Часть 7

      Сад у западной стены Золотого города был местом, где само время, казалось, замедляло свой бег, подчиняясь воле Фараона. Здесь не было палящего зноя открытой пустыни; прохладу дарили высокие аркады из белого камня, увитые ползучими лозами с тяжелыми, синими гроздьями цветов, которые раскрывались только в сумерках. Воздух был густым, пропитанным ароматом влажной земли, мирры и лотосов, цветущих в узких каналах, прорезающих сад ровными линиями.       Кефер вел Лео за руку. Его огромная ладонь бережно сжимала пальцы юноши, словно тот всё еще был тем хрупким десятилетним мальчиком, который мог раствориться в воздухе от слишком резкого вздоха. Лео шел босиком — он сам так захотел, желая чувствовать ступнями прохладу каменных плит и мягкость мха, пробивающегося в стыках. — Этот сад… — начал юный фараон, и его голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Он почти такой же. Только деревья стали намного выше.       Кефер остановился у раскидистой акации, чья крона создавала глубокую, бархатистую тень. — Я не позволял садовникам менять здесь ни одной детали, Амон. Каждое дерево, каждый куст были посажены при тебе. Я поливал их своей магией в самые засушливые годы, лишь бы они не засохли. Они были единственными живыми свидетелями того, что ты существовал.       Лео подошел к дереву и приложил ладонь к его шершавой коре. Под закрытыми веками вспыхнули яркие, болезненно-четкие кадры. Вот он, маленький и звонко смеющийся, пытается залезть на нижнюю ветку, а Кефер, еще не знающий тяжести короны Фараона, стоит внизу, готовый подхватить его в любой момент. — Здесь было что-то еще, — пробормотал мальчик, хмурясь. — Под корнями. Отец, ты помнишь? Перед тем, как начался тот последний поход на черные земли…       Правитель медленно кивнул. Его глаза подернулись дымкой воспоминаний. — Ты сказал, что хочешь оставить здесь часть себя, чтобы я всегда мог тебя найти, если мы потеряемся в песках.       Лео опустился на колени прямо в мягкую землю у основания акации. Его пальцы, всё еще хранящие тепло золотого песка арены, начали осторожно разгребать почву. Кефер опустился рядом, его доспехи негромко лязгнули, нарушая тишину сада. Он не помогал, понимая, что этот путь парнишка должен пройти сам — путь назад, к своей истинной сути.       Спустя несколько минут ногти Лео наткнулись на что-то твердое. Он задышал чаще. Осторожно очистив предмет от земли, он извлек на свет небольшую шкатулку из темного кедра, окованную потускневшим от времени серебром. На крышке всё еще был виден личный знак принца — сокол, держащий в когтях цветок лотоса.       Шкатулка была запечатана древним заклинанием, которое мог снять только тот, чья кровь и мана соответствовали печати. Юный принц просто коснулся замка, и серебро вспыхнуло мягким голубым светом, признавая хозяина. Крышка со скрипом откинулась.       Внутри не было ни золота, ни драгоценных камней. Там лежал маленький, искусно выточенный из кости кинжал — первая тренировочная игрушка Амона, — засохший цветок, превратившийся в пыль, и небольшой амулет в виде глаза, сделанный из простого фаянса.       Лео взял амулет в руки, и его плечи задрожали. — Я помню этот день… Я спрятал их здесь, потому что боялся. Боялся, что если я уйду с тобой на войну, я забуду, каково это — быть просто мальчиком. Каково это — не бояться теней.       Золотой фараон притянул его к себе, обнимая за плечи. Парнишка, не раздумывая, прильнул к нему, пряча лицо на груди отца. Весь тот холод, всё то одиночество, которое он испытывал в доме Уолкеров, под ударами ремня, под ледяными взглядами людей, которые считали его «чужим», — всё это теперь выходило наружу через горькие, исцеляющие слезы. — Отец, почему это случилось? — всхлипнул Лео. — Почему я должен был умереть? Почему я оказался там, на Земле, среди людей, которые не могли меня любить?       Кефер крепче прижал его к себе, целуя в макушку. В его голосе звучала непоколебимая мощь. — Судьба — жестокий ткач, Амон. Но даже она совершает ошибки. Возможно, Око Ра решило, что мир людей нуждается в твоем сердце. А возможно… возможно, это было испытание для меня. Чтобы я понял, что ни одна корона, ни одна победа не стоят одного твоего вздоха.       Лео поднял голову, его глаза были красными от слез, но в них светилась та самая лукавая искра, которую Кефер так любил. — Ты стал слишком серьезным, папа. Раньше ты шутил чаще.       Сын Ра слабо улыбнулся, вытирая большим пальцем слезу с щеки сына. — У меня не было повода для смеха шестьсот лет. Но теперь… теперь у меня есть ты. И если ты хочешь, чтобы я снова стал тем, кто прыгает с тобой по дюнам, я попробую.       Лео ластился к его руке, закрывая глаза от удовольствия. Чувство безопасности, которое дарил Кефер, было абсолютным. Здесь, в этом саду, он окончательно понял, что его земная жизнь была лишь длинным, страшным сном. Настоящая жизнь начиналась сейчас. Он достал из шкатулки костяной кинжал и протянул его Кеферу. — Научи меня снова. Не как Последнего Фараона. А как своего сына. Научи меня тому движению, которое я тогда не успел закончить.       Золотой фараон взял кинжал, и на мгновение его лицо осветилось такой радостью, что даже тени в саду, казалось, отступили. — С удовольствием, мой маленький принц. С огромным удовольствием.       Они провели в саду всю ночь. Под светом луны Кефер показывал мальчику старые приемы, а Лео, смеясь, добавлял в них свою новую силу управления песком. Это была тренировка любви, а не войны.       Когда первые лучи Ра начали окрашивать небо в розовый цвет, принц уснул прямо на траве, положив голову на колени Кеферу. Фараон сидел неподвижно, перебирая пальцами волосы сына и глядя на просыпающийся город. Он знал, что впереди — Эксатон, битвы и опасности. Но сейчас, в этот предрассветный час, он был просто отцом, который наконец-то обрел мир в своей душе.       Лео прошептал что-то во сне — какое-то старое имя или шутку из прошлого. Кефер улыбнулся. — Я здесь, Амон. Я больше никуда не уйду.