Часть 17

      Золотой город погрузился в необычайное, почти пугающее предвкушение. Слухи о «великом перерождении» Амона из ледяного воина обратно в озорного принца разлетелись по казармам и площадям быстрее, чем весть о победе над Эксатоном. Учителя Академии, во главе с Хапу, чувствовали, что над ними сгущаются тучи, но на этот раз это были не тучи гнева, а тучи безудержного, искрометного веселья.       Наследник не просто вернулся к своим шуткам — он решил возвести их в ранг абсолютного искусства. После того как наставники пытались сломать его дух, навязав ему чужую, холодную роль, юноша понял: его смех — это не слабость, это его щит и его самый мощный инструмент влияния. И Кефер, видя, как в глазах сына снова зажегся тот самый свет, решил не просто стоять в стороне, а стать главным архитектором этого грандиозного «урока». — Папа, — шептал Амон, склонившись над картой Академии в тронном зале поздно ночью, — если мы сделаем это одновременно, они не поймут, откуда пришел удар. Ты возьмешь на себя акустику, а я займусь… текстурами.       Кефер, могучий Фараон, чье имя заставляло трепетать врагов, сейчас с заговорщицким видом изучал план вентиляции и магических узлов тренировочного плаца. — Текстуры, Амон? Ты уверен, что розовый цвет подходит для доспехов Высшего Совета? — Розовый с блестками, папа. Это подчеркнет их «серьезность», — хихикнул, потираясь щекой о плечо отца. — Они хотели, чтобы я стал взрослым. Что ж, я покажу им, что настоящий взрослый — это тот, кто может позволить себе быть любым.       Наступил день Итогового Смотра. Это было самое торжественное событие года, на которое собирались все высокопоставленные лица Египтуса. Наставники Академии выстроились в ряд, облаченные в свои самые парадные, тяжелые и невероятно скучные серые доспехи. Хапу стоял в центре, выпятив грудь, готовясь произнести речь о «железной дисциплине и незыблемых традициях».       Кефер восседал на троне, установленном на возвышении. Его лицо было непроницаемым, но те, кто знал Фараона близко, могли заметить, как мелко дрожат его пальцы, сжимающие подлокотники. Рядом с ним, на почетном месте, сидел Амон. Он выглядел идеально: прямая спина, торжественный взгляд, руки на коленях. Он воплощал собой тот самый идеал, который так требовали учителя. — Граждане Золотого города! — начал Хапу, его голос гремел над плацем. — Сегодня мы чествуем дисциплину, которая делает нас сильными. Мы чествуем порядок, который…       В этот момент Принц едва заметно шевельнул мизинцем.       Первым делом изменился звук. Голос Хапу внезапно потерял свой баритон. Каждое слово, вылетавшее из его уст, начало звучать так, будто он наглотался гелия. — …который дела-а-ает на-а-ас сильными-и-и! — пискнул генерал       Он замер, округлив глаза. По трибунам пролетел первый смешок. Наставник откашлялся и попробовал снова: — Я требую тишины-ы-ы! — его голос перешел в ультразвуковой свист, от которого у стражников заложило уши.       Золотой фараон приложил ладонь к лицу, делая вид, что он глубоко возмущен, но на самом деле он едва сдерживал стон смеха, чувствуя, как Амон под столом нежно сжимает его руку, делясь своим восторгом.       Но это было только начало. Кефер незаметно коснулся магического кристалла на своем троне.       Тяжелые, пафосные серые доспехи наставников начали… таять. Нет, они не исчезли, они начали менять структуру. Металл превратился в яркую, пушистую ткань. Секунда — и весь Высший Совет учителей стоял перед изумленной толпой в кигуруми в форме различных животных. Хапу достался костюм розового фламинго с длинной шеей, торчащей из шлема. Другие учителя превратились в панд, крокодилов и разноцветных единорогов. — Это что такое?! — закричал генерал-фламинго, пытаясь выхватить меч, но вместо клинка в его руке оказался гигантский леденец на палочке.       Толпа взорвалась хохотом. Кадеты падали на песок, задыхаясь от смеха. Даже суровые воины Золотого легиона не могли сдержаться, глядя на своих наставников-единорогов.       Принц встал со своего места. Он медленно спустился на плац. Каждое его движение было преисполнено того самого достоинства, о котором они просили, но теперь это была ирония, доведенная до совершенства. Он подошел к Хапу. — Наставник, — произнес Амон, и его голос, магически усиленный, перекрыл шум. — Вы говорили, что дисциплина — это порядок. Но истинный порядок в том, чтобы уметь сохранять достоинство, даже если ты выглядишь как птица. Вы просили меня стать серьезным. Но серьезность без любви и юмора — это просто тюрьма для души.       Юноша обернулся к отцу. Фараон встал. Он больше не скрывал улыбки. Он спустился к сыну, и на глазах у всех положил руку ему на шею, притягивая к себе. — Сегодняшний урок окончен, — объявил Кефер. — И этот урок преподал вам мой сын. Сила Египтуса не в холодном металле, а в том, что мы — семья. В том, что мы живые.       Амон ластился к отцу, чувствуя невероятный прилив счастья. Он видел, как его товарищи-кадеты подбегают к ним, как меняется атмосфера в Академии. Жестокость, которую он проявлял в те дни, когда «был серьезным», окончательно испарилась, оставив место для истинного авторитета — авторитета лидера, которого любят, а не боятся.       Вечер после «Великого Превращения» был тихим. Они снова были вдвоем в покоях Кефера. Наследник, совершенно измотанный магическим всплеском, лежал на диване, положив голову на колени отца . Тот медленно расчесывал его волосы гребнем из слоновой кости. — Хапу никогда мне этого не простит, папа, — пробормотал Амон, щурясь от удовольствия. — О, он простит, — Кефер усмехнулся. — Особенно после того, как я назначил ему премию за «инновационный подход к камуфляжу». Знаешь, Амон, я давно не видел свой народ таким… единым. Ты подарил им не просто шутку, ты подарил им облегчение.       Парень приподнялся и посмотрел в глаза отца. — Я просто не хотел, чтобы кто-то еще чувствовал то, что чувствовал я, когда на меня давили. Я хотел показать им, что ты… что ты любишь меня любым. И что ты сам — не просто золотая статуя.       Золотой фараон отложил гребень и притянул сына к себе, заключая в объятия. — Я — это ты, Амон. Твой смех — это мое дыхание. Если учителя еще раз посмеют сказать тебе о «недостаточной серьезности», напомни им о фламинго.       Амон рассмеялся, обнимая отца за шею. — Обещаю, папа.       В эту ночь Золотой город спал спокойно. В Академии больше не было ледяной тишины. Наставники, хоть и ворчали, стали человечнее. А Принц Амон… он стал легендой. Принцем, который победил серьезность с помощью любви и одной очень большой розовой птицы.       Юноша засыпал в руках Кефера, чувствуя себя в полной безопасности. Он знал, что завтра будут новые уроки, новые битвы и новые шалости. Но главное он уже знал: его дом — это не стены дворца, а сердце его отца, где всегда есть место для маленького, озорного и бесконечно любимого принца.