Часть 25

      Ветер в горах Куллун не был похож на ласковый бриз Золотого города. Он был резким, холодным и колючим, пропитанным запахом кремня и древнего камня. Здесь, среди острых пиков, вгрызающихся в серое небо, Эксатон строил свое новое пристанище. Это не была Темная Пирамида — это был город, высеченный прямо в скалах, суровый и честный в своей наготе.       Но по ночам, когда стихал шум кирок и молотов, стены этого города начинали шептать. Они шептали голосами тех, кого бывший Темный фараон предал, и тех, кого он потерял.       Эксатон сидел на краю обрыва, глядя на колышущееся море тьмы внизу. Его доспехи были покрыты пылью, а в глазах застыла смертельная усталость. Кошмары преследовали его. Он видел во сне не свои поражения, а лицо Кефера, искаженное болью, и маленького Амона, исчезающего в вихре песка. Вина была единственным врагом, которого бывший Темный мог победить мечом.       Внезапно воздух за его спиной завибрировал. Это не был резкий всплеск портала — это было мягкое, почти музыкальное свечение. Эксатон не обернулся. Он узнал этот свет. Он чувствовал его через ту самую тонкую, едва живую нить крови, которая связывала их род. — Ты пришел, чтобы убедиться, что я не замышляю новый поход, Амон? — глухо спросил Эксатон, не оборачиваясь. — Я пришел, потому что ты звал, дядя, — Принц подошел ближе и присел рядом на холодный камень. На нем не было парадных одежд, только простая туника и легкий кожаный жилет. — Не голосом, нет. Твоя магия кричит так громко, что я не мог спать в своем золотом дворце.       Бывший Темный наконец посмотрел на племянника. Его лицо, лишенное шлема, выглядело осунувшимся. — Здесь трудно строить, Амон. Камень сопротивляется. Тень сопротивляется. Мои люди... они привыкли только разрушать. Мы не знаем, как создавать.       Амон посмотрел на строительную площадку внизу. Там, на самом высоком выступе, начиналось основание какого-то сооружения. Громадные глыбы лежали в беспорядке, словно брошенные великаном. — Ты хочешь построить маяк? — догадался юноша. — Ориентир, — Эксатон сжал кулаки. — Чтобы те, кто потерялся в этих горах, могли найти путь. Но огонь не горит в этой пустоте. Мой огонь — черный, он не дает света.       Наследник встал и протянул руку дяде. — Потому что ты пытаешься строить из боли. А нужно — из надежды. Давай, я помогу тебе. Не как Принц, а как твой племянник. Мы оба знаем, каково это — быть «чужим». Ты — в своем изгнании, я — в своем мире людей. Мы оба — тени, которые ищут свое солнце.       Весь остаток ночи они работали вместе. Это было удивительное зрелище: падший Фараон, чьи руки привыкли к крови, и золотой юноша, чей свет был ярче звезд. Эксатон поднимал невероятные глыбы с помощью своей темной энергии, а Амон направлял их, сплавляя камень солнечным плазменным пламенем Ока Ра. Они почти не говорили, но в каждом движении, в каждой поддержке рождалось нечто новое — понимание. — Ты ведь ненавидел меня, когда я был Лео? — вдруг спросил Принц, когда они устанавливали венец маяка.       Бывший Темный Владыка замер, удерживая тяжелый монолит. — Я ненавидел твою чистоту. Она напоминала мне о том, что я потерял в себе. Ты был напоминанием о Кефере, о его праведности, которая всегда меня душила. Но там, на Земле, я видел, как ты одинок. И я понял, что мы похожи. Мы оба — ошибки в чьих-то планах. — Мы не ошибки, — Амон коснулся руки дяди. — Мы просто другие грани одного и того же света.       В этот момент маяк был завершен. Но он оставался темным. Эксатон опустил руки, глядя на дело своих рук с горечью. — Он мертв. В нем нет искры. — Искру даем мы, — Парень достал ту самую Сферу Памяти, которую подарил ему Ра, и выделил из неё одну-единственную частицу — ту, где он впервые рассмеялся, когда Эксатон (тогда еще просто дядя) подарил ему деревянного соколика. — Смотри.       Он вложил искру в сердце маяка. И сооружение вспыхнуло. Но это не был ослепительный золотой свет. Это был мягкий, сумеречный огонь — смесь золота и фиолета, который прорезал тьму гор, не ослепляя, а указывая дорогу. — Красиво... — прошептал дядя Эксатон. — Очень, — раздался голос из тени.       Оба вздрогнули и обернулись. Из-за скалы медленно вышел Кефер. Его плащ был запылен — он тайно следовал за сыном от самых границ, боясь вмешаться, боясь разрушить ту хрупкую магию, что творилась между его самыми близкими людьми.       Эксатон мгновенно напрягся, его рука инстинктивно дернулась к месту, где обычно висел меч. Но Золотой фараон поднял пустые руки. Его взгляд был направлен не на брата, а на маяк, а затем — на Амона. — Я видел, как вы работали, — голос Кефера был полон тихой боли и восхищения. — Я столетиями пытался заставить тебя созидать силой или убеждением, Эксатон. А он... он просто попросил тебя помочь.       Правитель сделал шаг вперед, вступая в круг света маяка. Бывший Темный не отступил, но его плечи оставались напряженными. — Ты пришел забрать его? — спросил Эксатон. — Я пришел поблагодарить тебя, — младший брат посмотрел в глаза старшего брата. — За то, что ты не прогнал его. За то, что ты позволил ему увидеть в тебе то, что я сам почти забыл. Брат... этот свет маяка — это мы. В нем есть частица нас обоих.       Амон видел, как между братьями натягивается невидимая нить. Он чувствовал, что еще одно слово — и они либо обнимутся, либо разойдутся навсегда. — Я замерз, — вдруг громко сказал Наследник, картинно поежившись. — И я ужасно голоден. Неужели великие Фараоны Египтуса не могут развести простой костер для своего племянника и сына?       Кефер и Эксатон переглянулись. Напряжение лопнуло, сменившись странным, почти неловким чувством. Через полчаса в небольшой нише под маяком весело потрескивал огонь. Золотой достал дорожные припасы, а бывший Темный принес горные травы для чая.       Они сидели у огня — три поколения, три судьбы, разорванные войной и сшитые заново светом одного мальчика. — Знаешь, Кефер, — Эксатон помешивал угли своим сломанным клинком, — он наглее тебя. Он не спрашивает разрешения. Он просто приходит и меняет твой мир. — Это правда, — Кефер улыбнулся, глядя, как сын уплетает лепешки. — Он — самое непредсказуемое, что случалось с Египтусом со времен сотворения.       Они говорили долго. Не о битвах, не о предательствах. Они говорили о детстве, о Ра, о том, какими они были до того, как золото и тень разделили их. Юноша слушал их голоса, и его сердце наконец-то перестало ныть. Он видел, как Эксатон впервые за вечер расслабил плечи, и как в глазах отца исчез вечный страх за будущее.       Ночь брала свое. Эмоциональное истощение последних дней и тяжелая физическая работа на маяке сделали свое дело. Голова Амона начала клониться к плечу. Он пытался бороться со сном, но тепло костра и мерный рокот голосов отца и дяди были сильнее.       В какой-то момент Кефер почувствовал, как сыг мягко опустился ему на колено. Почти одновременно Эксатон ощутил, как ноги племянника коснулись его бедра. Юноша устроился между ними, окончательно связывая их своими телами.       Братья замолчали. Тишина была такой глубокой, что слышно было дыхание спящего Амона. Золотой фараон осторожно укрыл сына своим пурпурным плащом. Бывший Темный фараон, поколебавшись мгновение, протянул руку и поправил край плаща со своей стороны, следя, чтобы холодный ветер не коснулся плеча мальчика. — Он спит, — шепнул Кефер. — Он доверяет нам, — так же тихо ответил Эксатон. — Обоим. После всего, что я сделал... он спит здесь, зная, что я не причиню ему вреда. — Он видит в нас то, что мы сами боимся признать, Эксатон. Мы семья. Даже если мы на разных сторонах горизонта.       Правитель посмотрел на брата через спящего сына. — Останься завтра на завтрак. Амон расстроится, если ты исчезнешь до того, как он проснется. Он хотел, чтобы мы... просто посидели вот так.       Старший сын Ра посмотрел на маяк, который теперь уверенно светил в ночи, указывая путь путникам. Затем его взгляд вернулся к племяннику. — Хорошо, Кефер. Я останусь.       В эту ночь горы Куллун видели чудо. Два великих врага, два брата, чей конфликт сотрясал миры, сидели бок о бок у затухающего костра. Между ними, как живой мост, спал Амон. Он не был «последним Фараоном Земли» или «инструментом Ра». Он был просто племянником и сыном, который совершил невозможное — он вернул братьям их кровные узы, омыв их не кровью, а светом созидания.       Над горами вставало солнце — первое солнце нового мира, где тень больше не воевала со светом, а лишь подчеркивала его величие.