Часть 24

      Золотой песок Египтуса сегодня казался еще ярче, чем обычно. Прошло ещё полгода с тех пор, как Амон окончательно вернулся домой, сбросив оковы земного обличья. Но чем ближе подходила дата, которую Лео Уолкер в своей прошлой жизни называл «днем рождения», тем сильнее в его глазах гасли привычные искры озорства.       Амон грустил. Он бродил по залам дворца, касаясь пальцами прохладных барельефов, и чувствовал странную пустоту. В древних хрониках, которые Ра и Кефер изучали ночами, на месте даты его рождения зиял след от огня — Эксатон в своей ярости когда-то приказал сжечь все записи, касающиеся наследника, чтобы стереть саму память о его существовании. Земной календарь с его цифрами и месяцами остался в другом мире, за недосягаемой пеленой.       Золотой фараон видел эту тень на лице сына. Он чувствовал его тоску, как свою собственную. Его сердце разрывалось: Фараон, правящий мирами, не мог дать своему ребенку самого простого — дня, когда можно было бы сказать: «В этот день ты пришел к нам».       Верховный сидел в своих покоях, окруженный сиянием сотен солнц, и его мудрые глаза были полны печали. Творец видел, как Принц затихает, как он подолгу смотрит на горизонт, словно ища там потерянную точку отсчета. — Мы должны что-то сделать, Кефер, — голос Ра прозвучал как мягкий раскат грома. — Мы не можем позволить его свету угаснуть из-за утраченных свитков. — Но когда, отец? — сжал кулаки. — Я не помню точного расположения звезд в ту ночь. Прошло шестьсот лет боли...       В этот момент в залу вошел Амон. Он выглядел усталым, но в его взгляде вдруг вспыхнула решимость, которую Правитель видел в тот день на тренировочной арене. — Не ищите в свитках то, чего там нет, — тихо, но твердо произнес Наследник.       Он подошел к окну, глядя на тренировочное поле, где когда-то, будучи Лео Уолкером, он впервые исполнил «Шаг заходящего солнца». — Моя жизнь не началась с даты на пергаменте, — юноша обернулся к отцу и деду. — Она началась, когда я снова почувствовал твой взгляд на себе, папа. Когда я нанес тот удар Гиксосу, и ты посмотрел на меня так, будто увидел чудо. Именно в тот день Лео Уолкер стал Амоном. Для меня... мой день рождения — сегодня.       Слова Амона повисли в воздухе, как золотая пыль. Золотой фараон почувствовал, как к горлу подкатил ком. Этот мальчик, его мудрый, израненный и всё же бесконечно светлый мальчик, сам нашел выход из тупика. — Сегодня, — прошептал Кефер. — Значит, сегодня будет День Солнечного Луча.       Подготовка началась мгновенно. Золотое воинство, узнав о решении Принца, пришло в движение. Это был не приказ Фараона — это был порыв сердец. Каждый из них помнил тот день на арене, когда в неуклюжем подростке с Земли вдруг проснулась грация древнего бога.       К вечеру главная зала дворца преобразилась. Она не была просто украшена — она светилась изнутри. Повсюду были расставлены чаши с благовониями, чей дым сплетался в причудливые фигуры соколов и львов. Весь пол был усыпан лепестками лотоса, которые светились мягким голубым светом.       Амон, ничего не подозревая, шел по коридору, когда двери залы распахнулись. — С Днем Солнечного Луча, Принц! — громовой голос Аписа заставил стены вздрогнуть.       Юноша замер на пороге. Перед ним стояло всё Золотое воинство. Гор в своем величественном шлеме, Нейт с сияющим луком, Гиксос, опирающийся на копье и широко улыбающийся, Рамзес, Каа, Апис и даже Осирис, чей взгляд сегодня был теплее обычного.       Амон почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он привык к битвам, привык к опасности, но к такой лавине искренней любви он не был готов.       Творец вышел вперед первым. Он больше не был просто Верховным Богом — он был Дедушкой. В его руках покоился артефакт, от которого исходило нежное, пульсирующее сияние. Это была Сфера Памяти. — Амон, — голос Ра вибрировал от нежности. — Когда ты исчез, я собирал твой смех по крупицам. Каждое твое «ха-ха» над неудачной шуткой наставников, каждый твой восторженный выдох при виде первого полета сокола... Я хранил это в своем сердце шесть веков. Сегодня я возвращаю это тебе.       Верховный коснулся сферы, и по залу разнеслись звуки. Это был звонкий, чистый детский смех. Смех маленького Амона, который когда-то наполнял эти стены до того, как пришла тьма. Принц слушал, и по его щекам потекли слезы. Он узнавал этот смех — не ушами, а самой душой. Сфера проецировала в воздухе маленькие, золотистые картинки: вот он, совсем крохотный, тянет руки к солнечному зайчику; вот он пытается оседлать Аписа, а тот добродушно фыркает. — Спасибо, дедушка... — прошептал он, прижимая сферу к груди.       Затем вперед вышел Кефер. Фараон выглядел взволнованным больше, чем перед решающей битвой. В его руках был сверток, завернутый в пурпурный шелк.       — Сын, — Правитель сглотнул. — Шестьсот лет назад я совершил ошибку. Я хотел, чтобы ты был идеальным воином. Я считал, что музыка и праздность только мешают дисциплине. Я отобрал у тебя это... считая занятие глупым.       Кефер развернул шелк. На его ладони лежала старинная губная гармошка, сделанная из небесного серебра и украшенная лазуритом. Она была потертой — мальчик когда-то не выпускал её из рук. — Я сохранил её, — продолжал Кефер, и его голос дрогнул. — Все эти годы она лежала в моей сокровищнице как символ моего раскаяния. Я запретил тебе играть, потому что хотел, чтобы ты повзрослел слишком быстро. Но сегодня я прошу тебя: играй. Играй так громко, как хочешь. Наполняй этот дворец любыми звуками, кроме тишины.       Амон дрожащими руками взял гармошку. Он поднес её к губам, и по залу потекла мелодия. Она была простой, немного неумелой — пальцы и губы вспоминали старый навык, — но в этой музыке было столько жизни, столько прощения и радости, что воины Золотого войска склонили головы. Гиксос вытирал глаза тыльной стороной ладони, а Нейт улыбалась, глядя на сияющего Принца.       — Празднуем! — объявил Творец, и зал наполнился светом.       Это был не официальный прием. Это был настоящий пир семьи. Юный Фараон сидел между Кефером и Ра, и впервые за долгое время он не чувствовал себя «последним». Он был первым. Первым, кто вернулся. Первым, кто научил богов плакать от счастья.       Гиксос подошел к нему, приобняв за плечи. — Знаешь, Амон, когда ты тогда на арене подбил мою ногу... я подумал: «Откуда у этого парня столько наглости?». А теперь я вижу — это не наглость. Это свет. И я рад, что ты вернулся, чтобы снова подбивать мне ноги.       Парень рассмеялся, и этот смех слился со звуками Сферы Памяти. Больше не было Лео Уолкера и Амона как двух разных личностей. Был один юноша, который мудро рассудил, что рождение — это не дата в календаре, а момент, когда ты понимаешь, что тебя любят.       Они сидели до поздней ночи. Амон играл на гармошке, Ра рассказывал истории о сотворении мира, а Кефер просто смотрел на сына, не в силах отвести взгляд. В ту ночь Золотой город не спал. Все его жители видели, как над дворцом сияет Око Ра — не грозным оком судьи, а ласковым светом утреннего солнца.       Принц засыпал в ту ночь, сжимая в одной руке Сферу Памяти, а в другой — гармошку. Он знал, что завтра будут новые тренировки, новые обязанности и, возможно, новые битвы. Но теперь у него был «Шаг заходящего солнца» — его день, его точка опоры.       Он был Амоном. Он был дома. И его День Солнечного Луча теперь навсегда был вписан в саму вечность Египтуса золотыми нитями любви.