отрывая взгляда от улицы. Невадский испытательный полигон — это то самое место, где янки тестируют свои атомные бомбы. Мы не раз слышали по радио: ударные волны, радиация, которая крадётся по миру, как невидимый враг. В СССР отвечали тем же: наши «Царь-бомбы» на Новой Земле, гигантские грибы над тундрой. Атомные технологии, шептали цирковые: паровые машины с ядерными сердцами, локомотивы на уране, что мчат по рельсам быстрее звука. Но для нас, простых смертных, это был не прогресс, а тень. Вода в Москве уже имела странный привкус, а дети на улицах кашляли чаще, чем раньше.       — Не накроется, — твёрдо ответила я, отходя от окна. — Толпа ждёт. После Гагарина все хотят чудеса. А мы, цирк, их доза надежды. Помнишь, как в прошлом году, после того взрыва в Челябинске все думали, что настал конец света, а мы всё равно прыгали под куполом?       Вова молча налил чай, и пар поднялся вверх, смешиваясь с витающим в воздухе запахом дождя.       — Да, помню, — он протянул мне стакан. Рука у него не дрожала, но взгляд был тяжёлым. — Тогда у нас на крыше две черепицы сорвало. А сегодня, слышишь? Это не ветер. Это мир трещит по швам.       Вальдемар был прав. Рёв ветра за стеной шатра был слишком низким и густым, больше похожим на отдалённый рёв реактивных двигателей, на гул, исходивший откуда-то снизу, из-под земли. Говорили, что где-то под Москвой строят целые подземные города-бункера и заводы на атомной тяге. Атмосферу пропитывали не только дождь и страх, но и сладковатый металлический запах, который мы научились не замечать, — запах прогресса, оплаченного радиацией.       Вдруг свет в гримёрке дрогнул и погас на несколько секунд. Где-то снаружи раздался крик, заглушённый воем стихии. Аварийные лампы, тускло-красные, как глаза спящего зверя, замигали под потолком. Я инстинктивно прижала газету к груди. Лицо Гагарина под заголовком улыбалось сквозь бумажную рябь — символ победы, которая казалась такой хрупкой в этот первый день лета.       — Всем по местам! Репетиция через пятнадцать минут, несмотря ни на что! — голос нашего директора, Карла Ивановича, прорвался сквозь треск динамиков. Он звучал хрипло, но без тени сомнения. Шоу должно продолжаться. Таков наш закон, наш щит.       Я сделала глоток горячего чая. Обжигающая жидкость вернула меня обратно в реальность.       — Ладно, — сказала я, поставив стакан на столик. — Пора готовиться. Костюм проверил?       Вова кивнул, указывая подбородком на металлический шкаф в углу. Там висел не просто акробатический трико. Это была сложная конструкция из прошитой кожей и брезентом амортизирующей оболочки, с нашитыми на груди и спине свинцовыми пластинами, тонкими, лёгкими, но способными, как заверяли инженеры из закрытого НИИ, «сгладить фоновые аномалии». Наши «звёзды» на комбинезоне были не просто блёстками — это были крошечные диоды, питающиеся от компактного радиоизотопного термоэлектрического генератора. Мы, артисты, были частью машинерии атомпанк, своего рода ходячей рекламой его могущества и его страхов. Наши трюки под куполом, где мы изображали полёт в невесомости, должны были напоминать людям: космос будет покорён, технологии спасут человечество, а страх не сломает нас.       Пока я натягивала жёсткие сапоги на молнии, Вальдемар негромко спросил:       — Белка… а ты веришь, что они там, наверху, тоже это чувствуют? Космонавты? Что граница — она не только в космосе? Она здесь, в воздухе, который жжёт лёгкие?       На секунду я замерла. За окном, в разрыве серых туч, мелькнул не яркий луч солнца, а короткая, резкая вспышка, слишком далёкая для молнии, слишком белая и быстрая. Как отблеск сварки где-то на краю горизонта. Или далёкий ядерный проблеск. Ответа у меня не было. Только стальная решимость, выкованная годами тренировок и страхом остаться в тени.       — Я верю, что пока мы летаем, они смотрят на нас снизу и хоть на миг забывают о трудностях, — наконец ответила я, застёгивая последний ремень. — И этого достаточно. Идём, Вова. Пора показывать чудеса. Пока наш шатр ещё стоит.       Мы вышли из гримёрки в полумрак служебного коридора. Запах опилок, пота и машинного масла стал гуще. Где-то с арены обрывками доносились команды, лязг металла, подготовка сетей и трапеций к репетиции. Мир за стенами цирка трещал и стонал, но здесь, под красно-золотым куполом, нам предстояло снова взлететь. Маленькие, юркие «белки» в атомном вихре истории, где каждый прыжок мог стать полётом к звёздам…       Или падением в бездну.       И пока ветер выл в такт маршу солдат за стенами, я думала о заголовке в газете. О Гагарине. О собаке Лайке, которая первой ушла на орбиту и не вернулась. Все мы были немножко Лайками в этой новой эре, посланцами в неизвестность, где триумф и трагедия шли рука об руку, а эхо наших жизней раскатывалось по стальным балкам циркового шатра, смешиваясь с гулом подземных реакторов и далёким рёвом испытательных полигонов.       Арена встретила нас знакомым, но сегодня особенно тревожным хаосом. Под куполом, в свете тусклых рабочих прожекторов, метались фигуры артистов и рабочих. Гимнасты проверяли крепления канатов, жонглёры нервно перебирали свои снаряды, а клоуны, уже наполовину в гриме, с белыми лицами и нарисованными улыбками, молча курили в углу, глядя куда-то поверх голов. В воздухе по-прежнему витал запах влажного брезента, масла для пиропистолетов и того самого сладковато-металлического привкуса, который особенно сильно чувствовался у вентиляционных решёток.       Карл Иванович, наш директор, пожилой мужчина в золотистого цвета костюме с сиреневым галстуком-бабочкой, стоял в центре арены. Он что-то кричал в рупор, но его слова терялись в общем гуле. Увидев нас, он резко махнул рукой:       — Белла Раймондовна, Вальдемар! К снаряду, быстро! Проверим амортизацию на новом грузе!       Новым «грузом» была инженерная новинка, система противовесов с миниатюрным гироскопом, призванная стабилизировать полёт под куполом даже при сильной турбулентности. Нам говорили, что технология «позаимствована» у авиастроителей, работающих над космическими кораблями. Всё в этом цирке так или иначе было связано с космосом: от названий номеров до инженерных решений.       Мы подошли к центральной платформе, где уже висела моя основная трапеция. Рядом, на специальной тележке, стоял неприметный стальной ящик с эмблемой «АТОМЭНЕРГОПРОМ», наш портативный источник питания. Вова начал проверять карабины и тросы, его движения были чёткими и быстрыми, но я заметила, как его пальцы на миг задержались на свинцовой пластине моей спинной части костюма.       — Всё в норме, — пробормотал он скорее для себя. — Но цепи гремят как-то громче. Давление падает.       — Какое давление? — спросила я, разминая плечи.       — Атмосферное. Чувствуешь, в ушах щёлкает? Штормовой фронт. И не только природный.       Внезапно свет снова замигал, и арена погрузилась во тьму. Аварийные лампы вновь залили привычное пространство кроваво-красным светом. Наверху, под самым куполом, что-то глухо ударило, и с высоты посыпалась мелкая пыль, смешанная с ржавой стружкой. Кто-то вскрикнул.       Из динамиков, с хрипом и шипением, раздался не голос Карла Ивановича, а скомканный, прерывающийся сигнал гражданской обороны, такой знакомый по утренним радио-проверкам:       — Внимание… тишина… проводились учения… сохраняйте спокойствие…       Но это был не формат учебного сообщения. Голос диктора, обычно невозмутимый, звучал как-то… сдавленно. Фраза оборвалась на полуслове, сменившись пронзительным писком и шумом эфира, в котором на секунду угадался далёкий, искажённый рёв. Тот самый, с Невады или с Новой Земли.       На арене воцарилась мёртвая тишина. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. Все замерли, глядя вверх, на красный потолок, за которым бушевал мир. В этом молчании прозвучали твёрдые, рубленые шаги. Это шёл Карл Иванович. Он поднялся на небольшую возвышенность у бортика арены. Его лицо в багровом свете казалось высеченным из камня.       — Что встали? Репетиция не отменяется! — его голос, без рупора, гулко разнёсся под куполом. — Враг захочет нас запугать. Захочет, чтобы мы дрогнули и опустили головы. Не выйдет! Наш цирк — это крепость. Наше искусство — это оружие. Сегодня зрители придут не просто смотреть на трюки. Они придут за мужеством. За отвагой! И мы её им покажем. Каждый винт, каждый трос проверен. Наши инженеры — лучшие в Советском Союзе. Так что все по местам!       Это был чистой воды спектакль, и мы все это прекрасно понимали. Но это был тот самый спектакль, в который нам отчаянно хотелось верить. Его слова, как щит, закрыли собой нашу общую, невысказанную панику. Движения вокруг вновь обрели цель. Звуки работы — стук, скрип, команды — вернулись, пусть и с металлическим призвуком страха.       Я взглянула на Вову. Он кивнул мне, и в его глазах я прочла то же, что чувствовала сама: решимость. Мы были акробатами. Наша жизнь — это риск, расчёт и безупречное доверие к партнёру и к снаряду. Весь этот внешний мир с его штормами и грибовидными облаками был просто ещё одной непредсказуемой силой, как порыв ветра под куполом. Его нужно было учесть и преодолеть.       Стараясь сохранять предельную концентрацию, я взялась за холодные, обмотанные кожей рукояти трапеции. Металл отдавал холодом даже сквозь перчатки. Вова занял своё место у лебёдки, его руки легли на рычаги управления системой противовесов.       — Система «Гравитон» на подготовке. Гироскоп запущен, — его голос приобрёл официальный, чёткий оттенок, будто он был не цирковым артистом, а инженером на командном пункте. — Белка, готовность?       Я сделала последний, глубокий вдох и на выдохе ответила:       — Готовность «Космос». Поехали!       Рывок. Лебёдка загудела, и платформа под моими ногами ушла вниз. Я взлетела в багровую высь, навстречу висящим в пыльном воздухе частицам ржавчины и страха. Тросы запели натянутой струной. На мгновение мир сузился до точки опоры в моих ладонях, до свиста воздуха в ушах, заглушающего все остальные звуки. Я была больше, чем просто цирковая артистка. В этом полёте, под треснувшим куполом шатра, я была символом. Хрупким, отчаянным, но всё ещё летящим.       А в кармане моего комбинезона, рядом с портретом Гагарина, вырезанным из той самой газеты, лежала смятая записка, переданная утром таинственным курьером в форме без знаков различия. В ней всего три слова, написанные химическим карандашом: «Ищут лучших. Готовься».       Полёт только начинался.