Cry

Милан в этот полдень захлёбывался в собственном золоте. Солнце, тяжёлое и вязкое, как расплавленная медь, стекало по готическим иглам Дуомо, затапливая площади цветом переспелого цитруса. Олимпийцы двигались сквозь туристический поток наэлектризованным, пёстрым пятном. Петя о чём-то шутил, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу, но для Аделии мир сузился до одной-единственной спины в паре метров впереди. Илья шёл так, словно продирался сквозь невидимую колючую проволоку. Его походка, обычно летящая и дерзкая, теперь была рваной, тяжёлой. Пятое место Петросян - её личный триумф под ритмы Джексона, и его сокрушительное восьмое висели в воздухе немым укором. Вчерашний поцелуй в щеку, этот чувственный призрак на её коже, до сих пор вибрировал в ней низкочастотным гулом. Но к этому жару примешивался ледяной холод догадки, которая за ночь проросла в её сознании ядовитым плющом. Девушка рванула вперёд, почти физически разрывая пространство между ними. Она не просто подошла, она врезалась в его личное пространство, как метеорит в поверхность застывшей планеты. — Илья, - её голос был тихим, но в нём лязгнул затвор винтовки. Он остановился так резко, что идущие сзади атлеты едва не врезались в него. Малинин медленно, с какой-то торжественной, почти библейской мукой на лице, повернулся. Под его глазами залегли тени цвета застоявшегося вина. — Нам нужно поговорить, - спортсменка чеканила слова, глядя ему прямо в зрачки, в которых отражалось раскалённое миланское небо, - Сегодня ночью. В твоей комнате. И только попробуй, блять, не открыть. Я эту дверь с косяком вынесу. Она не стала ждать ответа, не дала ему шанса на привычный сарказм. Развернувшись, темноволосая скрылась в толпе, потянув Гуменника за рукав куртки за собой, оставив американца стоять посреди площади - одинокую, выжженную фигуру на фоне ликующего города. Cry and cry, i’m crying too.  Cause no one touches me like you do. В комнате Ильи горела лишь одна тусклая лампа, превращая углы в скопище изломанных теней. Аделия вошла без стука - дверь была не просто не заперта, она была распахнута, как вход в склеп. Блондин сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Перед ним, как два черных надгробия, стояли его коньки. Те самые, на которых он совершил свое публичное самоубийство как спортсмен. Без прелюдий, без единого слова она бросилась к его инвентарю. Она схватила правый ботинок, чувствуя пальцами холодную, грубую кожу. — Что ты творишь?! - он вскочил, его голос был сорванным, похожим на хруст ломающегося льда. Набросился на неё, пытаясь вырвать конёк. Илья сжимал её запястья, пытаясь разжать её пальцы, его мышцы перекатывались под футболкой, как натянутые тросы.  — Отдай! Слышишь, положи на место! - шипел он, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное и глубоко несчастное. — Нет! Покажи мне их! - Петросян ударила его плечом, изворачиваясь, и наконец вырвала конёк, отскакивая к окну, где лунный свет за стеклом освещал сталь лезвия. Она посмотрела на металл. И время замерло. Её сердце не просто ушло в пятки, оно рассыпалось в прах. Это были не олимпийские лезвия последнего поколения. Это были её старые железяки. Те самые, со специфической заточкой и крошечным сколом на втором зубце, которые она потеряла очень давно. Те самые, на которых она тренировалась до кровавых мозолей в детстве. Аделия медленно подняла глаза на Илью. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, его волосы были всклокочены, а вид - совершенно раздавленный. Весь его пафос, вся его броня рухнули, обнажив кровоточащую правду. — Много лет назад… - она начала говорить, и её голос был похож на шелест сухой листвы на ветру, - Тот детский турнир в Новосибирске. Раздевалка, в которой воняло хлоркой и страхом. Мои лезвия лопнули, и я сидела в углу, захлебываясь слезами. Тут какой-то пацан в капюшоне просунул мне лезвия и убежал. Малинин молчал. Его плечи подрагивали, а в воздухе повис запах невысказанного раскаяния. Стены комнаты показались живыми. Резко парень издал звук, что-то промежуточное между всхлипом и смехом. — Я выкупил их у коллекционера в Москве за деньги, на которые можно было купить квартиру. Они были мертвые. Он сорвался на крик, и его слова полетели в нее, как осколки гранаты. — Я взял сталь твоих детских талисманов и переплавил собственные крепления лезвий! Чтобы ты вышла на лед и ощутила ту самую опору, которую когда-то потеряла! А себе… себе я поставил твои старые. На которых, сука, даже двойной прыжок это лотерея.  Аделия стояла, парализованная правдой. Это была цена ее уверенности. Он намеренно сделал все это. — Зачем? - она схватила его за края футболки, зарываясь лицом в его тепло, - Ты же мог выиграть, Илья! — Да нахер мне нужно было это место, если я видел, как ты ломаешься? Как ты причиняешь боль всем вокруг неосторожными словами, просто потому что сомневаешься в себе настолько, что страшно сделать вздох? - прошептал он, и его голос вибрировал от сдерживаемых слез, - Я хотел, чтобы ты снова стала тем фениксом, в которого я влюбился лет восемь назад в детской раздевалке.  Малинин медленно забрал у нее конек. Его пальцы на мгновение коснулись ее кожи, холодные, как лед, который он так ненавидел в тот момент. — Уходи, Аделия, - сказал блондин, отворачиваясь к окну, - Завтра ты выйдешь на лед и выиграешь. Но между нами… теперь стоит это стальное распятие. Я не могу смотреть на тебя и не видеть своей собственной гибели, а ты не можешь смотреть на меня и не чувствовать вины. Девушка хотела возразить, хотела крикнуть, что это не так, что его чувства взаимны, но слова застряли в горле горьким комом. Она видела его сгорбленную спину, на которой будто ржавой заточкой было вырезано «USA», видела, как он сжимает подоконник. Жертва была слишком велика. Аделия попятилась к двери. В комнате снова воцарились вишневые волны неонового цвета, но теперь они казались не цветом страсти, а цветом запекшейся крови. Она вышла в пустой коридор, чувствуя, как за ее спиной раскрываются крылья, выкованные из его разрушенной жизни.

О чем ты? 

Я же люблю тебя.