Ghosting me

Сутки после той ночи в Милане превратились в бесконечную, выжженную радиацией вины пустыню. Время не шло, оно сочилось, как густая, чёрная лимфа из незаживающей раны. Аделия жила в состоянии почти патологического вакуума. Знание о жертве Ильи все таки стало для нее не крыльями, а саркофагом, который медленно врастал в ее плоть, сдавливая ребра при каждом вдохе. Она чувствовала себя мародером, который пирует на руинах чужой империи. Он страдал иначе - разрушительно и герметично. Он выпотрошил своё будущее, как жертвенное животное, оставив в груди лишь зияющую каверну, заполненную озоном. Его восьмое место по итогам произвольной программы стало притчей. Эксперты с садистским удовольствием препарировали его технический коллапс, а он лишь смотрел сквозь стены, слушая, как его былая гордость осыпается мелкой стеклянной крошкой. Это была добровольная лоботомия амбиций. Он стер себя с карты Олимпа, чтобы она - его вечный резонанс - могла вписать туда свое имя золотыми буквами. Но тишина между ними стала настолько плотной, что в ней можно было захлебнуться. Вечер произвольной программы женщин наступил как неизбежная, торжественная казнь. Все пульсировало, как огромное, израненное сердце, зажатое в тиски из бетона и стали. Когда Петросян вышла на лед, она чувствовала себя не тем фениксом, о котором говорил Малинин, а хрупким стеклянным сосудом, который выставили под камнепад. Те самые лезвия-талисманы, в которые американец впаял свою олимпийскую мечту, казались ей непомерно тяжёлыми. Они не несли её над поверхностью, они требовали крови, пота и абсолютного искупления. Музыка началась, и Аделия заскользила, но это не был триумфальный бег, это была мучительная борьба с гравитацией собственного отчаяния. В каждом повороте, в каждом глубоком ребре она слышала не мелодию, а скрежет его ломающейся карьеры. Чувственная связь со спортсменом, которая раньше дарила ей силу, теперь превратилась в диссонанс. Она зашла на каскад, но в момент отрыва её сознание предательски вспомнило образ парня, стоящего в тени раздевалки с изувеченными коньками. Концентрация рассыпалась, как карточный домик. Она приземлилась грязно, рассыпавшись по льду, как фарфор, и эта трещина в технике мгновенно превратилась в пропасть. Она каталась надрывно, доводя зал до экстаза своей очевидной, почти осязаемой болью, но безупречность покинула её. Когда последний аккорд затих в куполе арены, фигуристка стояла в центре катка, и по её лицу текли слезы, которые не имели никакого отношения к спортивному азарту. Табло высветило цифру, которая для любого другого стала бы крахом, но для Аделии она стала актом милосердия. Она не выиграла золото на его костях. Она проиграла вместе с ним, сохранив ту пугающую, горькую симметрию их судеб. Шестое место. Это была ее эпитафия их общей мечте.

Кислая. Ассоциировать ее с вишней было правильным решением.

Глубокой ночью, когда трибуны остыли и технический персонал выключил основные прожекторы, Аделия вернулась на лед. Она не могла дышать в стенах комнаты. Лед в полумраке казался чёрным, бездонным зеркалом, в котором отражались лучи дежурного освещения, ползущие по рядам кресел, как призрачные огни святого Эльма. Она медленно скользила по кругу, слушая, как её лезвия - его дар, его проклятие - вгрызаются в тишину. Внезапно из густой тени у противоположного борта отделился силуэт. Илья. Он тоже пришёл сюда - в свой личный ад, который стал для них обоих единственным домом. Он оттолкнулся и поехал ей навстречу. Они не сближались, двигаясь по концентрическим орбитам, словно две планеты, сорвавшиеся с креплений и обреченные на вечное скитание в межзвездном холоде. Это был их безмолвный диалог - кинетическая молитва двух инвалидов духа. Скрип льда под их ногами звучал как шепот исповедальни. Американец внезапно прибавил скорость. Он рванулся к ней, пытаясь сократить это проклятое расстояние, поймать хотя бы край её тени, дотянуться до той близости, которая была сожжена в огне его жертвы. Его движения были рваными, полными того самого подавленного отчаяния, которое он больше не мог прятать под маской. Девушка почувствовала этот импульс, этот крик его тела, и, резко заложив вираж на внутреннем ребре, ускорилась. Она ускользала от него, как неньютоновская субстанция сквозь пальцы, не давая ему преодолеть те последние три метра, что отделяли их друг от друга. Аделия не могла позволить ему коснуться себя, потому что в каждом прикосновении теперь жила смерть его мечты. Он замер, тяжело дыша, глядя ей в спину. Она остановилась у противоположного борта, окутанная синим неоном, хрупкая и недосягаемая. — Ты такая… - его голос сорвался, эхом пролетев над пустым льдом. В этом незаконченном предложении было все. Прекрасная, жестокая, сломленная, моя. Он не нашел слова, потому что в человеческом языке не было определения для такой степени близости и отчуждения одновременно. — Кислая, - Аделия медленно повернула к нему лицо. Ее глаза в полумраке казались двумя глубокими провалами. Она оттолкнулась и поехала к выходу, оставляя его одного посреди бескрайнего, темного льда. Ушла, не оглядываясь. За ее спиной осталась арена, шестое место и человек, который отдал ей все, получив лишь вкус кислоты на губах.  Цена за то, чтобы стать богами фигурного катания, слишком высока для простых смертных. Имеют ли смысл чувства, когда все вокруг тебя рушится?  Не знаю. 

— Пап, чем я это заслужил? 

— Твоя мама была такой же невыносимой.