Часть 16

      Стены Академии, обычно оглашаемые звонким смехом или шутливыми перепалками, внезапно погрузились в ледяное безмолвие. Золотой песок на тренировочном поле перестал танцевать. Теперь он лежал ровным, тяжелым пластом, словно придавленный невидимым прессом.       Всё началось с заседания Высшего Совета учителей. Наставники, измученные «поющими щитами» и «сахарной ватой», вызвали Амона на ковер. Старый Хапу, всё еще вздрагивающий при виде любых носков, грохнул кулаком по столу. — Довольно! — кричал он. — Ты — наследник престола! Ты — будущий Фараон! Твоя ребячливость оскорбляет величие Египтуса. Нам не нужен шут, нам нужен стратег. Нам нужен холодный, расчетливый правитель, который знает цену дисциплине. Стань наконец взрослым, Амон. Стань серьезным, или ты никогда не возглавишь это воинство!       Парень стоял перед ними, опустив голову. Слова о том, что он «оскорбляет величие», ударили в самое больное. В его сознании еще были живы упреки Уолкеров, которые твердили, что он — ошибка, которую нужно исправить жесткостью. — Хорошо, — тихо произнес принц. Его голос вдруг потерял мальчишескую звонкость, став глубоким и ровным, как гул далекого грома. — Если вы хотите видеть во мне только Фараона… вы его увидите.       На следующее утро Академия не узнала Амона.       Он пришел на плац первым. На нем не было кадетской формы — он надел черненые доспехи, которые подчеркивали его рост и новую, пугающую мощь. Его лицо превратилось в неподвижную маску из темного золота. В глазах больше не плясали чертики — там горело холодное, беспощадное пламя древнего солнца.       Когда выпускная группа вышла на тренировку, Амон не поздоровался ни с кем. — В строй, — бросил он Сету-младшему.       Одно это слово заставило здоровяка вздрогнуть. В голосе Амона была такая тяжесть, что воздух вокруг него стал густым, как смола.       Наставник Хапу, потирая руки, скомандовал начало спаррингов. — Амон, покажи нам серьезный подход!       Наследник вышел в круг. Против него выставили троих лучших выпускников. Раньше он бы превратил их мечи в цветы или заставил их доспехи щекотать владельцев. Теперь он просто поднял руку. Песок взметнулся не вихрем, а плотной, острой как бритва стеной. Амон двигался с пугающей эффективностью. Он не шутил, не уворачивался с изяществом танцора. Он шел напролом, как живой таран. Его удары были скупыми, жесткими и абсолютно точными.       Но наставники быстро осознали странную вещь. Юноша стал «жестоким», но это была жестокость… совершенства. Он не нанес противникам ни единой царапины. Он не унизил их словом. Он просто… подавлял их волю.       Когда Сет-младший попытался провести атаку, Амон просто посмотрел на него. Его аура расширилась, накрывая противника куполом такой плотной магии, что Сет почувствовал себя муравьем под сапогом бога. У него подкосились ноги, дыхание перехватило. Парень не ударил его. Он просто остановил свой меч в миллиметре от его горла.       В глазах Принца не было злости. Там была пустота. И эта пустота пугала воинов больше, чем любая рана. — Ты мертв, — холодно произнес Амон. — Встань и продолжай.       К концу дня вся группа была доведена до полного истощения. Но не физического — морального. Юноша не калечил их тела, он калечил их уверенность в себе, просто показывая пропасть между ними. Он стал безупречным солдатом, лишенным души.       Наставники были в тупике. Они получили то, что просили — идеального воина. Но этот воин больше не улыбался. Он не спорил. Он выполнял приказы с такой ледяной точностью, что Хапу начал ловить себя на мысли: ему не хватает поющих щитов.       Кефер почувствовал перемену еще в тронном зале. Амон зашел туда, чтобы доложить об успехах. Он шел чеканным шагом, его спина была прямой, как струна. — Мой Фараон, — Наследник склонил голову в идеальном, но безжизненном поклоне. — Академия закончила дневной цикл. Отклонений нет.       Золотой фараон вскочил с трона. — Амон? Что с тобой? Где твой смех? Где твой «брейк-данс»?       Юноша поднял взгляд. Золото его глаз было холодным, как лед Дуата. — Совет учителей указал мне на мою незрелость, отец. Я принял их наставления. Шутки мешают дисциплине. Дисциплина ведет к победе. Я готов к войне.       Кефер почувствовал, как сердце сжалось от ужаса. Перед ним стоял не его сын, а совершенное оружие, которым он сам когда-то хотел видеть своего ребенка — Уйди, — глухо сказал Золотой фараон. — Иди в свои покои.       Когда Амон ушел, Кефер вызвал Хапу. Разговор был коротким и страшным. — Разве я просил вас сделать его взрослым? — Правитель навис над старым учителем, его аура вибрировала от ярости. — Вы убили в нем жизнь! Вы заставили его вспомнить, как на Земле из него выбивали радость! Если он не вернется в прежнее состояние, я лично разжалую каждого из вас в простые чистильщики конюшен!       Вечером Кефер, не снимая доспехов, зашел в покои сына. Юноша сидел у окна, глядя на звезды. Его поза была идеальной, напряженной. Он не обернулся. — Амон, — тихо позвал Кефер. — Да, отец. Есть распоряжения?       Фараон подошел сзади и просто положил руки ему на плечи. Он почувствовал, как под пальцами перекатываются каменные мышцы. Амон был натянут, как тетива лука. — Прекрати это, — прошептал Кефер. — Вернись ко мне.       Принц вздрогнул. Его маска «серьезного Фараона» на мгновение дала трещину. — Но они сказали… они сказали, что я позорю тебя. Что я должен быть жестким, чтобы меня уважали. — Тот, кто требует от тебя отказаться от света, чтобы править тенью, не понимает сути власти, — Золотой фараон развернул сына к себе. — Я полюбил тебя не за то, что ты умеешь убивать. Я полюбил тебя за то, что ты умеешь смеяться после всего, что с тобой сделали. Твоя сила — в твоем сердце, Амон. Не в твоей жестокости.       Амон посмотрел на отца, и холод в его глазах начал медленно таять. Он увидел в глазах Кефера не Фараона, а человека, который готов сжечь весь мир, лишь бы увидеть улыбку своего ребенка.       В следующую секунду вся «взрослость» и «жесткость» осыпались с юношы, как сухая чешуя. Он издал нечленораздельный звук, похожий на всхлип, и буквально рухнул в объятия Кефера. Его руки судорожно вцепились в плащ отца, а лицо уткнулось в его шею. — Папа… — прохрипел он. — Это было так трудно. Я так старался быть тем, кого они хотят видеть. Но мне казалось, что я снова там… в том доме… где нельзя быть собой.       Правитель подхватил его, прижимая к себе так крепко, что казалось, их доспехи станут единым целым. Он сел на кровать, не выпуская сына из рук. Амон снова ластился к нему, доверчиво притираясь щекой к его груди, ища защиты от собственных демонов «серьезности». — Прости меня, — шептал Кефер, поглаживая ребенка по спине. — Прости, что позволил им давить на тебя. Больше никогда. Пусть они хоть все покроются песком с головы до ног, ты будешь смеяться, когда захочешь.       Парень затих, его дыхание выровнялось. — Значит… завтра я могу превратить все их мечи в резиновых уточек? — пробормотал он, уже засыпая от эмоционального истощения.       Отец слабо улыбнулся, целуя сына в висок. — В самых больших и пищащих уточек, которых когда-либо видел этот мир, Амон. Я сам помогу тебе с заклинанием.

***

      На следующее утро наставник Хапу зашел в зал тренировок с опаской.Он ожидал увидеть ледяного убийцу в черных доспехах. Но вместо этого он увидел Амона, который сидел на перекладине под потолком и жонглировал… завтраками всех наставников, превращая их в воздухе в разноцветные мячики. — Доброе утро, Хапу! — крикнул он, и в его глазах снова плясали те самые чертики, которые были бальзамом на душу Кефера. — У вас сегодня очень… прыгучий омлет!       Генерал вздохнул, поймал один «мячик», который тут же превратился обратно в горячий бутерброд, и… улыбнулся. — С возвращением, Ваше Высочество. Кажется, мы всё-таки предпочитаем вас в качестве шутника. А на балконе дворца стоял Золотой фараон. Он видел всё это и впервые за последние дни дышал полной грудью. Его сын был дома. Не Фараон, не оружие, а Амон. Мальчик, чей смех был важнее всех побед в мире.